10 глава М. Булгаков

                Но мы сильно забежали вперёд – вернёмся в 1924 --– 1925-й годы. Итак, после развода Михаила и Таси (не сразу) – в октябре 1924-го Михаил Булгаков и Любовь Белозерская стали жить вместе, а зарегистрировали брак 30 апреля 1925 г.
                Но началу их совместной жизни предшествовали встречи – много встреч, конечно  же – разговоры о заграничных городах, о русских  писателях в эмиграции.  Но об этом я расскажу несколько позже, а сейчас  – о Любови Евгеньевне Белозерской – факты  её биографии,  представляющие для нас интерес.
                Родилась вторая жена Булгакова под Ломжей (Польша) в дворянской семье в 1895 г. Её отец был дипломатом, потом служил в акцизном ведомстве; мать Белозерской окончила  Московский институт благородных девиц, получив там музыкальное образование. Люба закончила с серебряной медалью Демидовскую гимназию в Санкт – Петербурге.  Там же она училась в частной балетной школе. Пробовала писать. Хорошо знала английский язык. В обыденной жизни была смела, решительна, находчива. В 1914 г. – в начале 1-й мировой войны – окончила курсы сестёр милосердия и ухаживала за ранеными в благотворительных госпиталях. После октября 1917 г. уехала из Петрограда к одной из своих подруг в деревню в Центральной России. В 1918-м переезжает в Киев, где встречается с известным журналистом, знакомым ей ещё по Петербургу, Ильёй Марковичем Василевским, писавшим под псевдонимом Не – Буква. Белозерская стала женой Василевского, которому за необузданную ревность дала кличку «Пума». В феврале 1920 г. Белозерская с мужем отбыли в Константинополь, откуда в том же году переехали во Францию: в Марсель, а оттуда в Париж. Зимой 1021/22 г. она с мужем переехали в Берлин, где Василевский стал сотрудничать в газете «Накануне». Будучи женой Василевского, Любовь Евгеньевна пыталась вести свободную жизнь, но вскоре убедилась, что муж страшно ревнив и болезненно самолюбив, хотя сам не обделял вниманием других женщин. Согласно старому поверью, чтобы удержать жену, носил на одном пальце три обручальных кольца.
                В Берлине Василевский почти открыто обзавёлся новой любовью, и Белозерская решила расстаться с ним. В июле 1923-го он уехал в Россию вместе с Алексеем
Толстым, а в конце  1923-го в Москву приехала и она. Её брак с Василевским фактически распался ещё в последние месяцы жизни в Берлине, она стала свободной женщиной.  В начале января 1924 г. на вечере, устроенном редакцией «Накануне» в честь Алексея Толстого в особняке Бюро обслуживания иностранцев в Денежном переулке, Белозерская познакомилась с Булгаковым. Об этом я уже рассказывал – как она первоначально восприняла его, помните? Но, видимо, поверила в него как в писателя, и – я думаю – уже тогда – решила: «Он – моя судьба? А почему бы и нет?»

                Из книги В. Стронгина:
                << Любовь Евгеньевна не мыслила свою будущую жизнь вне литературного круга, но попытки сблизиться с писателями Потехиным и Слёзкиным не дали желаемого результата. Она была готова даже разбить  очень крепкую семью Слёзкиных. С Булгаковым познакомилась случайно и когда ей было негде ночевать, согласилась пойти к нему домой, зная, что он женат. Тася встретила заявившуюся среди ночи пару сначала испуганно, а потом и гневно.
                -- Любочке ночевать негде, -- стал объяснять Михаил Тасе, -- разреши ей переночевать. Она у нас поживёт пока.
                -- Нет, -- резко ответила Тася. Любовь Евгеньевна не стушевалась, даже не покраснела, изобразив на лице недовольство, видя, что своим приходом внесла сильный раскол в семью Булгаковых, понимая, что культурные женщины так не поступают, как она, но считая, что цель оправдывает средства.
                -- С Булгаковым она познакомилась совсем недавно. В первое же их свидание с упоением рассказывала ему о великих  русских писателях, с которыми сталкивала её судьба в эмиграции:
                -- Куприн… Куприн!
                -- Ну и как он? – от волнения проглотив слюну, вымолвил Булгаков. – У него чудесные рассказы. Написаны прекрасно! Мастер!
                -- Я всегда с интересом смотрела на Куприна, на милое лицо пожилого татарина… Он всё  повторял мне: «Вам надо сниматься в кино.»
                -- Правда, надо. Вы фотогеничная. Своеобразно красивая! Чувственная!  Благородная! – кивал Булгаков.
                -- Нет, Александр Иванович ошибался, -- сказала Любовь Евгеньевна, -- я совсем не фотогенична и для кино никогда не годилась.
                -- Почему?! – удивлялся Булгаков. – Я не согласен с этим. А о литературе вы с ним беседовали? Говорил ли он вам о том, что пишет, что собирается?.. Вспомните!
                -- Бальмонт! – вдруг восклицала Белозерская. – Как-то в пять часов утра раздался звонок. Я открыла дверь. Передо мною стоял невысокий , длинноволосый, с бородкой в рыжину человек в чёрной шляпе с преувеличенно большими полями, которые тогда никто, кроме старых поэтов Латинского квартала, уже не носил. Передо мною стоял Бальмонт. Мы сели в столовой. Я сварила крепкого кофе. Бальмонт читал свои стихи нараспев, монотонно,  слегка в нос…
                -- Вам лично? – Восхищённо произнёс Булгаков.
                -- Мне. Не Василевскому же. Через полтора часа, когда Париж уже окончательно проснулся, я проводила его до ближайшего метро… Прошло несколько дней. И опять та же картина. Ранний звонок. Я пошла открывать. Бальмонт вошёл со словами: «Я был на пышном вечере. Но мне стало скучно и захотелось пожать руки хорошим людям. Я пришёл к вам.» Ну можно ли после этого на него сердиться? Опять сидели в столовой. Опять пили чёрный кофе. Василевский повинился, сказал, что неважно себя чувствует, и пошёл досыпать. Бальмонт читал стихи наизусть: «Славьте слепую страсть». По розовому от утреннего  неба Парижу провожала его я одна…
(обычный промежуток)
                -- Но почему приходил так рано? – поинтересовался Булгаков.
                -- Это тоже смущало Василевского. Он ревновал. Но я в утреннем одеянии была, видимо, действительно хороша… Саша Чёрный… Читал мне очаровательное стихотворение из детского цикла. Иван Алексеевич Бунин – человек суровый, но мне всегда улыбался… Павел Николаевич Милюков… Вы не устали от моей болтовни?
                -- Нет, что вы?! – искренне вымолвил Булгаков. Во время следующего свидания он дал ей почитать «Белую гвардию», где описывалось кровавое, страшное время в Киеве, свидетелем которого, как и он, была Любовь Евгеньевна. Её восторженные охи и ахи по ходу чтения, были приятны ему, он не привык к похвалам. Тасе он читал свои первые фельетоны во
 Владикавказе, ей всё нравилось, он даже ласково называл её «домашним  критиком», но она была простой гимназисткой, не столь сведущим человеком в литературе, как Любовь Евгеньевна. Белозерская попросила посвятить эту книгу ей, и он на волне её восхвалений согласился. К тому же ничем другим угодить ей не мог. Даже жилье не мог найти и оплатить. Но для Любови Евгеньевны  это посвящение – «В знак любви и уважения от автора» -- было не менее важно, чем кров, который она днём раньше или позже обретёт. Она знала, что о посвящении  Миши непременно узнает Тася и её разлад с мужем после этого ещё более углубится.
                С Булгаковым она познакомилась случайно, но кое-что уже знала о нём, читала его произведения в русскоязычной  берлинской газете «Накануне». Особенно поразила его фраза из фельетона «День нашей жизни». Муж мирно беседует со своей женой. Она говорит:  «И почему в Москве такая масса ворон?.. Вон за границей голуби… В Италии…
                -- Голуби тоже сволочь порядочная, -- возражает муж.»
                Любовь Евгеньевна сначала восторгается, потом задумывается: «Прямо эпически – гоголевская фраза! Сразу чувствуется, что в жизни что-то не заладилось».

