Скворечник

Вера Павловна потеряла мужа в феврале. В самый конец, когда снег уже начал оседать, но весна ещё не пахла.
Он умер во сне. Сердце. Скорая приехала через сорок минут — в гололёд не могли проехать. Вера сидела рядом с ним всё это время и держала за руку. Рука была ещё тёплой. Потом стала холодной.
Похороны были серыми. Морозными. Все говорили правильные слова: «крепись», «он был хорошим человеком», «царство небесное». Вера кивала. Дома сняла чёрное платье, повесила в шкаф и легла на диван.
С тех пор она почти не вставала.
Дочь приезжала раз в три дня — привозила продукты, мыла полы, уговаривала: «Мама, выйди на улицу, ну хотя бы до магазина». Вера отворачивалась к стене.
— Какая улица? — говорила она. — Там без него всё чужое.
Дочь вздыхала и уезжала.

                ***
Внука звали Дима. Двенадцать лет. Он был похож на деда — те же широкие брови, те же оттопыренные уши, та же привычка грызть ручку, когда о чём-то думает.
Дед любил его без памяти. Брал на рыбалку, учил строгать, рассказывал про войну (не страшную, а смешную — как они с сослуживцами украли у генерала самогонный аппарат). Дима приходил к бабушке с дедом каждые выходные.
После смерти деда мать сказала ему: «С бабушкой будь аккуратнее, она сейчас тяжело». Дима кивнул. Он вообще был серьёзным мальчиком.
В первое воскресенье марта он пришёл к Вере.
Она лежала на диване в халате, волосы нечёсаные, взгляд в потолок.
— Ба, привет, — сказал Дима.
— Привет, — сказала она чужим голосом.
Он постоял. Посмотрел на пустой стул деда, на его тапки, которые до сих пор стояли у порога. Потом выпалил:
— Ба, а давай скворечник сделаем? В школе задали.
Вера медленно повернула голову.
— Какой скворечник, Дима? Я похоронила деда. Видела? Вон фотография в рамке.
Дима посмотрел на фотографию. Дед на ней улыбался, держал в руках огромную щуку.
— Он любил птиц смотреть, — сказал Дима. — Помнишь, он всегда воробьёв подкармливал? Я помню.
Вера замолчала. Дима ждал.
— Зачем тебе я? — спросила она. — Твой папа поможет. Или мама.
— Папа на работе всё время, — сказал Дима. — А мама не умеет. А дедушка... ну, дедушки нет. Ба, ты же одна умеешь. Ты ему доски подавала.
Это была правда. Каждую весну дед мастерил скворечник. Новый. Потому что старые разваливались или их уносили соседские коты. Вера стояла рядом, подавала гвозди, держала линейку, ругалась: «Криво, Кузьмич, криво!». Дед смеялся.
Ни одного скворечника не осталось. Последний сгнил два года назад.
Вера села на диване.
— У нас досок нет, — сказала она.
— А я принёс, — сказал Дима и показал рюкзак.
Там лежали три старые доски. Кривые. С заусенцами. Димка стащил их на стройке за школой.
— Украл? — спросила Вера.
— Позаимствовал, — серьёзно ответил Дима. — Для благого дела.
Вера смотрела на него, на эти доски, на его уши, как у деда. И что-то внутри неё — сухое, примерзшее — треснуло.
— Ладно, — сказала она. — Давай. Только сначала чай.


                ***
Они делали его два воскресенья. Пилили, строгали, сбивали. Скворечник получался страшным. Крыша кривая, леток слишком большой («Ворона залезет», — сказала Вера), доски щерятся.
— У деда красивее было, — вздохнул Дима.
— У деда опыт, — сказала Вера. — А мы с тобой... мы с тобой ученики.
Она забила гвоздь. Мимо. Попала себе по пальцу. Ойкнула. Засмеялась — впервые за два месяца.
Дима посмотрел на неё. Она была красной, взъерошенной, с молотком в руке. Не похожей на бабушку. Похожей на девчонку.
— Ты чего улыбаешься? — спросила она.
— Так, — сказал Дима. — Весна.

