Куриный брахман

Жил-был в древнем царстве Адхарапур кшатрий по имени Швапачамукха. Варна его обязывала быть воином — защищать народ, сражаться с демонами и не жалеть живота за правду. Но Швапачамукха был воином своеобразным. Он считал, что все остальные кшатрии — никчёмные хлюпики, которые не умеют даже меч правильно держать. Сам же он предпочитал воевать хитростью: нанимал за спиной других воинов, а когда начиналась битва, прятался за их спинами. Если враг бежал, Швапачамукха выскакивал с победным кличем и рубил хвосты убегающим лошадям, а потом кричал, что это он обратил врага в бегство. Другие кшатрии его недолюбливали, но боялись, потому что Швапачамукха был мастером клеветы: он мог нажаловаться царю, что такой-то воин трусит, а такой-то ворует из казны.
Однажды во время большого сражения с соседним царством Швапачамукха приказал своим подчинённым атаковать, а сам отсиживался в обозе, поедая лепёшки с топлёным маслом. Когда войско врага прорвало фланг, Швапачамукха первым бросил свой меч и побежал, при этом крича: «Спасайся, кто может! Нас предали!» В результате битва была проиграна, погибло много хороших воинов, а Швапачамукха свалил вину на соседнего кшатрия, которого казнили по ложному обвинению. После этого случая даже самые терпеливые воины отвернулись от него. Царь, правда, не решился наказать Швапачамукху, потому что тот умел плести интриги, но ясно дал понять: воинская дхарма для него закрыта. «Ты не кшатрий, а швапача (собакоед)», — сказал ему один старый генерал и плюнул в сторону.
Обиделся Швапачамукха, но не на себя, а на весь мир. «Раз вы не цените моих воинских талантов, — заявил он, — то я пойду в экономику. Там, говорят, деньги пахнут, а честь никому не нужна». И он ринулся в шрени — те самые гильдии купцов и менял, где заправляли хитрые брахманы и вездесущие вайшьи.
В те времена заправляли финансами объединения купцов — шрени, где крутились огромные деньги, менялы (рупадараки) сидели со счётами, а жадные взгляды сверкали ярче золотых каршапан. Швапачамукха, хоть и был кшатрий, ринулся в эту мутную воду. Он начал с того, что влез в долги, взял займ у местного ростовщика под бешеный процент (вьяджи), а потом пустился в спекуляции: скупал зерно в сезон урожая по дешёвке, хранил в гнилых амбарах, а продавал во время голода по цене, от которой у людей глаза на лоб лезли. Он крутился на шрени, как белка в колесе, менял каршапаны на ракушки каури, каури на серебро, серебро на обещания. Но, как говорится, на каждый хитрый болт найдётся свой ключ: его партнёры по шрени, брахманы-менялы (святоши-митрофаны, которые под рясой прятали счёты), ловко его кинули. Они подсунули ему фальшивые долговые расписки (рнапатра), обвинили в краже из казны (коша) и вышвырнули из шрени с позором.
Остался Швапачамукха без гроша, но с большим опытом финансовых махинаций. И тут его осенило: «А не стать ли мне брахманом? Говорят, они самые умные и их все уважают. К тому же, я уже научился обманывать, а это главное качество любого жреца!» И он подался в аскезу. Нанёс на лоб три полосы из коровьего навоза, нацепил чётки из семечек подсолнуха и начал громко повторять «Ом каршапана-пати-намаха». Простые люди увидели в нём подвижника — ведь кто ещё станет целыми днями сидеть на корточках и перебирать монетки? — и стали приносить ему дары.
Так Швапачамукха стал брахманом. Но брахманство ударило ему в голову сильнее, чем самогон из пальмового вина. Он решил, что раз он теперь «святой», то всё, что он делает, — свято. Особенно его привлекали индюшиные яйца. Кто-то из преданных (не очень умный, но очень богатый) принёс ему в дар корзину огромных яиц индейки. Швапачамукха пришёл в восторг. Он сравнил их с лотосом, заявил, что это — символ непорочного зачатия, и начал проповедовать новое учение:
— Только женщины моего храма святы и непорочны! Они несутся, как индюшки, которые не ведают греха. Их яйца — это прообраз вселенной! Лотос — это ерунда, вот индюшиное яйцо — вот истинный источник жизни!