                «В моей жизни  наступило смутное время, -- вспоминала  через много лет Любовь Евгеньевна Белозерская, -- я расходилась с первым мужем и временно переехала к родственникам моим Тарновским.  С Михаилом  Афанасьевичем встретилась  на улице, когда  уже слегка пригревало солнце, но ещё морозило.   
                -- Зима скоро уйдёт! Будет май! – почему-то воскликнул он и чему-то своему улыбнулся. Я рассказала ему о перемене адреса и изменении  в моей жизни.»

                Пока Любовь Евгеньевна жила у гостеприимных Тарновских, людей к тому же эрудированных, так что ей, вероятно, не было скучно с ними – у них временно была свободна комната сына, уехавшего в командировку – Булгаков почти каждый день заходил к ним.
                << Дни ухаживания промелькнули, -- пишет исследователь Виктор Петелин, -- возникшее чувство с каждым днём укреплялось в сердце помолодевшего Булгакова, начались дни признания… Сначала в шутливой форме… «Уже весна, такая желанная в городе! – вспоминает Л. Е. Белозерская. – Тепло. Мы втроём – Надя, М[ихаил] А[фанасьевич] и я – сидим во дворе под деревом. Он весел, улыбчив, ведёт «сватовство».
                -- Гадик (так в узком семейном кругу прозвали Надежду – примеч. В. Петелина), -- говорит он. – Вы подумайте только, что ожидает вас в случае благополучного исхода…
                -- Лисий салоп?  --– в тон ему говорит она.
                -- Ну насчёт салопа мы ещё посмотрим… А вот ботинки с ушками обеспечены.
                -- Маловато будто…
                -- А мы добавим галоши… -- Оба смеются. Смеюсь и я. Но выходить замуж мне не хочется.»
                Сейчас трудно сказать, так это или нет… Столько времени прошло.>>.

                «Все самые важные разговоры происходили у нас на Патриарших прудах (М[ихаил] А[фанасьевич] жил близко, на Б. Садовой, дом 10)», -- вспоминает Любовь
Евгеньевна. Помните – события начала романа «Мастер и Маргарита» происходят на Патриарших прудах? --  видимо, Булгаков любил это место в Москве. Но продолжу цитировать Любовь Евгеньевну Белозерскую:
                « Одна особенно задушевная беседа, в которой  М[ихаил] А[фанасьевич] – наискрытнейший человек – был предельно откровенен, подкупила меня и изменила мои холостяцкие настроения. Мы решили пожениться.»

                Из книги В. Стронгина:

                «--Тебе хорошо одной? – спросил он, глядя в глаза Белозерской.
                -- Прекрасно! Ни от кого не завишу! Делаю что и как хочу! Встречаюсь с кем хочу! Чувствую себя абсолютно свободной!
                -- А тебе не бывает одиноко? Скажи честно! – вдруг нервно произнёс Михаил. – Только сначала подумай. Не спеши с ответом.  Вспомни – тебе бывает одиноко? Мне – так часто бывает. И настолько одолевает уныние, что хочется выть, как волк на Луну. Потом вспоминаю, что я всё-таки человек, я в таких случаях страдать должен, мучиться.  И я страдаю. Волку легче. Он от своей тоски через вой избавляется, а я её в своей душе ношу. Ты можешь не сказать правду, прикинуться счастливой. Но ни один человек без общения с другим, близким себе душевно и телесно, счастливым быть не может. Ты понимаешь литературу, мне это очень приятно. И ещё мне кажется, что мы с тобою единомышленники. Мне ничего не надо… Из тряпок… Деньги, что зарабатываю, стану отдавать тебе. Красивая женщина должна красиво жить. И мне радостно видеть тебя нарядной. Я пока только обещаю. Извини… Думаю, что работа моя не пройдёт бесследно. У тебя есть литературные способности. Поработаем вместе. Люба! И главное – мы понимаем друг друга. Лучшее враг хорошего. Я нашёл тебя, Люба, и лучшего в жизни мне не надо. Подумай и ответь серьёзно, Люба, можешь ли ты стать моей женой?
                -- Могу, -- потрясённая его чистосердечным монологом, кивнула головой Люба.
                Они зарегистрировались в убогом, даже не подметённом помещении загса в Глазовском (ныне улица Луначарского) переулке, что выходил на бывшую Церковь Спаса на Могильцах.
                -- Бог свидетель, хотя и запущенный, -- сказал Булгаков, выходя из загса.»
                Вот что я хочу добавить: когда Миша и Люба уже жили вместе, но были пока неженаты, они временно поселились у подруги Надежды Афанасьевны – подругу тоже звали Надежда, -- осенью 1924 г. они совместно написали комедию «Белая  глина», по
(без промежутка)

