Зови меня другом

 
                «Зови меня другом»

«Бессмертные – смертны,  смертные – бессмертны; смертью друг друга они живут,
жизнью друг друга они умирают.» Гераклит Эфесский


               
 
      Похороны выдались крайне скверными.
      
      Один из молодых и плечистых работников кладбища, что старательно раскапывал влажную тяжелую землю, сказал, что такое бывает, когда человек не очень—то и хотел умирать.
 
      Но бабушка хотела. Она недолго, но тяжело болела, и, понимая, что дни ее длинной, впечатляющей, как праздничный фейерверк, но все же непростой, жизни, подходят к концу, она смиренно впала в то неестественное человеку забвение, которое называют старческим слабоумием. Но она все понимала – взгляд ее был осмысленным почти до самого последнего дня в хосписе, где она пролежала всего каких—то жалких десять дней. Когда эффект от обезболивающих и успокоительных проходил, она встревоженно поднимала голову, словно ища кого—то в озаренной радостным апрельским солнцем просторной комнате. Через три дня она осталась в ней одна. Она так и не успела подружиться с теми двумя милыми старушками, что были ее соседками. Обе ушли с разницей в день…

      В те странные, печальные, и в тоже время горько—светлые для меня минуты, когда ее сознание снова просыпалось, и она смятенно сжимала ослабевшими пальцами мое запястье, я снова и снова прокручивала в голове воспоминания, связанные с бабушкой, коими жизнь щедро одарила меня. В день, когда все было предрешено, она долго спала, а стоило ей открыть глаза, что утратили прежний блеск, но остались все того же бесконечно—синего и глубокого, как летнее небо, цвета, она начала бессмысленно водить ослабевшей сухой рукой в воздухе перед собой, словно обрисовывая нечто, отдаленно похожее на окружность.

      Я знала, каких нечеловеческих, титанических усилий ей стоит сделать столь простейшее действие, и незаметно поддержала ее руку своей. В нос ударил запах лекарств и надвигающегося неизбежного конца, стоило мне приблизиться к ее голове.
На секунду ее лицо, всегда загорелое и яркое, но выжженое болезнью изнутри, ссохшееся, как кора векового дуба, вдруг озарилось неясным, неоткуда взявшимся пламенем, невидимым светом, пронизывающим ее кожу и ее глаза, вдруг ставшими  почти такими же, как прежде, яркими и сверкающими.

      — Они… зовут меня. Зеленые листья, и ветер, и солнце. Я вижу это. – Я не знала, осознает ли бабушка меня рядом в полной мере, но она попыталась повернуть голову в бок. – Листья шелестят на ветру. И мне пора.

      Последнее предложение она почти прошептала. Но взгляд ее остался ясным и светлым. Вошла медсестра, а я вышла прочь. Бабушка ненавидела быть слабой, а я уважала ее выбор и ее спокойствие до самого конца.

      Когда я вернулась снова, с еще влажными от воды после умывания руками и лицом, она уже не дышала. Лицо ее разгладилось, успокоилось, навеки приняв строгий и ужасающий вид посмертной маски. Бабушка была настолько впечатляюще красивой женщиной, что сама Смерть не посмела отобрать у нее эту величественную, королевскую красоту, и не стерла с ее лика, уже прохладного и молчаливого, ни идеально прямой нос, ни подчеркнутые скулы, ни четкий, плавный овал. Лишь меланхоличная, почти невидимая улыбка замерла на ее очерченных, приоткрытых губах.

      К смерти в таких местах относятся спокойно, если не равнодушно. Меня попросили выйти, чтобы я не мешалась под ногами, пока ее телом занялись врачи. Ноги унесли меня во двор, где я присела на белую скамейку, нагретую за весь день бледными косыми лучами, почувствовав слабость в конечностях. Небо укрыли плотные темно—сизые облака, похожие на шеи городских голубей, предвещая затяжные дожди.
Прошло уже три дня, а я так ни разу и не заплакала.

      Даже сегодня, отрешенно наблюдая, как на лакированную крышку гроба падает влажная темная земля.

      Кто—то осторожно похлопал меня по плечу, и я очнулась, встрепенулась.

      — Прости. – Ядвига Аркадьевна внимательно посмотрела в мое лицо, и, видимо, не найдя там даже намека на слезы, тревожно отстранилась, не сводя с меня глаз. – В отличии от всех этих идиотов, я не буду задавать тебе дурацкие вопросы. Дам лишь совет. Один.

     Под идиотами Ядвига Аркадьевна, будучи близкой бабушкиной подругой, обычно подразумевала многочисленных родственников, а под советами – пошловатые, но смешные шутки. Она достала из маленького черного ридикюля шелковый портсигар, и, зажав дамскую сигарету между тонкими пальцами в черной кружевной перчатке, закурила. Ей было семьдесят девять, и она курила с пятого класса, почти всю сознательную жизнь, бросив лишь на короткий период вынашивание и кормление трех своих сыновей.  Жгучий шоколадный дым окутал нас двоих.

     — Дай себе время пострадать, денька три—четыре, не больше. А затем возвращайся в строй. Твоя бабушка прожила чертовски длинную и насыщенную жизнь, попробуй хоть чуть—чуть догнать ее.

     Я кивнула.
 
     — Не пытайся вернуть воспоминания, какими бы прекрасными они не были, понимаешь? Ты теперь сама по себе.

     — А как же?..

     Женщина, не на миллиметр не согнув жесткую, как доска, прямую спину, едва заметно кивнула в сторону стола, где восседала многочисленная родня. Они были увлечены беседой, и даже не замечали ни меня, ни кого—либо еще.Подруга коротко вздохнула, словно и не ожидая ничего особенного. Она докурила, затушила окурок мыском остроносой, вышедшей из моды туфли, и отряхнула ладони.

     – Как же все-таки ей повезло с тобой. А эти—то… — Она еще раз косо посмотрела на толпу дядь и теть, и внучатых троюродных племянников, что, словно позабыв про истинное назначение мероприятие, заказывали еще выпивки, и что—то оживленно обсуждали. – Как жаль, что твой дед не дожил до этих дней, он бы в миг расправился с этими наглыми, безродными проходимцами! Уважаемый был человек, полковник разведки, сколько труда вложил в свою страну, да уж…

     На похороны бабушки пришло пятьдесят с лишним человеком, и все равно были те, кто не смог вовремя оповестить агента о своем визите, и ему не хватило места. А я лишь еще раз удивилась, что, даже зная о работе и жизни своей бабушки, я все равно слабо предполагала, какой след в жизни и памяти многих людей она сумела оставить. Руководя факультетом культурологии почти сорок лет, она была достойнейшим и мудрейшим педагогом.

     — Люблю и ненавижу похороны так одинаково. – Встряхнула головой с аккуратно уложенными в высокий пучок волосами женщина. – Люблю за чувство конечности, за то отрезвление, которое получаю каждый раз, возвращаясь домой, за ясность и чистоту. Сразу все становится понятно – как человек жил, что любил, каким был. И самое главное, какие подле него существовали люди. Как правило, это совершенно разные вещи. Каждый раз очаровываясь еще сильнее тем, кто умер, я все больше разочаровываюсь в тех, кто был ему родней.
    
     — Хотелось бы мне избежать пересудов и тяжб.

     Брать у бабушки было особо нечего – небольшая, светлая квартира на последнем этаже высокого дома с видом на зеленую, простирающуюся до самого горизонта рощу, немного денег на счетах, не значительно—баснословная, но в целом приятная сумма, фамильное серебро, пару шкатулок с золотом, коллекция книг, разные труды, свои публикации, старинная печатная машинка и все остальное, по мелочи. Но даже в таком случае я прекрасно осознавала, что скорбь для многих дело лишь временное, а чаще всего — пустое, особенно, когда речь идет о делах намного более значимых и важных, таких, как, к примеру, раздел чужого имущества.

     — Красиво написали ее имя на памятнике, не находишь? – Вдруг задумчиво произнесла она. – Это «А» в начале слова, с этой изящной завитушкой.
 
     И, помолчав пару секунд, добавила:
   
     — Агате были по душе изящные вещи. Ей бы понравилось.


                ***

     Через девять дней после похорон огласили завещание. В темный кабинет с тяжелым деревянным столом, занимавшем почти все свободное место, набились пятнадцать человек близких родственников, включая меня. Вопреки очевидному, повинуясь лишь желанию держаться вместе хоть криво, хоть косо, бабушка всю жизнь старательно поддерживала отношения и со сводной сестрой, и с ее детьми от разных браков, и с их детьми, что были мне то ли тетями и дядями, то ли племянниками (я разбиралась в этом еще хуже, чем в математическом анализе), хоть те и не отличались ни добротой, ни порядочность.

      Хоть и были они зажиточными, крайне самодовольными и практичными, спонтанные и «глупые», по их мнению, поступки бабушки, такие, как взять и уехать в пятницу вечером автобусом в Прагу, или улететь на три недели в Болгарию, и забыть предупредить о своем отсутствии, крайне осуждались. В их семье не было жизни, как в старом тяжелом буфете, что хоть и хранит воспоминания, но который невозможно ни сдвинуть с места, ни открыть заевшую нижнюю дверку; или проштампованном бухгалтерском журнале – даже дети в той семье имели вид надлежащий, правильный, но до невозможности скучный. И даже самые маленькие члены выглядели как уставшие, мелочные старики, что за свою жизнь не познали большее, а лишь еще более сузили и так небольшой кругозор.

      Им не терпелось прибрать к рукам имущество, что забыли описать в завещании, и когда старшая дочь бабушкиной сестры спросила у вежливого, худощавого нотариуса, где в бумагах написано про серебряный сервиз на двенадцать персон и коллекцию виниловых пластинок, тот замешкался и не смог отыскать нужной строчки, отчего тетя радостно захлопала в ладоши, чем немало смутила представителя закона.

      Я смотрела на них, отчего—то пребывающих в томительном счастливом ожидании, когда официальная часть закончится, и они придут обыскивать нашу с бабушкой квартиру, чтобы уйти с тем, что по случайности, или нет, кто уж знал мою бабушку, не было включено в завещание, и не могла объяснить себе тех чувств, что испытывала. Не обиду, не разочарование, а скорее легкую жалость к их бесполезной цепкости и мелочности. Я никогда не испытывала острой нужды, ни в еде, ни в средствах, но жила, по воле бабушки, не то, чтобы скромно, сколько свободно, имея многое, но никогда – не лишнее, не могла до конца понять, откуда у респектабельной и состоятельной семьи столь сильная жадность, особенно к чужому добру.

     Наблюдав за ними, словно из—за толстого прозрачного стекла, что скрывает звуки и голоса, я случайно встретилась взглядом с нотариусом. Тот извиняющееся пожал плечами и вежливо и кратко улыбнулся, как подобает воспитанному господину. Я считала себя тоже довольно вежливой, и уж точно воспитанной, и постаралась улыбнуться тоже, хотя унять горестный шторм в своей душе мне так и не удалось, и улыбка эта больше походила на нервический припадок.