                ***
В третье воскресенье они вешали скворечник.
Выбрали берёзу во дворе — старую, раскидистую, с трещиной в стволе. Дед когда-то говорил, что в этой трещине живут муравьи. Вера приставила лестницу.
— Дай я, — сказал Дима.
— Упадёшь, — сказала Вера.
— А ты подержишь.
Он полез. Внизу она держала лестницу худыми, синими от холода руками. Дима прибил скворечник. Плохо, на два гвоздя. Криво.
— Дед бы переделал, — сказал он, слезая.
— Дед бы сказал: «Кривое — значит, своё», — ответила Вера.
Они отошли. Посмотрели. Скворечник висел боком, крыша накренилась. Издалека казалось пьяным.
— Красивый, — сказал Дима.
— Урод, — сказала Вера. — Но родной.
Они стояли рядом, смотрели на это корявое сооружение, и обоим было хорошо. Просто хорошо. Без причины.
                ***
Две недели в скворечнике никто не жил.
Дима прибегал после школы — пусто. Синицы пролетали мимо. Вороны садились на крышу, но внутрь не лезли — видимо, боялись кривизны.
— Ба, он не работает, — сказал Дима. — Может, мы сделали неправильно?
— Подожди, — сказала Вера. — Они бояться будут сначала. А потом привыкнут.
Она сама не верила. Но врать не хотела.
Она выходила каждое утро во двор. Стояла в пальто поверх халата (для соседей — смешное зрелище) и смотрела на скворечник. Воробьи чирикали на заборе. Голуби топтались под ногами. Ручьи бежали по дорожкам — март выдался тёплым, снег таял быстро.
«Кузьмич, — говорила она мысленно, — смотри что мы наваяли. Стыдоба. Ты бы рассмеялся».
Кузьмич не отвечал. Вера вздыхала и уходила в дом.

                ***
Он прилетел в субботу.
Дима примчался из школы — портфель на боку, шапка набекрень, красный, как помидор.
— Ба! — заорал он ещё с калитки. — Ба, он там!
Вера выскочила. Не надела даже тапки — так, в носках, на крыльцо.
Скворец сидел на крыше скворечника. Чёрный, грудастый, с жёлтым клювом. Чистил перья.
— Прилетел, дурачок, — прошептала Вера.
— Тише, — сказал Дима, — спугнёшь.
Они стояли на крыльце, боясь дышать. Скворец наклонил голову, посмотрел на них. Потом — раз, два — нырнул в леток. Высунул голову обратно. Чирикнул.
— Слышишь? — спросил Дима.
— Слышу, — сказала Вера.
Она вдруг заплакала. Негромко, без всхлипов — слёзы просто покатились по щекам. Дима испугался:
— Ба, ты чего?
— Это он, — сказала Вера.
— Кто — он?
— Дед. Прислал. Сказал, что там не пусто.
Дима ничего не понял. Но он обнял бабушку. Она пахла хлебом и старым деревом.
Скворец вылетел, покружил и сел на провода.
Было 5 апреля.

                ***
На следующее утро Вера проснулась в шесть. Сама.
Встала. Сварила кашу. Заварила чай. Вышла во двор.
Скворец сидел на скворечнике. Не один — рядом крутилась скворчиха, серая, меньше размером. Они о чём-то переговаривались — часто, тревожно, будто спорили.
— Ладно, — сказала Вера. — Живите.
Она насыпала хлебных крошек на старую доску. Скворцы не сразу, но спустились.
С того дня Вера выходила кормить птиц каждое утро. Сначала в халате, потом начала одеваться. Потом — причесываться. Потом — убралась в доме.
Дочь приехала через неделю и ахнула:
— Мама! Ты окно помыла?
— А чего ему грязным быть? — сказала Вера. — Весна.
Дочь посмотрела на скворечник. На птиц. На мать, которая улыбалась.
— Димка, — сказала она. — Это ты?
Дима развёл руками:
— Я только скворечник сбил. А всё остальное — они сами.

                ***
В мае у скворцов появились птенцы.
Вера следила за ними в старый бинокль, который когда-то принадлежал Кузьмичу. Птенцы пищали, высовывали жёлтые рты, требовали еды. Родители носились туда-сюда, как заведённые.
— Как люди, — сказала Вера Диме. — Всё ради детей.
— Ба, а ты скучаешь по деду? — спросил Дима. Прямо. По-своему.
— Скучаю, — сказала Вера. — Но скворец помогает.
Он не понял. И не надо.
В конце мая, в Троицу, Вера покрасила скамейку. Ту самую, у берёзы. Зелёной краской — Кузьмич любил зелёную.
Соседка тётя Катя вышла с ведром, увидела, ахнула:
— Вера! Ты чего? Дом красила?
— Не дом, — сказала Вера. — Душу.
Села на скамейку. Смотрела на скворечник. Скворцы вылетели, кружили над двором, потом улетели в поле.
— Красиво, — сказала тётя Катя.
— Очень, — сказала Вера.
Она посидела. Потом встала, поправила платок и пошла в дом — варить обед.
За окном была весна. Не та, которой она боялась. Другая. Живая.

                ***
Дима вырос. Стал инженером. Строит мосты.
Каждую весну он приезжает к бабушке. Сначала с красками, потом с досками, потом уже просто так — посидеть.
Вера умерла через десять лет, в марте — как Кузьмич. Тихо. Во сне.
Перед смертью она сказала Диме:
— Тот скворечник ещё стоит?
— Стоит, — сказал Дима. — Кривой.
— Не трогай, — сказала Вера. — Пусть живёт.
Она закрыла глаза.
Скворечник стоит до сих пор. Крыша совсем развалилась, но дно держится. И каждую весну туда прилетают скворцы. Новые. Те, что не знали ни Веру, ни Кузьмича, ни Димку-пацана.
Они просто живут.