предположению Бориса Соколова, повторяющую сюжет его владикавказской пьесы «Глиняные женихи», которую он уничтожил ещё когда жил во Владикавказе.
                Два действия вскоре были закончены. Мечтали о постановке в театре Корша, с участием ведущих артистов Родина и Топоркова.
                << Два готовых действия  мы показали  Александру Николаевичу Тихонову (Сереброву), -- вспоминала Любовь Евгеньевна. – Он со свойственной ему грубоватой откровенностью сказал: «Ну подумайте сами, ну кому нужна сейчас светская комедия?»
                Так третьего действия мы и не дописали.>>
                «Ну что ж, пусть и не дописали, -- повествует Виктор Петелин, -- но было весело придумывать реплики, перебивать друг друга, придумывая всё новые и новые сюжетные ходы и повороты. Эта совместная работа ещё больше их сблизила…» 
                Поженившись, Михаил и Люба ищут жильё – жить-то им негде – ту квартиру Булгаков оставил Тасе. Им удаётся найти жильё на одну ночь, и наконец они устроились у любимой сестры Михаила – Надежды. Зная, какие тёплые, даже задушевные отношения были у Нади с Тасей, Булгаков боялся, что Любу она встретит нелюбезно, и попросил (умолял!) 
(без промежутка)
Надю не проявлять неприязни к его новой жене. Надя послушалась старшего брата, и в семью Надежды Люба вошла как полноправный член.
                Надежда Афанасьевна заведовала школой им. Бухарина, жила с семьёй на антресолях – она сама, её муж, маленькая дочь – Оля, его сестра Катя, их с Михаилом сестра Вера – в тесноте, да не в обиде! Такой у них получился, по выражению Любовь Евгеньевны, «терем – теремок». И в этом «тереме – теремке» Люба стала своей.   
                << Часов до четырёх проговорили Михаил Афанасьевич и Любовь Евгеньевна, -- пишет Виктор Петелин. – Так уж сложилось, что почти каждую ночь они не спали до трёх – четырёх часов. Булгаков называл установившийся порядок «дурацким обиходом», но ничего поделать не мог. Вставал поздно, в двенадцать, «а иногда и в два».
                Булгаков написал роман («Белая гвардия» -- В. К.) при Татьяне Николаевне, а заканчивал уже при Любови Евгеньевне. Ей и достались лавры победительницы… И неудивительно. Булгаков с каждым днём чувствовал, что всё больше и больше влюбляется в свою жену, удивляется её способности так быстро и уютно устраиваться в быту, не уставал смотреть, как она ходит, говорит, иной раз и мелькнёт мыслишка – вопрос: «При всяком ли она приспособилась бы так же уютно, или это избирательно, для меня…» И тут же признаётся: «Не для дневника, не для опубликования: подавляет меня чувственно моя жена. Это и хорошо, и отчаянно, и сладко, и в то же время безнадёжно сложно: я как раз сейчас хворый, а она для меня… Сегодня видел, как она переодевалась перед уходом к Никитиной, жадно смотрел. Политических новостей нет. Взамен их политические мысли.
                Как заноза сидит всё это сменовеховство  (я при чём?) и то, что чёртова баба завязила меня, как пушку в болоте, важный вопрос. Но один,  без неё, уже не мыслюсь.
Видно, привык», -- записывал Булгаков в дневнике.
                И не только привык, но и почувствовал, что Любовь Евгеньевна способна хорошо устраивать его издательские дела: рукопись романа «Белая гвардия» сдали в издательство Сабашникова, но Лежнев тоже хотел  издать роман,  который он печатал в журнале.   Люба отказала, баба бойкая и расторопная, и я свалил с своих плеч обузу на её плечи. Не хочется  мне связываться с Лежневым, да и с Сабашниковым расторгать неудобно и неприятно.  В долгу сидим как в шелку», -- записывает Булгаков 29 декабря 1924 года. Но Лежнев всё-таки уговорил Булгакова, и в начале 1925 года выработали договор  на продолжение «Белой гвардии» в журнале и в издательстве.  Пришлось пойти на этот договор, потому что, по словам Булгакова,  «денег у нас с ней не было ни копейки». На следующий же день Лежнев пообещал дать 300 рублей. Но это издание, по-видимому, не состоялось, поскольку лишь в 1927 и 1929 г.г. роман «Белая гвардия» вышел в Париже (2 тома) в издательстве «Concorde» («Конкорд»); вышел под названием «Дни Турбиных» («Белая гвардия»). После выхода в свет первого тома видный критик русского зарубежья Георгий  Адамович писал (кстати сказать, эмигрантская критика не баловала своим вниманием Булгакова: в 1920-е г.г. появлялись считанные рецензии на его произведения . а в 1930-е – почти ничего).  Но – слово Г. Адамовичу – русскому парижанину:
                << В Париже  издана первая часть романа Мих. Булгакова «Дни Турбиных». Вторая часть выйдет в ближайшие месяцы.
                Надо отложить окончательное суждение о романе до появления последних глав его. Надеюсь, эти главы нас не разочаруют: в первой половине «Дней Турбиных» встречаются страницы небрежные и не совсем удачные, но целое на редкость талантливо и в смысле  «надежд» и «обещаний»  даёт больше, чем какая-либо другая русская книга за эти годы. В «Днях Турбиных» есть широкий и свободный размах, уверенность настоящего дарования, что он с чем угодно справится, и та расточительность, на которое только большое дарование способно. <…>
                Булгаков пишет о людях, захваченных гражданской войной, -- размышляет над страницами  булгаковского романа Адамович, -- но сам он (Булгаков – В. К.) не ослеплён тем,
чем ослеплены они. Поэтому мне его роман кажется  первым действительно «художественным» произведением, имеющим отношение к революции. В том, что до сих пор доходило к нам из России, попадались, конечно, вещи хорошие и даже очень хорошие, -- но это были повести  и рассказы «вообще о людях», без внешней связи с эпохой. Всё, что
описывало или изображало борьбу красных с белыми, было до самой крайней крайности лживо, глупо и плоско. Булгаков первый понял или, точнее, -- вспомнил, что человек есть всегда главная тема и предмет литературы, и с этим сознанием он коснулся  революции, в которой до сих пор полагалось видеть только «массы».  Испытание революции человеком дало печальные результаты: революция потеряла привлекательность, человек предстал измученным и ослабевшим. С жадностью настоящего художника Булгаков  обратил всё своё внимание в сторону побеждённых:  в несчастьях и поражениях человек душевно богаче и сложнее, щедрее, интереснее для наблюдателя, чем в торжествах и успехах. Мне кажется, «Дни Турбиных» имеют ценность не только художественную, -- но и как свидетельство о времени. Это роман не исторический, но -- он с историей связан и комментирует он её умно, зорко и с той «горечью», которая  лежит в основе всех несуесловных  рассуждений, наблюдений и писаний о жизни. >>. Вот такая замечательная статья – о романе «Белая гвардия» -- статья, написанная в Париже.
                Кстати, ещё одна подробность о Булгакове и Белозерской. Я совсем недавно сказал, что, когда они поженились, им негде было жить. По другим сведениям, примерно в то же время, когда писатель познакомился с Белозерской (т. е. в 1924 г.) он впервые обрёл свой дом – квартиру из трёх комнат, маленькую, но отдельную.
                Из воспоминаний Любови Евгеньевны Белозерской:
                << Михаил Афанасьевич… съездил на Большую Пироговскую, договорился с арендатором, вернее, с его женой, которая заправляла всеми делами. И вот надо переезжать… Устроились мы уютно. На окнах повесили старинные так называемые «турецкие шали».
                Кабинет – царство Михаила Афанасьевича. Письменный стол (бессменный «боевой товарищ» в течение восьми с половиной лет) повёрнут торцом к окну. За ним, у стены, книжные полки, выкрашенные тёмно – коричневой краской. И книги: собрания русских классиков – Пушкин, Лермонтов, Некрасов, обожаемый Гоголь, Лев Толстой, Алексей Константинович Толстой, Достоевский, Салтыков – Щедрин, Тургенев, Лесков, Гончаров,
Чехов. Были, конечно, и другие русские писатели, но просто сейчас не припомню всех. Две энциклопедии Брокгауза – Ефрона и Большая Советская под редакцией О. Ю. Шмидта, первый том которой вышел в 1926 году, а восьмой, где так небрежно написано о творчестве М. А. Булгакова и так неправдиво освещена его биография, в 1927 году.
                Книги – его слабость. На одной из полок – предупреждение: «Просьба книг не брать…»
                Мольер, Анатоль Франс, Золя, Стендаль, Гёте, Шиллер… Несколько комплектов «Исторического вестника» разной датировки. На книжных полках – журналы, газетные вырезки, альбомы с многочисленными ругательными отзывами, Библия. >>.
                Вернёмся к Михаилу Афанасьевичу и Любови Евгеньевне – снова поговорим о них. – Им интересно вместе -- и ночью, и во время прогулок она по-прежнему рассказывает ему о своей парижской жизни, и слушать он её может бесконечно…
                Из книги В Стронгина
                (Любовь Евгеньевна рассказывает):
                << -- Париж – колдовской город. Он ничего не делает насильно.  У него умная снисходительность, и потому всё получается само собой, как у людей, которые ничего не делают напоказ. Их любят, их слушаются, за ними идут. В этом  разгадка того, что здесь почти сразу  чувствуешь себя легко и свободно. <…>
                Я уже говорила тебе, что французы любят и ценят юмор, сами готовы поострить. Как-то я ехала домой и по дороге у нежилого дома подхватила брошенного котёнка.  Завернула его в шарфик.. Когда я вошла в вагон метро, сейчас же встал какой-то  (без промежутка)
француз и  (без промежутка)
сказал на полном серьёзе:
                «Поскольку, мадам, вы с ребёнком, то присядьте!» Вокруг все приветливо заулыбались.