     В завещании не оказалось довольно много чего. Бабушка не указала несколько десятков вещей, и тем же вечером наша квартира слегка опустела, хоть этого и не было заметно с первого взгляда. Дотошные и подозрительные родственники вынесли пару заграничных сервизов, столовые приборы, имеющие хоть какую—либо ценность, несколько картин, пресловутые пластинки (хотя я подозревала, что у них нет даже проигрывателя), пять бутылок дорого алкоголя, большой плед из шерсти мериноса и винтажный комод. Последний они едва вытолкнули в неподходящий по ширине дверной проем и поцарапали косяк. Прихватив еду с поминок, они попрощались и были таковы.
Я вздохнула, замазала детским восковым мелком подходящего цвета царапину и легла в кровать. И только здесь дала волю всем тем слезам, что копились во мне со дня похорон.

 
                ***

     Как все дети, на чью долю в ранних годах выпало много испытаний, я помнила свою жизнь с довольно большого возраста. Память моя напоминала чистое озеро, прибрежные воды, что были чисты и прозрачны, но все же неглубоки, и сквозь их кристальную прохладную толщу можно было разглядеть переливающееся каменистое дно, и тонкие стебли водорослей, и игру солнечных лучей, преломляемых водой, даже можно было окунуть уставшие, горящие от пыли и дорог, и долгого пути ступни, но разве только зайти вглубь можно было лишь по лодыжки. Память была ясной, молодой, но такой поверхностной, что иногда мне было жаль, что я не помню всех размытых, полустертых, необъяснимо—трепетных мелочей из своего детства, что дарят иным людям тепло, согревающее их на протяжении всей скучной взрослой жизни.
Поэтому, на вежливый вопрос ректора университета, помню ли я кабинет своей бабушки, и как игралась с книжками, будучи совсем маленькой, я улыбнулась и вежливо покачала головой. Качание это было столь робким, что расценить его можно было и как ответ удовлетворяющий, и как отрицательный одновременно.

      — Признаться, я едва ли не спутал вас с растерянной первокурсницей. Примите мои соболезнования, конечно же.
      — Я… — Я откашлялась. – Да, спасибо. Времени прошло так мало.
      — Память об этой женщине останется надолго. Знаете ведь, есть такие люди – даже умирая, они словно продолжают жить в некой параллельной вселенной и частенько напоминают нам о себе.

      Я кивнула.
      — Было бы чудесно, будь оно так. Мне давно лично кажется, что я живу в иной вселенной чем все те, кто меня окружает.

      В этом была частичная правда. Я посмотрела в чуть смугловатое, испещренное морщинами располагающее лицо ректора с седыми пушистыми бакенбардами так пристально, что заставила мужчину слегка замяться, переступив с ноги на ногу, откашляться, бросить: «Пожалуй, оставлю вас одну», и выйти за дверь.

      Он тоже скучал, только не показывал этого, не давал эмоциям разгула. Я же многое бы отдала, чтобы хоть кто—ни будь не стесняясь, не сдавливая слезы внутри себя, раскрылся передо мной, вывернулся бы костями наружу в истинном своем горе, истинном трауре. Но все держались скупо, сухо, вежливо, но подчеркнуто отстраненно, и от того я сама давила в себе слезы до тупой боли в горле и комка, что не давал дышать свободно и легко. Мне хотелось расправить плечи, вдохнуть полной грудью, но горе, трепещущее, бьющееся в конвульсиях, пульсирующее, как свежая рваная рана, тяжелым горбом проросло на моей спине, пригибая к земле, как древнюю немощную старуху. Я так же молчала, бесшумно плакала, где—то внутри себя, и казалась безразличной. Я всегда была зеркалом для всех, кто был рядом. Поистине, за отражением я начала забывать, на какие собственные эмоции еще способна.


      Был такой ясный, солнечный день, и яркий свет безо всякой преграды пробивался внутрь просторного кабинета с высоким потолком и темной, тяжелой мебелью. Стол, за который я присела, и осторожно провела руками по его гладкой, полированной поверхности, занимал почти все место у стены, противоположной выходу, а справа на меня светило солнце на чистом, прекрасном майском небе, и аромат ранней сирени и запоздалой черемухи с шумной весенней улицы смешивался внутри кабинета с запахом фруктового чая в пакетиках на небольшом кофейном столике в углу. Я прикрыла глаза, ненадолго, пока звонок на лекции не потревожил меня, заставив едва ощутимо вздрогнуть плечами.

      Я оглядела комнату еще раз — кроме старой печатной машинки, ничем более, чем скорее приятной реликвией, нежели полезным агрегатом не являвшийся, забрать я не решилась. Наверное, стоило бы поискать в верхних запыленных ящиках шкафов, занимающих свободное место в стене от пола до самого потолка, или поискать двойное дно в ящиках рабочего стола, но стоило мне поднять руку, как та беспомощно падала на прохладную поверхность, обессиленная и беспомощная. Я вернусь сюда позже, немного позже, я надеюсь. Наверное, когда я приду в эти стены в следующий раз, то ни нагретого тепла полированного дерева, ни запаха сирени и фруктового чая, ни призрачного, полупрозрачного шлейфа любимых бабушкой пудрово—мускусных духов, что, казалось мне, все еще витали, едва уловимые, в душном воздухе кабинета, ничего здесь для меня не останется.
    
      Печатная машинка была довольно тяжелая, и я все время перекладывала ее из руки в руку, сжимая гладкую ручку кейса, что так и норовила выскользнуть из взмокших ладоней. Несколько человек прошли мимо меня, едва не задев – они спешили к кабинету бабушки, вешать памятную табличку. На меня им было глубоко безразлично.
 
      Выйдя на оживленный сквер в центре города, я еще раз поправила кейс подмышкой, стараясь взять его поудобнее, и тут же дернулась от боли – какая—то острая деталь на днище процарапала мне палец до крови, что испачкала черную обивку. Я встряхнула руку и, не смотря по сторонам, попыталась перебежать узкую проезжую улочку. Длинный, навязчивый, оглушающе громкий сигнал автомобиля заставил меня зажмуриться и пригнуться, съёжившись всем телом, словно бы это спасло меня от столкновения. Уши резанул свист тормозящих об асфальт шин. Воздух внутри моих легких сжался в плотный и прыгучий шарик, и покинул их от удара спиной о бордюр. Кейс с грохотом выпал из моих рук, но я не могла ни поймать его, ни удержать себя от падения. Мои глаза были плотно сжаты, словно судорогой, бесконечное количество раз прошедшей вдоль моего позвоночника и лица, заставив челюсть напрячься, а зубы заскрипеть друг об друга. Всякая мышца внутри меня была до предела сплюснута и пережата, как сотни тонких пружинок.

      От падения они расслабились, и я наконец открыла веки, часто заморгав. Ни машины, ни крови, ни людей вокруг. Ничего не изменилось – обе мои руки и ноги двигались, пальцы сжимались, глаза видели, лишь во рту был легкий привкус железа – видимо, прикусила язык, когда падала. Солнце так же светило из—за крон высаженных лип и покатых крыш старых зданий, где—то неслась оголтелая толпа, рядом со мной валялся запылившийся тяжелый кейс. Я попыталась встать, как прямо перед собой увидела тонкую ручку в белой кружевной перчатке, протянутую ладонью мне.

      — Позвать врача?

      Голос был спокойный, женский. Солнце, бившее из—за спины незнакомки мне в глаза, мешало мне разглядеть ее. Я протянула руку, и стройная на вид девушка с удивительной легкостью подняла меня, а затем столь же легким движением отряхнула летнее платье с пышной юбкой в голубой цветок. На локте она держала белую, в тон лаковым туфелькам, небольшую прямоугольную сумочку, а ее волосы, тщательно уложенные в высокую прическу, слегка подсвечивались в ярких ниспадающих весенних лучах.

      — Сильно ударились? - С чуть большим интересом спросила она, а я вдруг ощутила странный стыд, словно мне стало неудобно за то, что приключилось.
      — Скорее, испугалась. Привет. – Запоздало очнулась я.
      — Здравствуй. – Незнакомка похлопала ресницами. – Ты бы по сторонам смотрела. Здесь движение оживленное.

      Я оглядела улицу – на ней не было ни одного автомобиля.

      — Я не всегда контролирую свою реальность.

      Девушка качнула плечиком. Она достала из сумочки чистый носовой платок и протянула его мне.

     — Нет, не надо. Все в порядке.
     — У тебя кровь. – Она подбородком указала на мое лицо. – На губе.

     Прикусила не язык, а губу. Что ж.

     — Мне так неудобно…
     — Это же просто мелочь. Могу смочить в одеколоне, но будет щипать.

     Я приложила к уголку губы белую ткань.

     — Спасибо… большое.

     Незнакомка была очень молода – лицо с высокими скулами и четко очерченным овалом было настолько красиво, что от этого захватывало дух. Несмотря на возраст, держалась она строго, даже холодно. Ни тени улыбки не коснулось ее миловидного, восхитительного личика, пока она стояла рядом. Она оглядела меня, с ног до головы, но было крайне сложно сказать, что она на самом деле обо мне подумала.
    
     — Точно никого не позвать? – Девушка чуть наклонила голову в бок – ее большие светлые глаза сощурились, то ли от недоверия к моей персоне, то ли от яркого солнца.
   
     Я покачала головой, и она, хмыкнув, развернулась на каблучках туфель и зашагала прочь – она несла себя вперед, с идеально прямой спиной, ни разу не обернувшись, а юбка платья подолом касалась ее ног ниже колена. Довольно устаревший фасон, подумалось мне, хоть и очень добротный.

     Я вытерла пыль с ладоней, смочив слюной край подаренного платка, оттерла грязь из царапин, смахнула кейс и, снова взяв его, двинулась дальше, задрав голову вверх. На секунду все показалось мне совершенно незнакомым – я никогда не была на этой улице, никогда не видела тени возвышающихся надо мной деревьев, и уж точно не слышала такого странного, тихого шума. Я, оглядываясь по сторонам, побежала вперед — за чугунным забором с изящными коваными решетками у детсадовской группы была дневная прогулка. Девочки в коротких платьицах и белых кружевных шортиках носились по дворику, полному цветов и зелени, а воспитательница, высокая стройная женщина в старомодном персиковом костюме с отложным воротником, как у матросок, поправляла пышную высокую прическу.
Я нервически сглотнула. Разве рядом с университетом был детский сад?

     Не помню.

     Я встряхнула головой и свернула за угол. Глаза больно резанул солнечный свет, отражаясь от окон высокого здания напротив, и я зажмурила их. А когда открыла, стояла на знакомой мне улице, и шум автомобильной дороги, широкого шоссе с летевшими по нему на скорости машинами, ударил по барабанным перепонкам.

     Какое дивное наваждение!

     Видимо, удар и правда был довольно сильным. Или я, как обычно, напридумывала в себе невесть что. Голова слегка кружилась, словно я долгое время находилась в душном помещении, или только что приходила в себя после дневного сна – пораненный палец слабо пульсировал, а во рту до сих чувствовался едва ощутимый привкус свежей крови.

                ***

     Лицо незнакомки не выходило из моих мыслей. Я прислоняла уставшую голову после рабочего дня к прохладному стеклу двери вагона метро, я включала музыку в наушниках, ходила за продуктами, часами гуляла по майским скверам, не особо желая возвращаться в ставший пустым и бесцветный дом, подолгу смотрела как солнечные лучи отражаются белыми бликами от поверхности воды в пруду, и как толстые, сытые огари с ярким опереньем рыжих шей качаются на легких волнах, принесенных южным ветром, что сулил скорую жару и ясное небо, а лицо девушки, ее тонкая рука в белой перчатке, голос, легкость, небрежная беспечность движений с каждым днем казались мне все более знакомыми.