Он даже построил алтарь из куриного помёта, украсил его перьями и требовал, чтобы все поклонялись этому «святому месту». А тех, кто сомневался, проклинал: «Да будешь ты пересчитывать каршапаны до скончания кальпы!»
И вот однажды мимо проходил Кришна. Он глянул на это действо, прислушался к проповедям Швапачамукхи, и его стошнило. Он протёр свои лотосоподобные глаза и сказал Балараме:
— Ты только посмотри, братец: сравнивать Мой лотос, из которого родился сам Брахма, с куриной клоакой! А этот зелёный холм, где спит святая корова, — приравнять к загаженному курятнику. Это не брахман, это умалишённый, который надышался гуано от своих же индюшек. Пусть теперь век сидит на яйцах и несёт чушь — в наказание за то, что святую корову обменял на птичий грипп.
Сказал — и ушёл, играя на флейте. Но Швапачамукха был настолько поглощён своей новой «святостью», что даже божественную флейту принял за карнавальную дудку. Он решил: «Этот голубой пастух просто завидует моему курятнику. Небось сам не додумался до такого бизнеса».
И Швапачамукха продолжил свою проповедь с утроенной силой. Он объявил, что его индюшка по кличке Сарасвати — это воплощение богини знания, а её яйца — суть ведические мантры. Каждое утро он торжественно высиживал их на гнезде из шрени-отчётов, а потом раздавал преданным в качестве прасада. Те, кто съедал яйцо всмятку, получали «духовное просветление» (и несварение желудка).
Однако настоящие брахманы, которые ещё помнили Веды, стали посмеиваться. Один из них, старый риши по имени Кармабхранга, сказал:
— Друг мой, ты сравнил лотос с куриной клоакой, а святую корову — с загаженным курятником. Знай же: тот, кто путает каустубха с куриным помётом, сам становится частью этого помёта.
Швапачамукха обиделся и проклял старика: «Да превратишься ты в навозного жука!» И — о чудо! — риши тут же уменьшился и уполз в навозную кучу. Преданные Швапачамукхи узрели в этом знак свыше и уверовали ещё сильнее. Они начали строить храм Индюшиного Яйца — купол в форме разбитой скорлупы, алтарь из перьев, а вместо священного огня жгли сухой куриный помёт, от которого по всей округе стоял такой смрад, что даже мухи падали замертво.
Швапачамукха объявил, что отныне все женщины его храма святы и непорочны, потому что они «несутся, как индюшки». Более того, он ввёл новый обет: каждая прихожанка должна в течение месяца высиживать яйцо на своём животе, и тогда она получит освобождение из круговорота рождений (и геморрой). Мужчины же должны были жертвовать по одному мешку каршапан в день, иначе их объявляли «еретиками, осквернителями яйца».
Но тут случилось непредвиденное. В соседней деревне началась эпидемия птичьего гриппа. Индюшки Швапачамукхи одна за другой стали чихать, квохтать и дохнуть. Преданные запаниковали. «Это кара за то, что мы ели яйца всухомятку!» — решили они и начали поститься, сидя на корточках в курятнике.
Швапачамукха, чтобы спасти свой авторитет, объявил, что индюшки не умерли, а «достигли нирваны» и теперь их души переселились в более высокие формы жизни — например, в куриные котлеты. Но тут даже самые преданные усомнились. Один из них, бывший меняла по имени Дханада, сказал:
— Господин, мы вкладывали в ваше учение свои каршапаны, но теперь мы видим, что прибыли нет, а есть только убыток. Простите, но мы выходим из вашей шрени.
И преданные разбежались, как тараканы от утреннего света. Кто-то пошёл работать в настоящий храм, кто-то — на биржу пересчитывать ракушки каури, а кто-то просто запил пальмовое вино и забыл о своих духовных исканиях.
Швапачамукха остался один. Сидит в пустом курятнике, держит на коленях последнюю индюшку (которую назвал Махалакшми) и тихо пересчитывает засохшие яйца. Иногда он слышит звук флейты и кричит в темноту:
— Это ты во всём виноват, голубой пастух! Ты сглазил мой бизнес!
Но ему никто не отвечает. Только ветер шевелит перья на куче помёта, да где-то далеко в лесу играет настоящая музыка.