                -- Хорошая шутка, -- согласился Михаил, -- чисто французская.  А как там принимали  наших писателей?
                Хорошо. Мы – эмигранты – принимали своих хорошо. Для нас  Павел Николаевич Милюков  издавал настоящую газету «Последние новости». Однажды  он пригласил  Надежду Александровну Тэффи и меня с мужем  в скромный ресторан, уже не помню, по какому поводу, а может быть, и без повода. Вот тогда-то  за столом  (мы сидели рядом) Тэффи и научила меня, как надо выступать с речью, если уж очень допекут.  Надо встать, скомкать носовой платок, поднести его к глазам (подразумевается – полным слёз) и сказать: «Слёзы умиления мешают мне говорить. Успех обеспечен», -- добавила она.
                Выпив,  что полагалось, поблагодарив Павла Николаевича, мы пошли с Надеждой Александровной Тэффи побродить по весеннему неповторимому Парижу.
                -- Ты беседовала с Тэффи? – изумился Михаил.
                -- Да, как с тобою, -- спокойно ответила Люба. – Мы расстались с Надеждой Александровной  вечером, усталые, но довольные друг другом. Мне нравилось всё в этой женщине: её ненавязчивые остроты, отсутствие  показного и наигранного, что – увы – встречается нередко у профессиональных юмористов…
                -- У меня тоже? – покраснел Булгаков.
                -- Бывает…
                -- Это… чтобы понравиться тебе, Люба. 
                -- Спасибо, --  продолжила разговор Любовь Евгеньевна. – Как-то Тэффи оставили ночевать у знакомых, но положили в комнату без занавесок, а постель устроили на слишком коротком диване. Когда наутро её спросили: «Как вы спали, Надежда Александровна?» -- она ответила: «Благодарю вас. Коротко и ясно…» Ну разве не прелесть? А вот заключительное четверостишие одного её стихотворения, написанного в эмиграции:
«Плачьте, люди, плачьте, не тая печали… Сизые голуби над Кремлём летали…» Думаю, что не забуду эти строчки никогда, столь сильна в них неизбывная тоска.  Может, так причитали ещё при царе Алексее  Михайловиче…
                Михаил  шёл молча, поражённый рассказом супруги, и думал, что ему несказанно повезло – теперь у него начнётся  другая жизнь, с новой, высочайшей точки культуры, до которой ему ещё надо тянуться. >>.
               