     Я перебрала почти всех своих старых и новых знакомых, бывших школьных друзей, одноклассников и товарищей, с кем делила длинные летние смены в лагере, но так и не смогла найти никого даже отдаленно похожего. Я пыталась забыть и выкинуть случайную встречу из головы, но меня будто силками тянуло на то место вновь, и в середине следующей недели, сразу после окончания рабочего дня, я со всех ног побежала к дверям университета, чтобы вновь оказаться в том же сквере.

     На моем лице были солнечные очки – я повернулась к зданию спиной, и сделала ровно столько шагов, сколько нужно, посмотрела на дорогу, даже оступилась там же, как и в тот день, но тщетно. Не особо надеясь на какой – либо исход (я даже не особо понимала, что конкретно со мной должно произойти), я прошлась вперед и назад по узкой улочке, посмотрела на шпиль здания вдалеке, стоящего лицом к широкому шоссе, коснулась рукой новенького безликого забора на том месте, где видела чугунную ковку и детей, и решила зайти в здание университета под предлогом забрать кое какие вещи бабушки.

     Днём внутри учебного корпуса стоял тот самый необъяснимый шум, который всегда появлялся внезапно и сразу заполнял всё пространство, не оставляя ни одного свободного промежутка. Гул голосов, тяжёлые шаги, глухие удары по стенам, запах пыли и краски, смешанный с прохладой сквозняков из—за распахнутых дверей – ремонт шел полным ходом. Я поднялась по лестнице медленно, словно с каждым пролётом от меня требовалось увеличить дважды усилия – памятную табличку у кабинета закрыли непроницаемой черной пленкой и плотно замотали скотчем, чтобы не повредить при работах. Теперь она казалась поистине траурной. Рабочие переговаривались громко и без пауз, их слова сливались в непрерывный поток, лишённый смысла, но наполненный тяжестью чужого присутствия. Они безжалостно вырывали косяки старых дверей и выбивали потрепанные оконные рамы.

     — Вам сюда нельзя! – Крикнул один из них, и я поспешила скрыться.

     Этажом ниже я встретила ректора.
    
     — Не бойтесь, — он похлопал меня по плечу, — ее кабинет не тронут. Хотя, конечно, это все довольно — таки неудобно.
     — Мне бы забрать кое—что…
     — Замок открыт, можете войти.

     Он скрылся так быстро, что я не успела задать ни одного вопроса. На пороге я чуть застыла, сжимая руку в кулаке, не смея прикоснуться к покрытой тонким белесым налетом из пыли и побелки дверной ручке.

     В воздухе что—то изменилось – почти не заметно, как короткое мгновение, когда переходишь из состояние бодрствования в сон, как если бы сознание вырвали из собственного тела на долю секунды, не дав опоры. Дверь с силой распахнулась, со все силы толкая меня назад, врезавшись в грудь. Я почувствовала, как пальцы той руки, что я инстинктивно закрыла голову, слегка хрустнули под натиском, а губа, что я неосторожно прикусила, когда едва не попала в аварию, снова закровила. До моих ушей донесся уже знакомый тонкий свист, словно, где—то вдалеке тормозила машина.

     — Ох, прости! Да что сегодня за день! – Низкая кудрявая девушка схватилась за мою ушибленную руку, и я поспешила выдернуть кисть. – Прости!
     — Все, все нормально. Я сама не должна была там стоять.
     — Как же неудобно вышло, право слово. Не понимаю, отчего я такая растерянная сегодня. Все эти разговоры с преподавателями об успеваемости… Прости меня еще раз!

     Взмахнув короткими, почти черными кудряшками, сжав в руках небольшой ридикюль и толстую тетрадь, она, постукивая квадратными каблуками, удалилась прочь.

     Я несколько раз моргнула, чтобы привести в порядок мысли.

     Дверь кабинета… была просто деревянной, а не железной, отделанной коричневым дермантином. Ручка вместо изящной золотистой была простая, такая же деревянная, лакированная и выполненная в виде вертикальной трубки. Когда рабочие успели это сделать? И зачем? Я потянулась к ручке, чувствуя, как пальцы на мгновение задержались на ее прохладе, будто пытаясь запомнить форму. Широкое, полное света, проливающимся сквозь открытые окна, фойе словно поплыло, линии стен потеряли жёсткость, воздух стал плотнее, будто в нём растворили что—то тёплое и вязкое. Я почувствовала, как теряю равновесие, но не падаю, словно медленно прохожу сквозь собственное тело, не касаясь ни пола, ни стен.

     Я дернула ручку и распахнула дверь – знакомый запах теплых, пудровых духов в миг проник в мои ноздри, окутал меня с ног до головы. Внутри помешивали чай в тонкой чашке, задевая ложкой стенок и раздавались женские голоса. Запах краски исчез, вместо него в воздухе осталась лёгкая сухость, похожая на пыль, которая годами лежит на старых книгах. Свет стал мягче, рассеяннее, и все передо мной выглядело не просто иначе. Внутри пустого кабинета с мебелью из темного дерева и застывшим воздухом теперь стояли несколько небольших столиков, пара из которой венчалась массивными черными печатными машинками, рядом были стулья с красным тканевым сидением и тремя округлыми рейками на спинке. Молодые девушки, явно не ожидавшие моего прихода, до этого звонко хихикающие, встрепенулись и уселись на свои места. Я оглядела кабинет – светлые стены, покрытые простой краской с желтоватым отливом, темная деревянная мебель, тяжелая и громоздкая даже на вид. На комоде с резными ножками и медными изящными болтающимися ручками стояла старинная зеленая лампа, называемая «библиотечной».

     — Вам помочь? А то у нас перерыв. – Донесся до меня веселый знакомый голос.

     Я повернула голову, уже зная наперед, кого я увижу.

     Девушка, что еще на прошлой неделе дала мне платок, чтобы утереть кровь с лица. Что протянула мне свою тонкую руку. Что показалась мне невероятно знакомой. Я машинально провела тыльной стороной ладони по губам.
Она стояла теперь передо мной, и я увидела, как ее ноздри чуть расширились, а плечи опустились.

     — Здравствуй. – Качнула она головой. – Я… не ожидала.
     — Вы знакомы? – Спросила одна из девушек, начав тянуться к черной трубке дискового телефона.
     — О, да. – Я встрепенулась, пытаясь разрядить обстановку. – Ваша коллега помогла мне тут недавно, я не увидела машину и едва не попала под колеса, а падая, прикусила губу. Я принесла платок.

     Девушка смотрела на меня, не моргая. На дне ее светлых глаз в черной окантовке длинных ресниц плескалось столько эмоций и слов, что я нутром чувствовала ее растерянность и невозможность задать все вопросы в один миг. Была ли я удивлена? Поражена до самого мозга своих костей?

     Конечно.

     Но больше меня поражало то, что незнакомка была удивлена не меньше. Она застыла, не в силах сдвинуться с места. Я достала из кармана своей льняной юбки постиранный заранее белый платочек с кружевными краями и протянула ей. Она аккуратно взяла его из моих рук, не сводя с меня глаз.

     — Агата? – Снова раздался голос другой девушки, и моя незнакомка вся вздрогнула, встрепенулась, как от попавших капель первого сильного майского дождя, и пришла в себя.
     — Агата? – Еще раз позвали ее.

     Она улыбнулась, поправила прическу.

     — Спасибо, но не стоило. Это просто платок, право, мелочь. Но спасибо, и раз такое дело, прошу, пойдем. Я угощу тебя пирожным. У нас в буфете лучшие пирожные в городе. Одни фруктовые корзиночки чего стоят!

     Она схватила меня, всю обмякшую, потерявшую способность мыслить и двигаться, под локоть, и быстрым движением вывела прочь, а затем поспешила со мной по ступенькам широкой отделанной мрамором лестницы вниз. Сил ей было не занимать – ниже меня ростом и совсем крохотная с виду, девушка держала меня так, словно бы от моего равновесия сейчас зависела целостность всего мироздания.

     Агата!

     Имя звучало внутри моей головы, хоть и мои уши заложило так сильно, что я не могла ни слушать, ни слышать ничего вокруг. Словно из—под многометровой толщи воды до меня раз за разом, на повторе доносилось одно лишь имя.

     Агата, Агата, Агата. Словно бы кто—то бил в небольшой гонг.
    
     Агата. Имя моей бабушки. Все вдруг встало на свои места, все разбитые и разрозненные детали вдруг соединились в один прекрасный пестро разрисованный витраж и теперь он ярко светился прямо перед моими глазами.

     Я не обратила внимание ни на толпу студентов, ни на запах свежей выпечки в буфете с толстыми белыми колоннами, что поддерживали потолок с гипсовой лепниной и массивными темными люстрами, ни на настороженное лицо моей знакомой незнакомки что усадила меня на не слишком удобный высокий стул за накрытой белой в синюю клеточку клеенкой стол и поставила передо мной обещанную фруктовую корзиночку.

     — Бери и уходи. – Ее голос был довольно высоким, мягким, но сейчас в нем звучали нервозные ноты. – Уж не знаю, кто ты такая, и как меня нашла, но выглядишь ты странно, и я не собираюсь…
     — Агата, мы… знакомы. Очень давно и очень тесно. Ты меня не помнишь, потому что пока еще не знаешь. – Я не дала ей договорить. Да и сама тяжко подбирала слова.

     Как объяснить происходящее человеку, которого знаешь всю жизнь, но который совершенно не знает тебя? Не представляет ничего о твоем существовании? Как вообще можно сказать кому—то, что ты – это ее родственник из, пусть и не такого далекого, но будущего?

     Но все—таки я сказала это.

     Набрала воздуха в легкие и удивилась, что мой голос звучал так спокойно и собранно.
   
     — Агата. – Я вновь прокатила ее имя по языку, ощущая странно чувство – я никогда не называла бабушку по имени при ее жизни. – Ты моя бабушка. А я – твоя внучка.

     Ответом мне было многозначительное молчание.
   
     — Ты растила меня всю жизнь, очень любила, как и я тебя, и меньше месяца назад умерла в старости. Но что—то произошло, что—то, что я не могу ни понять, ни объяснить, и я каким—то непостижимым образом попадаю в твою реальность…
Юная бабушка выпрямила спину и откашлялась.

     — …Из своей.
     — Знаешь что!..
     — У тебя есть родимое пятно выше пупка. Ты красишься в блондинку с 18 лет. Я не знаю, какой сейчас год, но в 75 ты станешь деканом факультета культурологии в своем университете и пробудешь им почти 40 с лишним лет. Ты потеряла обоих родителей, а твоя сестра сейчас живет в Риге. Верно?
     — Со своим мужем. – Девушка пыталась сохранить спокойствие, но ее губы подрагивали от волнения.
     — Со своим первым мужем. – Поправила я ее.
     — Откуда тебе известно про родинку?

     Я аккуратно приподняла край белой короткой футболки.

     — У меня такая же. Ровно на том же месте.