                А вокруг бушевала Москва --– главный город России…
                «Москва в грязи, -- пишет Булгаков о городе, ставшем родным для него, --  всё больше в огнях – и в ней странным образом уживаются два явления: налаживание жизни и полная её гангрена.  В центре Москвы, начиная с Лубянки, водоканал сверил почву для испытания метрополитена. Но метрополитен не будет построен, потому что для него нет никаких денег. Это гангрена.
                Разрабатывают план уличного движения. Это жизнь. Но уличного движения нет, потому что не хватает трамваев, смехотворно – 8 автобусов на всю Москву.
                Квартиры, семьи, учёные, работа, комфорт и польза – всё это в гангрене. Ничто не двигается с места. Всё съела советская, канцелярская адова пасть. Каждый шаг, каждое движение советского гражданина – это пытка, отнимающая часы, дни, а иногда месяцы.
                Магазины открыты. Это жизнь. Но они прогорают, и это гангрена.
                Во всём так. Литература ужасна…»

                А теперь поговорим о Булгакове – сатирике. На нашем календаре сейчас 1922-й год. В этом году М. Булгаков пишет повесть (иногда это произведение называют рассказом) – «Похождения Чичикова». Я говорил о любви Булгакова к творчеству Н.
В. Гоголя. Это была не просто любовь – Гоголь был одним из главным учителей Булгакова. Герои Гоголя  («Мёртвых душ» и не только) в булгаковском произведении живут и действуют в Москве в 1920-х г.г. XX века. Вот что писала о «Похождениях Чичикова» Лидия Яновская:
                «Повесть написана как стилизация, почти имитация Гоголя: название произведения, имена персонажей, пестрящий гоголевскими выражениями язык… Но этот стремительный   темп, каждая фраза – как щелчок, в каждом абзаце – законченная сатирическая тема. Разве густо, так  лаконично писал неторопливый Гоголь? У Булгакова было совершенно удивительное чувство стиля во времени».
                Теперь прочитайте это булгаковское произведение (одно из первых выдающихся произведений Булгакова, написанных им уже в Москве), прочитайте  целиком (я не считаю возможным и нужным цитировать отрывки из него):

                Похождения Чичикова
                Поэма в X пунктах с прологом и эпилогом.

                -- Держи, держи, дурак! – кричал Чичиков Селифану.
                -- Вот я тебя палашом! – кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами в аршин.  – Не видишь, леший дери твою душу, казённый экипаж.

                Пролог.

                Диковинный сон… Будто бы в царстве теней, над входом в которое мерцает неугасимая лампада с надписью «Мёртвые души», шутник сатана открыл двери. Зашевелилось мёртвое царство, и потянулась из него бесконечная вереница.
                Манилов в шубе на больших медведях, Ноздрёв в чужом экипаже, Держиморда на пожарной трубе, Селифан, Петрушка, Фетинья…
                А самым последним тронулся он – Павел Иванович Чичиков в знаменитой своей бричке.
                И двинулась вся ватага на Советскую Русь, и произошли в ней тогда изумительные происшествия. А какие  -- тому следуют пункты…

                I.

                Пересев в Москве из брички в автомобиль и летя на нём по московским буеракам, Чичиков ругательски ругал Гоголя:
                -- Чтоб ему набежало,  дьявольскому сыну, под обоими глазами по пузырю в копну величиною! Испакостил, изгадил репутацию так, что некуда носа показать. Ведь, ежели узнают, что я – Чичиков, натурально, в два счёта выкинут, к чёртовой матери! Да ещё хорошо, как только выкинут, а то ещё, храни бог, на Лубянке насидишься. А всё Гоголь, чтоб ни ему, ни его родне…
                И, размышляя таким образом, въехал в ворота той самой гостиницы, из которой сто лет тому назад выехал.
                Всё решительно в ней было по-прежнему: из щелей выглядывали тараканы, и даже их как будто больше сделалось, но были и некоторые измененьица. Так,
 например, вместо вывески «Гостиница» висел плакат с надписью: «Общежитие № такой-то»,
(обычный промежуток)
и, само собой, грязь и гадость была такая, о которой Гоголь даже понятия не имел.
                -- Комнату!
                -- Ордер пожалте!
                Ни одной секунды не смутился гениальный Павел Иванович.
                --  Управляющего!
                -- Трах! – управляющий  старый знакомый: дядя Лысый Пимен, который некогда держал «Акульку», а теперь открыл на Тверской кафе на русскую ногу с немецкими  затеями: аршадами, бальзамами и, конечно, с проститутками. Гость и управляющий облобызались, шушукнулись, и дело уладилось вмиг без всякого ордера. Закусил Павел Иванович, чем бог послал, и полетел устраиваться на службу.

                II.

                Являлся всюду и всех очаровал поклонами  несколько набок и колоссальной эрудицией, которой всегда отличался.
                -- Пишите анкету.
                Дали Павлу Ивановичу анкетный лист в аршин длины, и на нём сто вопросов самых каверзных: откуда, да где был, да почему?..
                Пяти минут не просидел Павел Иванович и исписал анкету кругом. Дрогнула только у него рука, когда подавал её.
                «Ну, -- подумал, -- прочитают сейчас, что я за сокровище, и…
                И ничего ровно не случилось.
                Во-первых, никто анкету не читал, во-вторых, попала она в руки к барышне – регистраторше, которая распорядилась ею по обычаю: провела вместо входящего по исходящему и затем немедленно её куда-то засунула, так что анкета как в воду канула.
                Ухмыльнулся Чичиков и начал служить.

                III.