     Бабушка сощурилась.

     — Не верю. Не может быть.

     Она энергично потрясла головой, словно бы этот морок преследовал не меня одну. А потом, вспомнив про прическу, тут же пришла в себя, и пригладила выбившиеся пряди рукой.

     — Ты из будущего, значит?
     — Да.
     — И как же ты сюда попала?

     Я замолчала. На этот вопрос у меня не было ответа. Я откусила от пирожного – крем был слегка жирноват, но такой сладкий и вкусный, что от удивления я вдруг позабыла про вопрос, заданный мне.

     — Мне больше кажется, что ты просто какая—то невообразимая чудачка. Да ты даже не похожа на меня!

     Девушка застучала пальцами по простой скатерти – свет бил в до блеска начищенные оконные стекла, и ложился на стол, и на лицо Агаты так, что делал ее одновременно и самой красивой женщиной в мире, и идеальной молодой версией моей родной бабушкой. Она ей и являлась, это было неоспоримо. Она теребила ткань уголка скатерти в длинных, тонких пальцах, она не сводила с меня глаз, убирая от лица невидимую прядь, и все это по кругу. Снова и снова она повторяла одни и те же микроскопически выверенные движения, и снова возвращалась в самое начало.

     — Моя бабушка… делала точно так же. – Сглотнув, пробормотала я.
     — Как же?

     Я попыталась показать, но вышло криво, как плохая пантомима. Агата повторила жест, тот самый, почти незаметный, затем засмеялась.

     — Это просто привычка.
     — Да, — тихо сказала я. – Я знаю.

     Повисла пауза, не неловкая, но слегка затянувшаяся для просто случайной.

     Агата подняла голову вверх – над двойными дверями входа чуть дернулся язычок старинного звонка, состоявшего из трех равных металлических полусфер, и раздался оглушительное дребезжание, извещающее о конце перемены. С непривычки я схватилась за уши и зажмурилась.

     А когда открыла глаза, то стояла все в том же положении, возле обитой коричневым дерматином двери бабушкиного кабинета. Немедля я распахнула его, на что—то надеясь, но тщетно – внутри было пусто, строго, и лишь один тяжеловесный стол из темного дерева стоял около дальней стены кабинета, напористо вдавшийся вперед буквой «Т». Аромат фруктового чая, сирени и полироли для мебели. Все так же, как и было на прошлой неделе.

***

     Теперь я мало в чем была уверена, кроме того, что я не сошла с ума. Все, что я видела, было в реальности – в моей или в чьей—нибудь еще, но было. Об этом свидетельствовали небольшие, еле заметные крошки от песчаного теста пирожного на подоле моей юбки. Я отряхнула их, как только вышла из университета.

     Но как попасть в реальность юной бабушки это ответа не дало.

     Я достала из черного кейса старинную печатную машинку с небольшой гравировкой «Ундервуд» на глянцевом бежевом боку и поставила на подоконник окна, что выходило на северную сторону, дабы солнце не навредило и так не новому материалу. Родственники приходили в мое отсутствие и оставили небольшую записку в двери – я так не перезвонила им.
   
     Все мои мысли были заняты лишь одним – днями и ночами, с перерывами на короткий, тревожный сон, я искала где только можно информацию о столь странном пространственно—временном парадоксе, свидетельницей и участницей которого я стала. Я пыталась напугать себя громкими звуками, перебегала проезжую часть на красный сигнал — правда, бросится под машину мне не дал банальный инстинкт самосохранения и стыд перед будущим виновником аварии. Не хотелось бы, чтобы в случае неудачно законченного эксперимента тебя винили до конца времен.
Прошло несколько дней, счет которым я давно потеряла – после произросшего в университетской столовой я чувствовала странную, непроходящую слабость и ломоту во всем теле. Я взяла отпуск – работать у меня не выходило вовсе.

     Лицо мое чуть осунулось, а под глазами легли легко отдающие фиолетовым тени, от недосыпа и постоянного напряжения. Однако белки горели тем лихорадочно—одержимым огнем, что карикатурно показывают у комедийных ученых в фильмах про игры со временем. Я не хотела и не искала покоя, я была готова пойти сколь угодно далеко, только чтобы найти ответы на все свои вопросы.

     Утро следующего дня выдалось прохладным, с едва пробивающимся сквозь тонкую полупрозрачную белёсую пелену ранним солнцем. Всю ночь шел дождь, и теперь роса капала с юных листьев, светло—зеленых, молодых, и от дороги поднимался легкий, едва заметный туман. В автобусе было малолюдно, лишь слышалось тихое покашливание, или звук открывающейся сумочной молнии. Я неотрывно следила за медленно меняющимся пейзажем – деревья отбрасывали тени на стекло, а дворники лениво мели полупустые улицы. Солнечный свет, бледный и робкий, то и дело просачивался сквозь кроны и тогда яркие отблески от луж попадали прямо на мое лицо, заставляя жмурится.

     Мои надежды были так же робки, как эти новорожденные лучи – я должна еще раз встретится с моей бабушкой, может, попытаться задержаться подольше, и понять странную природу этого явления. В глубине души я держала возможность своего помешательства или схождения с ума на почве потери, но всеми силами пыталась мысль эту отринуть и принять факт того, что все, что происходило со мной – происходило на самом деле.

     Я вытащила из салона велосипед и проверила тормоз. Я ехала и ехала вперед, сквозь лесную чащу, по желтой песчаной тропинке, и впервые за много дней мне не было грустно или пусто, я чувствовала лишь свежий воздух, проникающий под мою спортивную кофту, и лучи солнца, бьющих мне в спину. Впервые за все последнее время я не мучительно считала медленно утекающие минуты, находясь в ожидании лишь конца еще одного бесполезно прожитого дня, я ощущала позабытую силу и уверенность, и огонь, что зажигался и нарастал под моей кожей в моих попытках дойти до сути. Мышцы на ногах ныли от тяжелой дороги, но я не сдавалась, крутя педали все быстрее и быстрее. Мне нужен был этот воздух, и тропа, и тишина вокруг. Я должна постичь непостижимое, обязана понять случившееся, и у меня нет никаких оправданий этого не делать.

     Я выехала на берег широкого устья реки, и моих ног раскинулся травянистый край – берег был не слишком высокий, но довольно крутой, с пышными зарослями осоки и камыша в низине, а впереди высился берег столь же скользкий и отвесный, а речная укромная долина словно дремала в полуденном зное. Река обросла ветхими вязами и склонившими свои длинные гибкие ветви к воде, старыми ивами — плакальщицами, и их осклизлые стволы загромождали русло. Отовсюду тянуло прелым запахом и теплым ветерком – шуршали камыши и шелестела осока, словно перешептываясь с журчащей водой.

     Спрятав велосипед в старых, раскидистых кустах шиповника, я наскоро стащила с себя спортивный костюм, зябко дернувшись на прохладном ветру, и, подойдя к краю, осторожно посмотрела вниз, и слегка задрожала. Уже не от холода.
На раздумывания я времени себе не дала, слишком уж боялась по своей обыкновенности испугаться и сдаться, на полпути, найдя сотню отговорок. Внутри меня кричал, не переставая, настойчивый и строгий голос, ругая за излишнюю изнеженность и робость.

     «Такой размазней твоя бабушка тебя не растила!»

     Это было правда. Агата и правда любила людей волевых и честных. Я отошла подольше, выдохнула, разбежалась и, закрыв глаза, выпрямилась всем тело и так, солдатиком, прыгнула вниз. Воздух вышел из легких так неожиданно, что я вскрикнула, и холод вод еще непрогретой после зимних льдов речки сковал мою грудь. Я вынырнула, не сдерживая радостного смеха, громкого и ликующего, и активно заработала руками по направлению к берегу. Воды были спокойны, и лишь мое погружение вызвало колыхание, и круги быстро побежали расходится по всей поверхности. Сердце мое быстро билось от адреналина, хотя я и поняла, что ничего стоящего мое рисковое предприятие не дало – вряд ли столь малая выходка может переместить меня в прошлое. Вылезая на берег, я отряхнулась, подобно собаке, выжав из прядей волос влагу, и задрожала всем телом – вода и воздух казались мне теперь оп—настоящему ледяными, протыкающими меня насквозь длинными холодными иглами.

     Я едва передвигала ногами, и теперь серьезно задумалась, с правильного ли я берега зашла на землю, и где теперь искать свою одежду и велосипед.
Спереди послышался шум, и веселая компания молодых парней и девушек выскочила из—за зарослей, и резко остановилась, увидев меня. Я едва не потеряла сознание от того резкого выдоха, что совершила, полного счастья и удовлетворения – девушки в удлиненных платьях простого покроя с поясами на талии, в блестящих туфельках на хлопковые белые носки, с прямоугольными жесткими сумочками, и парни, в белых рубашках с подвернутыми до середины локтя и в широких, со стрелками, шерстяных брюках, уставились на меня, словно на привидение.

     — Ой! – Взвизгнула одна из девушек. – Что же это такое?!

     Я наклонила голову – мое правое колено было изодрано в кровь, словно я проехалась на нем по неровному асфальту, и теперь светилось запрещающим знаком светофора прямо сквозь порванные леггинсы. Промокшая потемневшая ткань быстро окрашивалась бордовым.  Я завела поврежденную ногу назад, выставляя на обзор здоровую конечность.

     — Да она же с велосипеда упала! Да еще и прямо в воду! – Раздался громкий мужской голос. Молодой и полный жизни.

     Мои зубы слегка бились друг от друга, и я обхватила себя двумя руками. Мокрая ткань футболки неприятно липла к телу.

     — Скорее, скорее к нам! Надо отвести девушку в дом, отогреть. А то ведь еще воспаление легких схватит!

     Компания засуетилась, и, кажется, совсем не заметила ни того, что было на мне надето, ни странности произошедшего.

     — Ты! – Донесся до меня знакомый голос.

     Из—за плеча одного из парней показалась голова моей бабушки, а затем и вся девушка выбежала вперед, словно порывалась обнять меня. Но остановилась в метре от меня, оглядывая с ног до головы, строго, по— учительски, оценивая.

     — Знаешь, где—то я точно упустила твое воспитание. – Очень тихо, почти не различимо, пробормотала она, и, добавила уже с издевательской ноткой. – Внученька…

     Мне ничего не оставалось сделать, как улыбнуться и выдохнуть.
               
               
                ***

     В доме друга моей бабушки набились люди – небо за деревянными окнами с тонкими ажурными половинчатыми тюлями сначала нахмурилось, потом потемнело до иссяне—лилового цвета с оранжевыми переливами на западе, и разразилось страшной грозой.

     Деревянный стол на просторной кухне был накрыт серой льняной скатертью, кое—где затертой до мелких дырочек, стояла нехитрая, но вкусно пахнущая закуска – квашеная капуста, длинные пучки сочного зеленого лука, толсто нарезанные и посоленные помидоры, фаршированные шпротами яйца, свежий хлеб с маслом, запеченная на углях, дымящаяся картошка. Бабушка положила немного всего в простую тарелку с оранжевой полосой по кругу, и мы отсели с ней в угол крытой веранды.

     Дождь бил по стеклам, и капли просачивались сквозь рассохшуюся раму дачного домика. Ленивый толстый шмель уснул в цветке комнатной фиалки, горшок с которой стоял на окне, а сквозь прикрытую дверь доносилась приятная скрипящая мелодия – кто—то завел патефон и поставил пластинку.

     — Тебе идет. – Бабушка окинула мой наряд взглядом – из сундука в родительской спальне мне было добыто простое ситцевое платьишко с белым поясом и двумя обшитыми тканью пуговками посередине.

     Я провела рукой по подолу в небольшой розовой цветочек.

     — Это лучше, чем мои мокрые тряпки.
     — Пареньки наши весь противоположный берег прочесали, а велосипед твой не нашли. Ну, ничего, мы тебе какой—нибудь старенький найдем, до станции добраться.

     Я помолчала. Бабушка представила меня своей давней школьной подругой – на вид мы были одного возраста, и в суете особых подозрений я не вызвала. Ее одногруппники собрались весело провести выходной майский денек на природе, и им было совершенно не до выяснения обстоятельств внезапного моего появления. Радостные и наивные, парни и девушки весело хлопотали во дворе, пока не пошел ливень и не согнал всех внутрь небольшого деревенского дома.

     — Я его… спрятала. Прежде чем прыгнуть. С высоты.
     — Прыгнуть?! – Агата вскочила, и сразу же остановилась, успокоилась, прикрыла рот рукой. – Что значит, прыгнула? Ты, что, совсем ошалела что ли?!

     Я пожала плечами.

     — Я думала над способами попасть себя, и долго искала варианты. Событие в твоей временной ветке может запустить лишь что—то неожиданное в моей – автомобиль, или ударившая меня дверь, или…

     — Звонок. – Бабушка опустила плечи и нахмурилась. – Я толком даже вспомнить не смогла. Я отвлеклась на звонок на лекции, а затем ты исчезла, словно тебя и не было. Поверь, я немало изумилась, но вида не подала. Право слово, не хватало еще сумасшедшей прослыть.
     — А ты думаешь, ты не сошла с ума, и я тебе не грежусь?
     — Судя по всему, с ума сошла ты и грежусь тебе я. Мы же не можем быть галлюцинацией друг друга.
     — Массовые галлюцинации случаются не так уж редко. Например, раньше все видели шаровую молнию, хотя…

     Девушка напротив сложила руки на груди и внимательно посмотрела в мое лицо.

     — Что значит, «раньше все видели?». Что ты хочешь этим сказать? Я, например, видела, и поклясться могу, и была так напугана! Эта штука залетела ко мне в комнату, и мне пришлось прятаться под столом, а затем ползти к окну, открывать его, и ждать, пока она вылетит в него. Я пошевелиться не смела! Весь все знают, что они взрываются! Да так сильно, что ни дома, ни тебя потом и не найти будет! Мой друг—физик столько всего знает о них!
   
     Я засмеялась, прикрыв рот рукой. Затем спешно проглотила вкусную закуску, посмотрела на точеное лицо юной бабушки, со сведенными тонкими бровями и нахмуренным высоким лбом, успевшим покрыться легким ветренным загаром, и захохотала в голос.

     — Шаровых молний в природе не существует! Уж не знаю, что вы все видели, но это невозможно!

     Агата ахнула и довольно сильно шлепнула меня по плечу.

     — Неожиданно припираться в жизнь другого человека, заявлять, что ты – его внучка, а сам этот человек умер, вот что нельзя! Нельзя говорить кому—то, что ты его родственник из будущего, и появляться посреди улицы, а потом исчезать, словно в воздухе растворившись, вот это невозможно! А шаровая молния…

     — Тише, тише! – Шикнула я, опасливо озираясь по сторонам. – Если кто—то услышит, то в вашем мире еще не отменили принудительную госпитализацию в психбольницу.
     — А в вашем, что, отменили?

     Бабушка выглядела такой… заинтересованной. Она старалась держаться строго, собранно, совершенно по—взрослому, но сейчас ее пронзительно—синие, горящие любопытством глаза жаждали подробностей. Она ерзала от нетерпения на деревянном стуле с потрепанной подушечкой, и пыталась занять руки бумажной салфеткой. Пальцы ее выводили какие—то закрученные в спирали символы, снова и снова возвращаясь, подобно пианисту, что исполнял на своем инструменте залихватскую джазовую импровизацию, в одну и ту же точку. И начинала все заново.

     Я неотрывно наблюдала за ее руками под столом – так она привыкла выражать волнение, беспокойство, нетерпение, ожидание. В банковской очереди, на вокзалах, уставившись в табло уходящих и приходящих на длинные шумные перроны поездов, в лифте на высокий этаж, даже на собственных лекциях. Словом, везде, где требовалась усидчивость и последовательность. Бабушка ждать не умела и не любила.

     Ее кипучая, бушующая, как волны Индийского океана, дикого, неприрученного, готового ежесекундно утащить тебя в свои беспокойные воды, энергия била из нее фейерверком, и ожидание чего – либо лишь распаляло этот бесконечный фонтан, делая ее нервозной и заведенной.

     Хотелось бы мне спросить, чего сейчас ждет она? Почему так нервничает? На гладком личике с высокими скулами тонкие брови, подведенные чуть темнее, чем принято сейчас, взмахнули вверх, словно линии силуэта птиц в закатном небе, идеальные галочки, под которыми бушевали океанически—синие глаза. Движение рук остановилось, джазист замер над своим черно—белом клавишном мире. Кажется, и воздух на секунду стал вязким вакуумом вокруг нас, поглотив все посторонние звуки.

     — А она… какая? – Раздался тихий голос Агаты. Она смотрела на мое лицо так пристально, словно пыталась поймать любой намек на ложь. Бабушка плохо определяла ложь по лицам людей, сколько бы не пыталась освоить этот навык, и сама врать не умела.
     — Кто?

     Она недовольно сжала кулачки и пригрозила мне.

     — Дед Махно! Бабушка твоя, ну то есть, получается, я. Какая я?..

     Я задумалась.

     — Ты была бы собой горда. Бабушка была очень сильной, очень… смелой. Почти такой же, как ты сейчас.

     Улыбка на лице девушки чуть изменилась, почти незаметно дернулась.

     — Странно, — произнесла она, — я о себе так не думаю.
    
     Слово «себе» прозвучало быстрее, чем она успела его остановить, и мы обе его услышали. Тишина между ними стала такой осязаемой, тягучей, как этот грозовой воздух за окном.

     — Ты сказала…
     — Я оговорилась, — быстро ответила бабушка, но голос уже не был таким уверенным. – Наверное. Не знаю! Это слишком для меня.
     —  Для меня тоже.

     Теперь бабушка молчала. Дольше, чем раньше, и уж точно, чем полагается. В ее голове начало что—то складывается, и я могла поклясться чем угодно, что видела это в изгибе ее брови, в невидимых узорах, что вновь зачертили ее пальцы на коленях, снова и снова, повторяя одни и те же символы раз за разом.

     — Бабушка?..
     — Ты странная, — тихо сказала она. — Ты говоришь так, будто… Будто знаешь меня лучше меня самой.
     — Вероятно, ты знаешь саму себя меньшее количество лет, чем я – тебя.
     — Это просто сумасшествие. Полная небылица.
     — Может быть.
     — Это не смешно.
     — Я и не смеюсь.

     Бабушка закрыла глаза на секунду, как будто проверяя, исчезну ли снова, когда она их откроет. Но я осталась – и она опалила меня юношеским синеоким жаром. Впервые между ними не было ни прошлого, ни будущего. Это была одна и та же жизнь. Она наконец—то сошлась, соединилась в этом странном мгновении, озаряемым грозовыми серебристо—сиреневыми молниями над лесом за границами маленького дачного дома.

     — Ты хочешь спросить меня, как оно там?..

     Она нарочито скривила губы и пожала плечами – мол, больно надо.

     — Не знаю, я еще не решила, вдруг ты просто чокнутая чудачка.
     — Так что же тебя останавливает?

     Агата задумалась. Отвернулась к окну, уже полностью покрытому потоком воды.

     — Возможно, твоя одежда? Она… в общем, я такой не видела нигде. Обувь? Как называются эти низкие спортивные тапочки?
     — Кроссовки. – Улыбнулась я. – У вас еще не появились кеды?
     — Кросс—овки. – Задумчиво протянула она. – Да, появились, но… Твои другие. Как из будущего, понимаешь? И часы у тебя на руке. Волосы лежат совсем иначе, брови совсем не выщипанные. И что у тебя за лак такой на ногтях?

     Я улыбнулась. Бабушка была истинной женщиной в самом естественном своем воплощении.

     — Ты же хочешь меня спросить о том, как там все? Хочешь ведь?
     — Я даже не знаю с чего начать… У меня еще мужа нет, не то, что дочери или сына, или внучки. А ты можешь мне говорить о моей судьбе?

     Она в миг посерьёзнела. Ее лицо слегка смутилось, края очерченных губ опустились вниз.

     — Наверное, я не должна предотвращать какие—то важные события. Вдруг ты наслушаешься меня, не встретишь дедушку, не родишь ребенка, или родишь не того ребенка, и все навсегда изменится, а я просто исчезну, потому что никогда и не появлялась. – Я вспоминала все, что узнала из фильмов и теорий о за последние дни.

     Агата смущенно откашлялась, отводя взгляд. Я прищурилась, пытаясь понять, чтобы это значило, но продолжила:

     – Так что, могу сказать, что в моем будущем у нас нет летающих машин, зато есть интернет, это такая штука, ну, как…

     Я замолчала. Как объяснить такие простые вещи человеку, который никогда их не видел? Не использовал? Понятия не имеет, что это такое?
     — Как что? – Спросила девушка.
     — Представь, что всю информацию мира, историю, литературу, музыку, картины, кино, все—все—все, что ты даже представить не можешь, загрузили в одну большую…э—э—э… большое пространство? Типа хранилища, и у каждого есть к нему доступ. Через компьютер или телефон.
     — Какой телефон? Настенный?
     — Нет, э—э—э, мобильный. А, вот!

     Я достала из кармана платья предусмотрительно засунутый в непромокаемый мягкий пластиковый кейс свой мобильный. Он не пострадал, но сеть не ловил. Зарядка держалась на половине. Меня вдруг озарило дикое желание попробовать воткнуть в местную розетку адаптер для заряда и посмотреть, что будет.
Я протянула смартфон Агате, а та боязливо дотронулась до него указательным пальцем. Экран сразу же загорелся.
   
     — Ой. – Девушка отдернула руку. – А… что это есть? Интернет?
     — Нет, это телефон. И камера, ну фотоаппарат, и интернет, да, и кошелек, и личный дневник, и все, что захочешь.
     — Фотоаппарат? – Недоверчиво повертела в руках «коробочку» Агата. Было видно, как ей страшно прикасаться к нему, но она не хотела показаться мне трусихой. – Как же сюда мог влезть фотоаппарат?
     — Смотри. – Я взяла у нее мобильный, открыла приложение и сфотографировала бабушку. Ее прекрасно—удивленное лицо сразу же появилось на экране.

     Я повернула смартфон к ней, и она засмеялась, принявшись разглядывать себя со всех сторон.