                А дальше пошло легче и легче. Прежде всего, оглянулся Чичиков и видит: куда ни плюнь – свой сидит. Полетел в учреждение, где пайки-де выдают, и слышит:
                -- Знаю я вас, скалдырников:  возьмёте живого кота, обдерёте, да и даёте на паёк! А вы дайте мне бараний бок с кашей. Потому что лягушку вашу пайковую мне хоть сахаром облепи, не возьму её в рот и гнилой селёдки тоже не возьму!
                Глянул – Собакевич.
                Тот, как приехал, первым долгом принялся паёк требовать. И ведь получил! Съел и надбавки попросил. Дали. Мало! Тогда ему второй отвалили; был простой – дали ударный. Мало! Дали какой-то бронированный. Слопал и ещё потребовал. И со скандалом потребовал!  Обругал всех христопродавцами, сказал, что мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет и что есть один только порядочный человек делопроизводитель, да и тот, если сказать правду, свинья!
                Дали академический.
                Чичиков, лишь увидел, как Собакевич пайками орудует, моментально и сам устроился.  Но, конечно, превзошёл и Собакевича. На себя получил, на несуществующую жену с ребёнком, на Селифана, на Петрушку, на того самого дядю, о котором Бетрищеву рассказывал, на старуху мать, которой на свете не было. И всем академические. Так что продукты к нему стали возить на грузовике.
                А наладивши таким образом вопрос с питанием, двинулся в другие учреждения, получать места.
                Пролетая как-то раз в автомобиле по Кузнецкому, встретил Ноздрёва.  Тот первым долгом сообщил, что он уже продал и цепочку, и часы. И точно, ни часов, ни цепочки на нём не было.  Но Ноздрёв не унывал. Рассказал, как повезло ему на лотерее, когда он выиграл полфунта постного масла, ламповое стекло и подмётки на детские ботинки, но как ему потом не повезло и он, канальство, ещё своих шестьсот миллионов доложил. Рассказал, как предложил Внешторгу поставить за границу партию настоящих кавказских кинжалов. И поставил. И заработал бы на этом тьму, если б не мерзавцы англичане, которые увидели, что на кинжалах надпись «Мастер Савелий Сибиряков», и все их забраковали. Затащил Чичикова к себе в номер и напоил изумительным, якобы из Франции полученным, коньяком, в котором, однако,  был слышен самогон во всей его силе. И наконец до того доврался, что стал уверять, что ему выдали  восемьсот аршин мануфактуры, голубой автомобиль с золотом и ордер на помещение  в здании с колоннами.
                Когда же зять его Мижуев выразил сомнение, обругал его, но не Софроном, а просто сволочью.
                Одним словом, надоел Чичикову до того, что тот не знал, как и ноги от него унести.
                Но рассказы Ноздрёва навели его на мысль и самому заняться  внешней торговлей.
               
                IV.

                Так он и сделал. И опять анкету написал  и начал  действовать – и показал себя во всём блеске. Баранов в двойных тулупах водил через границу, а под
тулупами  брабантские кружева; бриллианты возил в колёсах. дышлах, в ушах и невесть в каких местах.
                И в самом скором времени очутились у него около пятисот апельсинов капиталу.
                Но он не унялся, а подал куда следует заявление, что желает снять в аренду некое  предприятие, и расписал необыкновенными красками, какие от этого государству будут выгоды.
                В учреждении только рты расстегнули – выгода действительно выходила  колоссальная. Попросили указать предприятие. Извольте. На Тверском  бульваре, как раз против Страстного монастыря, перейдя  улицу, и называется – «Пампуш на Твербуле». Послали запрос куда следует: есть ли там такая штука. Ответили: есть и всей Москве известна. Прекрасно.
                -- Подайте техническую смету.
                -- У Чичикова смета уже за пазухой.
                Дали в аренду.
                Тогда Чичиков, не теряя времени, полетел куда следует:
                -- Аванс пожалте.
                -- Представьте ведомость в трёх экземплярах с надлежащими  подписями и приложением печатей.
                Двух часов не прошло, представил и ведомость.  По всей форме. Печатей столько, как в небе звёзд. И подписи налицо.
                За заведующего – Нуважай – Корыто, за секретаря Кувшинное Рыло, за председателя  тарифно – расценочной комиссии – Елизавета Воробей.
                -- Верно. Получите ордер.
                Кассир только крякнул, глянув на итог.
                Расписался Чичиков и на трёх извозчиках увёз дензнаки.
                А затем в другое учреждение:
                -- Пожалте подтоварную ссуду.
                -- Покажите товары.
                -- Сделайте одолжение. Агента позвольте.
                -- Дать агента.
                Тьфу!  и агент знакомый: Ротозей Емельян.
                Забрал его Чичиков и повёз. Привёз в первый попавшийся подвал и показывает. Видит Емельян – лежит несметное количество продуктов.
                -- М-да… И всё ваше?
                -- Всё моё.
                -- Ну, -- говорит Емельян, -- поздравляю вас в таком случае. Вы даже не мильонщик, а трильонщик!
                А Ноздрёв, который тут же с ними увязался, ещё подлил масла в огонь.
                -- Видишь. – говорит, -- автомобиль в ворота с сапогами едет? Так это тоже его сапоги.
                А потом вошёл в азарт, потащил Емельяна на улицу и показывает:
                -- Видишь магазины? Так это всё его магазины. Всё, что по эту сторону улицы, -- всё его. А что по ту сторону – тоже его. Трамвай видишь? Его. Фонари?.. Его. Видишь? Видишь?
                И вертит его во все стороны.
                Так что Емельян взмолился:

                -- Верю! Вижу… только отпусти душу на покаяние.
                Поехали обратно в учреждение.
                Там спрашивают:
                -- Ну что?
                Емельян только рукой махнул:
                -- Это, -- говорит, -- неописуемо!
                -- Ну, раз неописуемо – выдать ему  n + 1 миллиардов.

                V.      

                Дальше же карьера Чичикова приняла головокружительный характер! Уму непостижимо, что он вытворял. Основал трест по выделке железа из деревянных опилок и тоже ссуду получил. Вошёл пайщиком в огромный кооператив и всю Москву накормил колбасой из дохлого мяса. Помещица Коробочка, услышав, что теперь в Москве «всё разрешено», пожелала недвижимость приобрести; он вошёл в компанию с Замухрышкиным и Утешительным и продал ей Манеж, что против Университета.  Взял  подряд на электрификацию города, от которого в три года никуда не доскачешь, и, войдя в контакт с бывшим городничим, разметал какой-то забор, поставил вехи, чтобы было похоже на планировку, а насчёт денег, отпущенных на электрификацию, написал, что их у него отняли банды капитана Копейкина. Словом, произвёл чудеса.
                И по Москве вскоре загудел слух, что Чичиков – триллионщик. Учреждения начали рвать его к себе нарасхват в спецы. Уже Чичиков снял за пять миллиардов квартиру в пять комнат, уже  Чичиков обедал и ужинал в «Ампире».



                VI.