     — Быть не может. И цветная фотокарточка! Вот чудеса! То есть, говоришь, какие хочешь пластинки можно найти в этом вашем…как его там…
     — Да, да и многое по — другому. Машины работают на электричестве, например.
     — Как метро? – изогнула она бровь.
     — Да, как метро. Только ездят самостоятельно, без рельс. Какой сейчас год?
     — 1958. – Не колеблясь, ответила она.
     — Через три года первый человек полетит в космос, и… в общем, это будет мировое событие.

     Она отчего—то понятливо закивала, словно вовсе и не удивилась.

     — Во всех газетах только и говорят, что подготовка идет полным ходом. Мы обгоняем Запад! Говорят, что скоро полетят две собачки, и мы все очень верим, что все пройдет хорошо. Ты знаешь, что спутник запустили? Всего—то несколько месяцев назад, в прошлом году. Представь, теперь у нас есть связь с Камчаткой!

     Она была так озарена, так счастлива, будто самолично отправляла в космос и спутники, и Белку со Стрелкой, и готовилась отправить Гагарина. Бабушка подалась вперед, выпрямилась, и было видно, как невиданная мне гордость расправляет ее плечи. Гордость за свою родину.

     — Что я говорю, ну конечно же знаешь, раз ты из будущих лет. Вы там, уж, верно, на другие планеты летаете… На Марс или Юпитер, или вообще… — Она понизила голос до заговорщицкого шепота. – В Туманность Андромеды*! Я читала! Ну, летаете?! А санатории на Луне у вас уже есть?

     Я облизнула губы, прикусила щеку изнутри.

     — Пока нет…
     — А из какого ты года? – Нахмурилась девушка.
     — Из… — Я осеклась. Я была на пороге свершения непоправимой, жуткой ошибки – я едва ли не проговорилась, не сказала возраст смерти бабушки, страшную тайну для каждого человека на Земле. – Я из довольно далекого будущего.
     — Насколько? – Она была настойчива.
     — Из следующего века, так пойдет? Я думаю, мне нельзя говорить тебе конкретный год, иначе… я, наверное, могу что—то нарушить.
     — И что? Придет, не знаю, какой—нибудь Госкомитет безопасности времени? И уничтожит нас?

     Мы обе резко замолчали. На этот вопрос ответа я не знала. И бабушка тоже. Вдруг отчего—то выдуманное предположение не казалось таким уж фантазийным или бредовым.

     — Как ты думаешь, такая организация существует? – Агата машинально оглядела кухню. – А про тебя там уже знают?
     — Понятия не имею. Но, наверное, лучше не рисковать. Вдруг…

     Девушка притихла, о чем—то крепко задумавшись. В ее радужках отражались капли воды по ту сторону оконного стекла.
   
     — Я так люблю фантастику, ты не представляешь. – Вдруг тихо пробормотала она. – Все новые книжки выписываю. Не знаю, почему. Бывает, так зачитаюсь в поезде, что даже станцию свою проехать могу. А теперь появляешься ты, и показываешь мне эти странные штуки, и сама выглядишь странно, и я не могу тебе не верить, ведь кругом только и разговоров, что о прекрасном будущем и летающих автомобилях и полетах на Венеру. Получается, ты живешь в мире, о котором мы только мечтали, который сейчас всеми силами строим. Это же просто… чудесно! И я так рада, что у меня такая внучка. И что она живет такой счастливой жизнью будущего!

     Агата расчувствовалась и, видимо, сама от себя такого не ожидала. Она стерла крохотную слезинку с уголка глаза и крепко сжала мою руку своей.

     — Ты не похожа на меня, но вот смотрю, и словно нахожу общие черты. Но ты красивая, очень красивая. Как кинозвезда!

     Я улыбнулась, хоть в горле щекотал тугой комок. Я не хотела плакать.
    
     — Кто бы говорил.

     Она кокетливо махнула тонкой ручкой и взбила волосы, уложенные в объёмный пучок. И тут же стала снова очень серьезной.

     — А войны… войны у вас нет? – Спросила она так осторожно, словно то, что я ей ответила бы, разбило бы ее сердце на тысячу осколков.

     И у меня не было никакого другого варианта.

     — Нет. – Сглотнула я. – Нет, ничего такого. У всех есть телевизоры, и телефоны, не с трубкой, а такие, как у меня, и много разной еды, из разных стран, и наша страна такая большая и прекрасная, и…

     И я закончилась. Я опустила плечи и выдохнула, смотря в спокойное и мечтательное лицо моей бабушки.

      — Это очень хорошо! Тогда можно жить спокойно. – Улыбнулась она. – Я тут подумала… Точнее, вспомнила кое о ком. Мне кажется, ты захочешь кое с чем, или точнее, кое с кем познакомиться.
      — Бабушка, о ком ты?

      Агата тут же зашикала и замахала руками перед моим носом.

      — Какая я тебе, наконец, бабушка?! Прекрати сейчас же меня так называть!
      — А как же мне тебя звать?

      Девушка на секунду призадумалась.

      — Зови меня другом.


***

      Загадочный «кое кто», с кем меня захотела познакомить бабушка друг был ее товарищем по университету. Когда она осторожно постучала, пять раз, негромко отстукивая некий код, то дверь неприметной дворницкой каптерки, с угла на вид старого, но крепкого жилого дома в четыре этажа, с белоснежной балюстрадой маленьких балкончиков на французский манер и лепниной под небольшим скатом крыши, тихо отворилась, оставив лишь щелку, откуда нас внимательно оглядел чей—то темный глаз.

     — Это я. И еще кое—кто. – Загадочно протянула бабушка.
   
     Дверь тут же распахнулась. В лицо мне пахнуло целлулоидными пленками, реактивами, старыми книгами, и чем—то горелым. Агата принюхалась.

     — Кажется, у тебя что—то подпаливается.

     Невысокий, худощавый паренек в сероватом от времени и химических испарений подпрыгнул на месте.

     — Ох, ты ж! – И тут же убежал куда—то в глубь темного помещения.

     От света дня мои глаза не сразу привыкли к мраку, и лишь спустя время начали распознавать там и тут стоящие неведомые мне металлические объекты и ящики с исписанными рукописным текстом бумагами. 

     — Проходи. – Улыбнулась Агата, мягко подталкивая меня в спину.

     Я сделала несмелый шаг в пыльное пространство. Под самым потолком были три крошечных окошка, сейчас плотно закрытых и заклеенных газетами, а свет горел только вдалеке, в отделенной стеклом маленькой комнатке, больше похожей на закуток для врача—рентгенолога, где он прячется во время процедуры. Посередине полуподвального помещения находилась… машина? Установка?
Я не могла назвать это, так как понятия не имела, КАК именно это назвать. Нечто, что больше было похоже на двигатель от карьерного самосвала своими размерами, только чуть вытянутый, как воронка, и вытянутой своей частью, как мордочка крысы, направленному в тоннель из одинаковых зеркал поразительной чистоты. Они отбрасывали свет, которому неоткуда было взяться в темном помещении, словно сами создавали его, или брали из другой реальности.

     — Здравствуй, Василий. – Улыбнулась бабушка прибежавшему пареньку. – Не выключил горелку?
     — В этот раз паяльник. – Смущенно скривил он рот.
     — Сгоришь же.
     — Надо будет подумать над какой—нибудь пожаротушительной системой, на всякий случай.

     Я растерянно стояла в стороне, словно ожидая что на меня обратят внимание. От долгого нахождения в другой реальности у меня начиналось неясное головокружение, как легкое опьянение. Я отчего—то совсем не помнила, откуда я пришла и зачем мне вообще уходить. Все, кроме этого, полутемного подвала со странной штуковиной посередине, казалось таким далеким и неважным, словно не имело ко мне никакого отношения.

Я покачнулась.

     — Не может быть!

     Агата схватила меня под локоть и посадила в старое, скрипучее кресло.

     — Начинается, да?
     — Что начинается? – Едва могла я пошевелить языком.
     — На этот счет мне инструкций не давали. – Пожал плечами Василий.
     — То есть, вы конструировали то, что должно было работать таким образом, но не позаботились о том, чтобы знать, что делать в том случае, если твоя сумасшедшая машина все — таки заработает?! – Взвилась моя бабушка, топнув крохотной ножкой в лакированной белой туфельке. – Ты хоть знаешь, кто это? Моя внучка!

     На лице Василия вырисовались такие дивные эмоции, сменявшие друг друга, словно кто—то медленно крутил пленку в проекторе. Изумление сменилось осторожным сомнением, непониманием, полным шоком, отрицанием, и наконец, закончилось принятием меня в своей лаборатории, как научного факта. Но его рот выдал совершенно другое:

     — Не может быть! – Выкрикнул он. – Да быть такого не может!
     — Совершенно может быть. Я не только в этом более, чем уверена, я сама видела, как она сначала появилась передо мной из ниоткуда, а затем, в иной раз, исчезла в никуда.
     — И сколько раз ты уже тут была? – Осторожно спросил у меня ученый.

     Я напрягла лоб. Думать становилось все сложнее.

     — Наверное, три.
     — Плохо. Совсем нехорошо.

     Мне бы спросить почему.

     Но мое состояние было на то самым точным ответом – ослабшие ноги слегка подрагивали, как от перенапряжения, в голове стоял тихий гул, в глазах плыло. Весь этот мир меня отрицал, как лишний, вредоносный элемент, и пытался меня убрать, изничтожить. Я представляла почти реальную опасность – я могла быть переносчиком заболевания, которого здесь, в этом мире, в этом году, еще не существовало (хотя и не была), или могла рассказать нечто, что могло изменить ход истории навсегда. Предотвратить войны. Свержения режимов. Смерти, рождения, встречи и прощания. Я могла изменить все, одна я. От этой мысли голова моя закружилась еще сильнее, и я начала сползать вниз по креслу.

     — Давай ей ноги поднимем, вот так. – Агата и Василий быстро сориентировались, придвинув вдвоем к креслу небольшой комод, поместив наверх небольшую круглую диванную подушечку. Они водрузили мои похолодевшие конечности наверх, и от притока крови к голове мне действительно стало лучше.

     — Может, нашатыря? – Парень скептически осмотрел свое «изобретение» явно перебирая в голове возможные варианты приведения меня в чувства.
     — Нет уж, спасибо. – Тут же отмела я его предложение.

Василий лишь развел руками, бросая взгляды на бабушку. Та сидела под окном, и солнечные лучи после затяжной майской грозы стекали вниз по голым бетонным стенам с кое—где отвалившийся голубоватой кафельной плиткой. Они ползли медленно, прямо по ее рукам, на пол, как застывающая янтарная смола, собравшая в себе весь жар и всё звездное тепло, как сахарный сироп, оставляя тёплые пятна на старых книгах и на столе, и играла с бумагами, разбросанными по пол, рисуя ровные, аккуратные линии, что делили помещение пополам. Бабушка сидела прямо посередине невидимой солнечной границы, поджав худенькие ножки под скамью и сняв узкие туфельки, будто пыталась удержать время в строгих рамках, которые для себя придумала. Я, почти не дыша, наблюдала за её руками и за тем, как она перекладывает пожелтевшие листки из одной стопки в другую.

Она подняла глаза и на мгновение застыла, изучая меня с той лёгкой настороженностью, внимательностью, присущей всем тем, кому на своем веку довелось заниматься педагогикой.