                Но вдруг  произошёл крах.   
                Погубил же Чичикова, как правильно предсказал Гоголь, Ноздрёв, а прикончила Коробочка. Без всякого желания сделать ему пакость, а просто в пьяном виде, Ноздрёв разболтал на бегах и про деревянные опилки, и о том, что Чичиков  снял  в аренду несуществующее предприятие, и всё это заключил  словами, что Чичиков  жулик и что он бы его расстрелял.
                Задумалась публика, и как искра побежала крылатая молва.
                А тут ещё дура Коробочка впёрлась в учреждение  расспрашивать, когда ей можно будет в Манеже булочную открыть. Тщетно уверяли её, что Манеж казённое здание и что ни купить его, ни что-нибудь открывать в нём нельзя, -- глупая баба ничего не понимала.
                А слухи о Чичикове становились всё хуже и хуже. Начали недоумевать, что такое за птица этот Чичиков и откуда он взялся. Появились сплетни, одна другой зловещее, одна другой чудовищней.  Беспокойство вселилось в сердца. Зазвенели телефоны, начались совещания… Комиссия построения в комиссию наблюдения, комиссия наблюдения в жилотдел, жилотдел в Наркомздрав, Наркомздрав в Главкустпром,  Главкустпром в Наркомпрос, Наркомпрос в Пролеткульт и т.д.
                Кинулись к Ноздрёву. Это, конечно, было глупо. Все знали, что Ноздрёв лгун, что Ноздрёву нельзя верить ни в одном слове. Но Ноздрёва призвали, и он ответил по всем пунктам.
                Объявил, Чичиков взял в аренду несуществующее предприятие и что он, Ноздрёв, не видит причины, почему бы не взять, ежели все берут?  На вопрос: уж не
(без промежутка)
белогвардейский ли шпион Чичиков, ответил, что шпион и что его недавно хотели даже расстрелять, но почему-то не расстреляли. На вопрос:  не делатель ли Чичиков фальшивых бумажек, ответил, что делатель, и даже рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши, что правительство хочет выпускать новые знаки, Чичиков снял квартиру в Марьиной роще и выпустил оттуда фальшивых знаков на 18 миллиардов, и при этом на два дня раньше, чем вышли настоящие, а когда туда нагрянули и опечатали квартиру, Чичиков  в одну ночь перемешал фальшивые знаки с настоящими, так что потом сам чёрт не мог разобраться, какие знаки фальшивые, а какие настоящие.  На вопрос: точно ли Чичиков обменял свои миллиарды на бриллианты, чтобы бежать за границу, Ноздрёв ответил, что это правда и что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, а если бы не  он, ничего бы и не  вышло.
                После рассказов Ноздрёва полнейшее уныние овладело всеми. Видят, никакой возможности  узнать, что такое Чичиков, нет. И неизвестно, чем бы всё это кончилось,  если бы не нашёлся среди всей компании один. Правда,  Гоголя он тоже, как и все,  в руки не брал, но обладал маленькой дозой здравого смысла.
                Он и воскликнул:
                -- А знаете, кто такой Чичиков?
                И когда все хором грянули:
                -- Кто?!..
                Он произнёз гробовым голосом:
                -- Мошенник.

                VII.

                Тут только и осенило всех. Кинулись искать анкету. Нету. По входящему. Нету. В шкапу – нету. К регистраторше.
                -- Откуда я знаю? У Иван Григорьича.
                К Иван Григорьичу:
                -- Где?
                -- Не моё дело. Спросите у секретаря, и т.д., и т.д.
                И вдруг неожиданно в корзине для ненужных бумаг – она.
                Стали читать – и обомлели.
                Имя?  Павел. Отчество? Иванович. Фамилия? Чичиков. Звание? Гоголевский персонаж. Чем занимался до революции?  Скупкой мёртвых душ. Отношение к воинской повинности? Ни то, ни сё, ни чёрт знает что. К какой партии принадлежит? Сочувствующий (а кому – неизвестно). Был ли под судом? Волнистый  зигзаг. Адрес? Поворотя  во двор, в третьем этаже направо, спросить в справочном бюро штаб --  офицершу Подточину, а та знает.
                Собственноручная подпись? Обмакни!!
                Прочитали и окаменели.
                Крикнули инструктора Бобчинского:
                -- Катись на Тверской бульвар в арендуемое им предприятие и во двор, где его товары, может, там что откроется.
                Возвращается Бобчинский. Глаза круглые.
                -- Чрезвычайное происшествие!
                -- Ну!!
                -- Никакого предприятия там нету. Это он адрес
памятника Пушкину указал. И запасы не его, а АРА.
                Тут все взвыли:
                -- Святители угодники! Вот так гусь! А мы ему  миллиарды!! Выходит, теперича ловить его надо!
                И стали ловить.

                VIII.

                Пальцем в кнопку ткнули:
                -- Кульера.
                Отворилась дверь, и предстал Петрушка. Он от Чичикова уже давно отошёл и поступил курьером в учреждение.
                -- Берите немедленно этот пакет и немедленно отправляйтесь.
                Петрушка сказал:
                -- Слушаю-с.
                Немедленно взял пакет, немедленно отправился и немедленно его потерял.
                Позвонили Селифану в гараж.
                -- Машину. Срочно.
                -- Чичас.
                Селифан встрепенулся, закрыл мотор тёплыми штанами, натянул на себя куртку, вскочил на сиденье, засвистел , загудел и полетел.

                Какой же русский не любит быстрой езды?!
                Любил её и Селифан, и поэтому при всамом въезде на Лубянку пришлось ему выбирать  между трамваем и зеркальным окном магазина. Селифан в течение одной терции времени  избрал второе, от трамвая увернулся и как вихрь с воплем: «Спасите!» въехал в магазин через окно.
                Тут даже у Тентетникова, который заведовал всеми Селифанами и Петрушками, лопнуло терпение:

                -- Уволить обоих, к свиньям!
                Уволили. Послали на биржу труда. Оттуда командировали: на место Петрушки – плюшкинского Прошку, на место Селифана – Григория Доезжай –не-Доедешь. А дело тем временем кипело дальше!
                -- Авансовую ведомость!
                -- Извольте.
                -- Попросить сюда Неуважай-Корыто.
                Оказалось, попросить невозможно. Неуважая месяца два тому вычистили из партии, а уже из Москвы он и сам вычистился сейчас же после этого, так как делать ему в ней  было больше решительно нечего.
                -- Кувшинное рыло?
                Уехал куда-то на куличку инструктировать  губотдел.
                Принялись тогда за Елизавета Воробья. Нет такого! Есть, правда, машинистка Елизавета, но не Воробей. Есть помощник заместителя младшего делопроизводителя замзавпототдел Воробей, но он не Елизавета!
                Прицепились к машинистке:
                -- Вы?!
                -- Ничего подобного! Почему это я? Здесь Елизаветъ с твёрдым знаком, я разве я с твёрдым? Совсем наоборот…
                И в слёзы. Оставили в покое.
                А тем временем, пока возились с Воробьём, правозаступник  Самосвистов дал знак Чичикову стороной, что по делу началась возня, и, понятное  дело, Чичикова и след простыл.