     — Попробуй повторить за мной. – Сказала она и отвернулась от меня спиной и начала что—то чертить на бумаге.
     — Но я…

     Я не могла этого сделать, я не видела, что конкретно рисует бабушка, но отчего—то крепко сжала пальцами появившийся в моей руке карандаш и, не глядя на бумагу, только на ее спину, начала водить им по листам бумаги.

     — Ну, что у тебя?

     Я опустила взгляд на свои линии, которые дрожали и смещались относительно её. Казалось, они повторяют абрис солнечных лучей, что проникали сквозь эти маленькие окошки под самым потолком.

     — Не знаю, устроит ли тебя это…

     Она улыбнулась, почти незаметно, слегка наклонив голову, словно от усталости, и я почувствовала, как между нами что—то изменилось, как будто маленькая трещина открыла проход к её миру, настоящему её миру.

     — Более чем.

     Она опустила глаза на свои линии, не произнося ни слова. Нуждалось ли то, что мы сделали хоть в каком—либо объяснении? Казалось, лишние слова лишь развеют эту едва осязаемую магию, как яркий включенный верхний свет испаряет остатки чудесного сна, или как резкая вспышка люстр после киносеанса вырывает тебя из полутемного, параллельного мира своей собственной фантазии. Ничего не нуждалось в объяснениях. Мы сидели напротив друг друга, и словно отзеркаливали каждый жест, каждый взгляд, каждый вдох друг друга, становясь частью незримых связующих нитей, которые медленно, но верно переплетали наши миры.

     — Ну, я вам не скажу за всю Одессу… — Задумавшись, пробормотала, находясь глубоко в своих мыслях, Агата, и я дернулась, узнав слова старой знакомой песенки.
     — Вся Одесса очень велика…

     Агата просветлела – ее лицо засияло, рот растянулся в широкой улыбке, обнажая белые, как полированный жемчуг зубы. Она звонко засмеялась.

     — Я пела тебе это, да?
     — Так много раз, что, кажется, я выучила ее раньше алфавита.

     Она продолжала веселиться.
   
     — За всю Одессу не скажу, но за себя точно – линии почти совпали.

     Агата показала наши каракули Василию и тот задумчиво взглянул на меня, словно оценивая.

     — Ты понимаешь больше, чем думаешь.
     — Честно говоря, я вообще ничего не понимаю.

     Он ничего не ответил, лишь забрал бумаги, отходя за чудо—машину.

     — Но и «Молдаванка», и Пересыпь обожают Костю—Моряка… — Шепотом напела Агата, хитро сощурившись.

     Я улыбнулась в ответ, не произнося ни слова. И именно в этот момент я почувствовала, что мост между нами, нашими мирами построен таким прочным, что его уже невозможно ничем разрушить, он непобедим, как время, как мироздание, как тиканье секундных стрелок. 

     — Посмотри на эти линии, — сказала она вдруг, слегка вздрагивая, словно от внезапного налетевшего холодного воздушного порыва. — На столе, на полу… Они всегда одинаковы. Я вижу их в точности такими, какими они были вчера, и позавчера, и, кажется, всегда.

     Я беспокойно замотала головой по помещению.

     — Попробуй пошевелить книгу, — тихо предложила Агата. — Смотри, как она реагирует.

     Я с сомнением наклонилась к старому потрепанному учебнику на низком журнальном столике рядом со своим креслом, и слегка сдвинула его в сторону. И, как мы обе уже ожидали, книга вернулась на прежнее место, словно невидимая сила исправила её малейшее отклонение.

     — Господи боже… — Вырвалось у меня, и я резко вскочила на ноги.    

     Головокружение почти перестало меня беспокоить, хоть я была и уверена, что это лишь временно. – Это…
 
     — Ты видишь? — Спросила меня бабушка, словно сомневаясь в моих умственных способностях. — Здесь всё повторяется. Все стремится само исправить себя, сама эта реальность стирает любые допущенные ошибки, возвращая все к первоначальной гармонии.
     — Потому что это, все это, что ты можешь наблюдать, скорее «Нереальность». –

     Парень подошел поближе, беря в руки книгу. Он повертел ею, осматривая со всех сторон и положил быстрым движением в прежнее место.

     — Она должна знать.
   
     Агата обратилась не ко мне, к ученому, что стоял позади меня. Василий часто заморгал.

     — Но, ведь…

     Агата грустно выдохнула. Отвела взгляд куда—то в сторону, задержалась на каких—то вещах, накрытых в углу старым клетчатым одеялом, словно пыталась разглядеть то, что и в помине не существовало.

     — Она догадалась. Ведь мы с тобой тоже это знали, всегда знали.
     — Знали что?
 
     Молодые люди одновременно вздохнули.

     — В общем—то, в прошлое ты не попадала, и меня молодую ты никогда не находила. – Бабушка взяла меня за руку. – Мы – записанные проекции наших прошлых образов. Записанные другим моим другом.

     — И моим. – Кивнул Василий. – Алик, он... умер, пару недель назад. В нашем мире. В этом. Мы пока не смогли найти его здесь, но я уверен, что они лишь хорошо прячется.
     — Алик успел доделать то, над чем трудился почти всю свою сознательную юность. Эта машина – Агата указала рукой на самосвальный двигатель посредине комнаты – лишь прототип, никто точно не знал, что он работает, и никто бы не проверил этого. Пока я, ключ, не умерла в твоем мире, чтобы воскреснуть здесь, как память Алика о себе.

     Я прикрыла глаза. Тошнота, что подошла к моему горлу, окатив жаром пищевод, была вполне реальной. По сравнению со всем тем, что происходило здесь. Перед моим лицом тут же оказался тяжелый граненый стакан воды.
     — Спасибо. – Прошептала я, отпив. – Но, все же, я не понимаю…
     — Алик с детства был, ну, как сказать, не таким как все дети. Сидел днями, изучая, учебники не по возрасту, пытался ставить эксперименты, читал, много. Но не всем его поиски были нужны – им заинтересовалось КГБ, когда он был почти в шаге от открытия. С детства он был болен, тяжело, и, к сожалению, прогнозов врачи ему не давали. Дожить бы до двадцати пяти! Он боялся, спешил, не хотел потратить драгоценное время на разбирательства, и…

     — В общем, мы помогли ему. – Василий потер рукой затылок. – Сделали пропавшим без вести. Точнее, просто унесли все его документы, проект, над которым он работал, и его самого. Поместили здесь.

     — Я же согласилась на свидание с одним молодым офицером, и он… — Бабушка игриво отвела взгляд. – Поверил в то, что я ему наговорила.

     Я сглотнула. Вода остудила жар в горле. Молодой офицер КГБ… Мой будущий (или прошлый?) дедушка… Отец моей матери. Я не нарушила это событие – оно уже состоялось. Я не должна ничего здесь нарушить.

     — Мы сказали, что он был не совсем здоров, верил в иные миры, в параллельные вселенные. – Усмехнулся Василий. – Ну, что взять с дурака? Игрался в подвале с железками со свалки, да паял консервные банки.
     — Но он сделал это…
     — Да. – Они оба кивнули, одновременно, механически. – Машина зеркальной записи потоков.
     — Алик взял наши параметры – снял с нас мерки, как в ателье, только с помощью аппарата, как у врача. Измерил активность головного мозга, подсоединил датчики. И мы получили свои воспоминания, и мысли, и встречи в виде… проекции? Или отражения. Здесь.

     Агата показала на зеркальный тоннель с меня ростом.

     — Алик знал, что ему не много времени отведено было времени, спешил как мог. Мы, признаться, мало верили в его идею, но согласились. И теперь, когда появилась ты, это…
     — Невероятно, да? Ваш друг не знал меня, не мог записать вас со мной в воспоминаниях, верно?

     Василий кивнул.

     — Не мог. Это нарушает целостность эксперимента. Но подтверждает его идею. Ты не в прошлом, ты наблюдаешь запись потока, где есть Агата, и я, и все остальные. Ты в большом параллельном кинотеатре, где транслируют одну и ту же запись, просто в разных временных отрезках.
     — То есть, вы живете здесь и без моего присутствия? Как…как?
     — Как фотоны. – Парень развел руками. – В суперпозиции. Когда ты здесь, ты наблюдаешь нас в виде, ну, волн? В виде тех воспоминаний, какими мы попали сюда. Когда тебя нет, мы живем хаотично, перескакивая из одних моментов нашей жизни в другие, и назад. Знаешь, это как смотреть фотоальбом, только переворачивать страницы не по порядку. Весело, конечно.
     — Вы понимаете, что с вами происходит?

     Они кивнули.

     — Осознаем, да. Просто проживаем эти мгновения еще и еще. Алик отобрал наши воспоминания, он выбрал те, что были наиболее сильными, приятными. Первые воспоминания юности, первый трепет сердца, удачи, успехи, работа, дружба, загородные поездки, друзья, свидания. Бесконечная весна наших жизней, все ее время, молодость и расцвет.
     — Прошло совсем мало времени, как Агата умерла, но ее смерть, видимо, запустила некий дополнительный процесс. Если так и было задумано. – Начал было Василий.

     Я подскочила на месте.

     — Так ты знаешь?! Ты все знаешь?! О своей смерти?! О жизни?

     Агата кивнула.

     — Милая, друг мой, это не настоящая реальность. Это лишь ветка, где всё, что было с нами, записано, как большое кино. Мы – отражение в этих зеркалах, как изображение на пленке. Понимаешь?

     Не очень.

     — А тебе стоит уходить.

     Я покачала головой. Шум нарастал – уши мои заложило, как при взлете самолета, и сколько бы я не сглатывала, это не проходило. Я попыталась шагнуть, ноги мои подкосились, и я рухнула на пыльный пол.
Меня снова посадили в кресло.

     — Как тот учебник, тебя пытаются исправить, вернуть на место. Ты двигаешь частицы, к которым не имеешь никакого отношения, но воздействуешь на них, потому что в тебе так же сильны мои импульсы. Ты – моя проекция, моя кровь, и Алик никак не мог этого предвидеть, как и я сама.  – Бабушка вздохнула. Вышло крайне печально. Как никогда не вздыхала до этого момента.

     — То есть, каждая моя травма запускала механизм записи ваших проекций в моем мире, и я переставала существовать там, но начинала здесь, смотря это кино?

     Василий коротко кивнул.

     — Почти так, да. Мы и не думали, что такое возможно. Это удивительно. Никто раньше не догадывался воспринимать живущих людей как набор хаотичных частиц, без привязки ко времени и пространству, ведущих себя как волны, попадающие в зону наблюдения.

     Голова начала кружится сильнее.

     — Тебе надо уходить. – Вдруг твердо заявила бабушка. – Чем быстрее, тем лучше. Иначе от тебя здесь просто избавятся. Ты – ошибка в этой записи, помеха, как отпечаток на снимке в проявочной, понимаешь? Засвет камеры.
     — Почему ты согласилась на это? – Лишь спросила я.

     Агата ничего не ответила. Ее тонкие, изящно очерченные губы сложились в одну полосочку на погрустневшем лице.

     — Что будет, когда вы найдете Алика? – Я повернулась к Василию, который ковырялся в мудрёном пульте управления Машины Потока, состоящем из нескольких толстых, сантиметров в десять толщиной, пластин, на которых соседствовали рычаги, крохотные и большущие кнопки, все черных цветов, с короткими глянцевыми подписями типа «быстрее», «медленнее», «вниз», «вверх», «Отразить», и так далее, словно это была подводная лодка или радиорубка.
     — Заставим его научить нас пользоваться этой штукой. – Засмеялся парень. – По—нормальному, по—человечески. Никто из нас не думал, что эта вещь сработает, понимаешь? Мы были тогда молоды, наивны, если не глупы, и плохо понимали, что такое будущее. Многое можно сделать по—другому, когда знаешь исход, не так ли?
     — Это как—то неправильно ведь… Разве можно вмешиваться в уже свершившееся?
     — Для тебя – возможно, но для нас — еще нет. – Ученый поднял голову – его глаза устало поблескивали, а лицо было бледным от недостатка солнца и воздуха.

     Я хотела было возразить, как закашлялась – изо рта брызнули капли свежей крови, прямо на листы бумаги у меня под ногами. Из носа потекли алые ручейки, а тошнота поднялась до самого горла – жуткий, премерзкий металлический привкус теперь был везде, в носу, во рту, на корне языка, вызывая рвотные рефлексы, даже, казалось, мои глаза начала заслонять тонкая пурпурная вуаль. Ужасно, ужасно…

     — Скорее! – Крикнула бабушка.

     Она никогда не кричала, никогда. Она была так разволнована, что заламывала тонкие запястья. Ее рот исказил крик, уведя нижнюю губу в сторону, как в припадке.

     — Сейчас. — Они вдвоем подтащили меня к аппарату, с другой, выгнутой стороны, похожей на обратную сторону музыкальных тарелок, такую же блестящую и серебристую. Я едва могла разглядеть в ней свое размазанное отражение, как в кривом зеркале. Василий продолжал колдовать с кнопками. – Кажется, так…
     — Положи ее руку!

     Моя ладонь коснулась центра тарелки – такая четкая, по сравнению со всем остальным, что постоянно дрожало на периферии моего зрения, как утренняя туманная дымка. Несколько тонких иголок вонзилось в нее, и я ахнула. Видимо, у меня брали кровь.

     — А платье? – Лишь слабо спросила я.
     — Оставь на память. – Улыбнулась бабушка, касаясь моего бедра.
     — Прощай! —  Крикнул мне ученый парень, как реальность поплыла, закрутилась, как в сливе раковине, по спирали, изменилась, вся исказилась, став похожей на то состояние, после яркого и долгого сна, когда ты еще не до конца веришь, было ли с тобой то, что случилось, или нет. И я почувствовала, как исчезаю.


                ***

      Но я не исчезла. Более того, я, наоборот, появилась. Появилась прямо в центре пустого кабинета бабушки, и поспешила как можно быстрее убраться оттуда. Мои воспоминания, и бабушки, касательно этого места, видимо, совпали, раз чудо—машина отправила меня именно сюда.

      Головокружение не покидало меня еще несколько дней. Все, что произошло, стало казаться просто необычным сновидением, если бы не несколько уколов от иголок на моей левой ладони и платье на спинке кресла, мода на которое вышла лет семьдесят назад. Моя рука коснулась простой ситцевой ткани. Наверное, его лучше постирать вручную.

      Пальцы проскользнули вниз, к небольшому карману на бедре. Внутри что—то лежало, что—то плотное и жесткое. Я достала небольшой клочок, прочитала, схватила сумку и хлопнула входной дверью квартиры.

      Бабушка оставила мне записку с адресом. Я была на месте спустя совсем малое время – тот же дом, старый, уже не такой яркий, с кое—где выделяющимися местами, где фасад красили другой краской, и не попали в цвет. Лепнина потрескалась и в углах отвалилась, обнажив деревянные рейки. Но он был, существовал, ни в каком—то там другом мире, записанном на пленку измерении, а в моей реальности. Стоял на существующей улице и значился в электронных картах. Сбоку фасада загороженный проржавевшим металлическим листом вход в подвал, в конце узкой замшелой лесенки. Моих сил хватило лишь чуть сдвинуть лист в бок, открыв себе преузкий лаз вниз. Замок, проржавевший, тяжелый, был лишь на вид закрытым – дверь рассохлась, и досочка, на которой он был прицеплен, отвалилась вместо с темно—серой краской. Я вошла в уже знакомое помещение. Под старым тряпьем неизвестные вещи, бумаги в коробках, наставленные до потолка, накрытый сшитыми вместе простынями прибор в центре комнаты. Окна так же заклеены обрывками газет. Пол все так же пылен. Пахло плесенью и почти выветрившимися реактивами.

     Предвидела ли она, что я приду себя? Догадывалась ли на закате своей жизни? Помнила ли она все, что было с ней в прошлом так ясно, чтобы вспомнить заново, когда процесс был запущен?

     Я не знала ответов на эти вопросы. Бабушка изменила ход своей записанной истории. Она никогда не жила по правилам, за что ее все и любили. Я медленно двигалась по подвалу, осторожно дотрагиваясь кончиками пальцев поверхностей, словно это могло что—то значить, что—то запустить, какой—то необъяснимый и незнакомый мне процесс.

     Эксперименты с туннельными зеркалами были прекращены в конце 1970—х годов – так я прочитала в интернете – после смерти Васильева В.И., ученого—физика. Он умер таким молодым, и все оставшееся время в форме своей записи ждал мою бабушку. Ждал, вновь и вновь переживая моменты своей «бесконечной весны».

     Может, это и есть Рай? Неизвестный мне Алик вряд ли верил в него, или во что—то, кроме уравнений и формул. Но, возможно, сам того не подозревая, создал именно его. Рукотворный Рай, где все молоды, здоровы, влюблены в новую весну своей жизни, в свою жизнь, бесконечную, задорную, тревожную, летящую. Где кружатся подолы платьев, и сверкают начищенные новые ботинки, где прошла война, как майская страшная гроза, и солнце освещает улицы новых городов, и новых историй, что только готовятся произойти.

     Я взялась двумя руками за край белой полуистлевшей простыни, что накрывала «двигатель», и дернула со всей силы. Облако пыли накрыло меня с головой, и я закашлялась. Собрав ткань в кучу, я положила ее в уголке помещения, и обвела взглядом машину.

     Возможно, что именно я должна разгадать эту загадку? Продолжить исследования? Найти того, кто поверит мне, кто имеет достаточно знаний и мудрости, кто сможет помочь мне? Помочь сохранить секреты, помочь сделать то, что кажется сейчас таким же невозможным, как раньше – полет в космос или видеозвонки? Может ли быть так, что я могла стоять не просто рядом с забытым прибором в пыльном подвале, заброшенным и забытом, что пережил столько десятилетий, пережил даже страну, в которой был создан, а с новым витком человеческой истории?

     По моему телу побежали мурашки.

     Здесь и сейчас, я жила здесь и сейчас, в этом отрезке времени, в своей собственной бесконечной весне, и прошлое – лишь опора, что помогла мне понять предназначение. Тоннель из зеркал, потускневших от времени, был направлен вперед, в неизвестность.

     Внутри вогнутой тарелки лежала в несколько раз сложенная бумага. Желтоватая, местами изъеденная каплями реактивов и испачканная чернилами. Я осторожно развернула ее, уже заранее догадываясь, что найду внутри.

     Нацарапанный химическим карандашом, нисколько не потускневший текст:
    
     "Если ты читаешь это, значит, я ошиблась в одном: я думала, что смогу унести всё с собой, что тайна, единственно верное условие существования, самый надежный способ остаться хоть каким образом живой, заменит мне реальный исход. Боимся ли мы смерти в молодости, когда не чувствуем ни боль в своих износившихся костях, не видим тонкие полоски морщин на молодом лице? Когда весь мир открыт перед, как знакомая история, а годы – лишь досадные, ничего не значащие цифры, глупые и бесполезные? Я так боялась смерти, зная, что это будет забвение, была так горда и тщеславна, что выбрала память. Тебе ли не знать, что женщин редко воспринимают всерьез, добейся ты хоть каких высот, но рискуешь никогда не стать частью чьей—либо истории. Я согласилась на такой конец, еще не зная, ни своей судьбы, ни твоих родителей, ни тебя самой. Когда мне говорили мне о машине, о возможности не исчезнуть, я не думала о вечности, я думала о том, как страшно — стать прошлым временем, документом, выцветшей фотографией, сноской в статье. Но верила ли я в это изобретение? Всегда больше нет, чем да. В тайне я надеялась, что всё закончится вместе со мной — такие системы всегда ломаются. Если механизм всё ещё существует — значит, ты уже столкнулась с выбором, которого я боялась больше всего. Я не хочу, чтобы у тебя была потайная лазейка из твоей настоящей реальности, потому что все, что не кончается окончательно, не может быть ценным. Любая возможность вернуть то, что уже потеряно лишь умаляет все прошлое, все, что было до. Обесценивает и уничтожает, как будто жизнь – карандашный набросок, который можно в любой момент исправить, стереть неправильные линии, и нарисовать свои. Но это не так. Если ты закрыла этот мир — значит, ты сильнее меня. И значит, я сделала хоть что—то правильно."

      Осколки стекла разлетелись, издавая пронзительный предсмертный вскрик разбившихся желаний – они устлали пол, бумаги, старые учебники, масляные желтые пятна сахарного сиропа от проникающих сквозь окошки солнечных лучей.

      Дружба… Зависит ли она от времени, и пространства, жизни и смерти, или же является тонкой нитью, что связывает мироздание так прочно, что только поэтому оно еще не разлетелось в разные стороны Вселенной, затянув все сущее с собой в эту огромную, бездонную черную дыру? Что—то может быть крепче дружбы? Казалось, любовь исчезает со временем, как блекнут чернила в строчках писем, а кровные узы растворяются во времени, и перестают существовать, и ничего не остается от памяти, что становится похожа на покрытый мхом и сорняком могильный камень. И только дружба еще что—то значит в этом мире, а может, и в других неизвестных пока нам мирах тоже.

     Осколки летели и плакали, так долго, пока от зеркальный туннелей не осталось и следа, лишь ничего не напоминающая пустота, зияющие пустые карманы металлических рамок. Вогнутая тарелка перестала отражать окружающий мир, она в миг потускнела, и теперь в своей отполированной сердцевине хранила лишь молчаливую черноту. Я убрала руку от лица, проверив, не порезалась ли случайно. Ничто не звало меня, ничто не пыталось окликнуть, чтобы я повернула голову. И я никогда до этого не чувствовала себя такой цельной и реальной, как стоя на груде переливающихся искр, рядом со ставшей такой бесполезной и беспомощной машиной.

               
                ***

     Я слышала, как свист чайника прорезал пространство кухни, и поспешила его отключить. Солнце проникало внутрь квартиры и грело мои голые ноги, подобно урчащему коту. Я открыла крышку ноутбука, и пальцы забегали по клавиатуре, выводя в поисковой строчке уже знакомое имя ученого.

      «Родственники» — скромно приписала я и нажала кнопку поиска.

         
                КОНЕЦ







* «Туманность Андроме;ды» — социально-философский научно-фантастический роман советского писателя Ивана Ефремова. Написан в 1955—1956 годах.