                И напрасно гоняли машину по адресу: поворотя направо, никакого, конечно, справочного бюро не оказалось, а была там заброшенная и разрушенная столовая общественного питания. И  вышла к приехавшим уборщица Фетинья и сказала, что никого нетути.
                Рядом, правда, поворотя налево, нашли справочное бюро, но сидела там не штаб-офицерша, а какая-то Подстега Сидоровна и, само собой разумеется, не знала не только чичиковского адреса, но даже и своего собственного.

                IX.

                Тогда напало на всех отчаяние. Дело запуталось до того, что и чёрт бы в нём никакого вкусу не отыскал. Несуществующая аренда перемешалась с опилками, брабантские кружева с электрификацией, Коробочкина покупка с бриллиантами.  Влип в дело Ноздрёв, оказались замешанными и сочувствующий Ротозей Емельян, и беспартийный Вор Антошка, открылась какая-то панама с пайками Собакевича. И пошла
писать губерния!
                Самосвистов работал не покладая рук и впутал в общую кашу и путешествия по сундукам, и дело о подложных счетах за разъезды (по одному ему оказалось замешано до 50000 лиц), и проч., и проч. Словом, началось чёрт знает что. И те, у кого миллиарды из-под носа выписали, и те, кто их должны были отыскать, метались в ужасе, и перед глазами был только один непреложный факт:
                Миллиарды были и исчезли.
                Наконец встал какой-то Дядя Митяй и сказал:
                -- Вот что, братцы…  Видно, не миновать нам следственную комиссию
назначить.

                X.

                И вот тут (чего во сне не увидишь!) вынырнул, как некий бог на машине, я и сказал:
                -- Поручите мне.
                Изумились:
                -- А вы… того… сумеете?
                А я:
                -- Будьте покойны.
                Поколебались. Потом красным чернилом:
                «Поручить».
                Тут я и начал (в жизнь не видел приятнее сна!).
                Полетели со всех сторон ко мне 35 тысяч мотоциклистов:
                -- Не угодно ли чего?
                А я им:
                -- Ничего не угодно. Не отрывайтесь от ваших дел. Я сам справлюсь. Единолично.
                Набрал воздуху и гаркнул так, что дрогнули стёкла:
                -- Подать мне сюда Ляпкина – Тяпкина! Срочно! По телефону подать!
                -- Так что подать невозможно… Телефон сломался.
                -- А – а! Сломался! Провод оборвался? Так чтоб он даром не мотался, повесить на нём того, кто докладывает!!
                Батюшки! Что тут началось!
                -- Помилуйте-с… что вы-с… Сию… хе-хе… минутку… Эй! Мастеров! Проволоки! Сейчас починят!
                В два счёта починили  и подали.
                И я рванул дальше:
                -- Тяпкин? М-мерзавец! Ляпкин? Взять его, прохвоста! Подать мне списки! Что? Не готовы? Приготовить в пять минут, или вы сами очутитесь в списках покойников! Э-э-то кто? Жена Манилова – регистраторша? В шею! Улинька Бетрищева – машинистка? В шею! Собакевич? Взять его! У вас служит негодяй Мурзофейкин?  Шулер Утешительный? Взять!! И того, кто их назначил. – тоже. Схватить его! И его! И этого! И того!
(без промежутка)-
Фетинью вон! Поэта Тряпичкина, Селифана и Петрушку в учётное отделение! Ноздрёва в подвал… В минуту! В секунду!! Кто подписал ведомость? Подать его. каналью! Со дна моря достать!!
                Гром пошёл по пеклу…
                -- Вот чёрт налетел! И откуда такого достали?!
                А я:
                -- Чичикова мне сюда!!
                -- Н…н…невозможно сыскать. Они скрымшись…
                -- Ах, скрымшись? Чудесно! Так вы сядете на его место.
                -- Помил…

                -- Молчать!!
                -- Сию минуточку… Сию…  Повремените секундочку. Ищут-с.
                И через два мгновения нашли!
                И напрасно Чичиков валялся у меня в ногах и рвал на себе волосы и френч и уверял, что у него нетрудоспособная мать.
                -- Мать?  -- гремел я, -- мать?.. Где миллиарды? Где народные деньги?! Вор!! Взрезать его, мерзавца! У него бриллианты в животе!
                Вскрыли его. Тут они.
                -- Все?
                -- Все-с.
                -- Камень на шею и в прорубь!
                И стало тихо и чисто.
                И я по телефону:
                -- Чисто.
                А мне в ответ:
                -- Спасибо. Просите чего хотите.
                Так я и взметнулся около телефона. И чуть было не выложил в трубку все сметные предположения, которые давно уже терзали меня:
                «Брюки… фунт сахару… лампу в 25 свечей…»
                Но вдруг вспомнил, что порядочный литератор должен быть бескорыстен,  увял и пробормотал в трубку:
                -- Ничего,  кроме сочинений Гоголя в переплёте, каковые сочинения мной недавно проданы на толчке.
                И… бац! У меня на столе золотообрезный Гоголь!
                Обрадовался я Николаю Васильевичу, который не раз утешал меня в хмурые бессонные ночи, до того, что рявкнул:
                -- Ура!
                И…

                Эпилог.

…конечно, проснулся. И ничего: ни Чичикова, ни Ноздрёва и, главное, ни Гоголя…
                «Э-хе-хе», -- подумал я себе и стал одеваться, и вновь пошла передо мной по-будничному щеголять жизнь.