Грань света. Гл. 7. Красная сфера

Итак, я твёрдо решил оказаться на берегу моря — на жёлтом песке, среди пальм, которые покачивались на ветру.
Это было не просто красивое воображение. Это была точка, в которой я хотел оказаться.
Взяв телефонный справочник, я начал изучать все доступные институты и университеты в Ленинграде.

Ленинградский институт театрального искусства — престижно, привлекательно, перспективно. Но за последние годы я уже пресытился актёрской средой и бесконечными походами в театры. Это было знакомо — слишком знакомо.
Ленинградское высшее мореходное училище. В воображении сразу возникал образ капитанского мундира и южного порта. Но за этим стояли годы казармы, дисциплина и профессия, в которой я не был уверен. Где здесь история? Где пространство для размышления?

Исторический факультет. Египет, Вавилон, Древняя Греция… Всё это притягивало. Но я всё ещё видел перед собой берег — не библиотеку.
Философский факультет. Сократ, Спиноза, Гегель, Бердяев. Это было серьёзно и глубоко. Но замыкаться в одних только книгах не хотелось — мысль должна была соприкасаться с реальным миром.

Наконец, мой палец остановился на Восточном факультете Ленинградского университета.
И здесь неожиданно сошлось многое из того, что давно меня притягивало: Конфуций, Заратуштра, Будда, языки, история, этнография. Это был не просто набор дисциплин — это было пространство, где мысль соприкасалась с живыми культурами.
И вдруг я увидел: кафедра африканистики.
В этот момент сомнений не осталось. Это было не расчётливое решение — это было осознание.

Захотеть — одно, поступить — другое. Восточный факультет считался одним из самых престижных в Ленинграде. Выпускники становились учёными, дипломатами, военными переводчиками. Конкурс был жёстким. В стране тогда была обязательная служба, и ближайший призыв вполне светил мне.

«Ты туда не поступишь», «Туда не берут с улицы», «Иди на биолого-почвенный — туда затаскивают, чтобы от армии отмазаться», — говорили мне. Я представил себя агрономом на колхозном поле. Нет. Это не моя судьба. Я не хотел прожить жизнь в нелюбимом деле. Я решил рискнуть.

Я плохо учился в школе, и теперь мне требовались титанические усилия, чтобы наверстать упущенное. Я заперся в комнате, словно отшельник. Взял в библиотеке все нужные учебники и на два месяца почти перестал выходить оттуда.

На стене висела карта мира. Я часто подолгу смотрел на неё, словно проверяя, не исчез ли тот самый берег. На дверце шкафа я прикрепил листок с количеством дней до первого экзамена и каждый вечер вычёркивал ещё один прожитый день. Бумага постепенно покрывалась густой сеткой линий. Если бы успех в учёбе зависел от плотности штриховки карандашом, я бы давно стал профессором.

Иногда к ночи начинали болеть глаза, строчки расплывались, но я продолжал читать.
Конкурс был не только официальным. Помимо объявленных мест существовали и другие, негласные правила игры. Моими конкурентами были дети профессоров, абитуриенты подготовительных факультетов и те, кто пытался поступить не первый год.
В какой-то момент мне стало казаться, что шансов нет.

В ночь перед первым экзаменом — сочинением по русскому языку и литературе — я неожиданно проснулся около двух часов с настойчивым желанием перечитать две возможные темы. Я и без того переживал, поэтому решил ещё раз освежить их в памяти.

На следующий день, войдя в огромную аудиторию, я увидел, что обе предложенные темы совпали именно с теми, которые я повторял ночью.

Через несколько дней был экзамен по истории. И снова — около двух ночи. Чёткое ощущение: нужно повторить два вопроса из трёхсот. На второй экзамен я шёл уже с прямой спиной. Впервые за долгое время — без ощущения, что иду на расстрел.
В один из тех дней у меня появилось странное ощущение в левой кисти. Под кожей словно находился продолговатый твёрдый предмет размером с маленький транзистор — сантиметра четыре в длину. Каждый раз, когда я пытался сосредоточиться на этом ощущении, внимание будто уводило в сторону, и я мгновенно о нём забывал.

На последние два экзамена я шёл уже уверенно, без привычного комка в груди.
И вот настал день, когда я увидел своё имя в списке поступивших. Радость будущих сокурсников была неописуемой. На лицах тех, кто не прошёл — на третью или даже пятую попытку, — читалась тяжёлая, немая боль. Тут же начали завязываться первые знакомства среди счастливчиков.

Тогда ещё не было мобильных телефонов, и новость о моём поступлении я смог сообщить маме и отчиму только вечером. Их радость и гордость не знали границ.
В то время мы жили в старом трёхэтажном доме, построенном ещё в середине XIX века. Тёмно-красный кирпич, стены толщиной почти в метр — как у крепости. Когда-то во дворе находилось кладбище, а в самом доме располагался военный госпиталь. Говорили, что до революции в нашей квартире на втором этаже жил священник.

В детстве отчим пытался найти в квартире «поповский клад» и даже взорвал старый камин в большой комнате. В послевоенные годы дети часто находили то, что можно было назвать «эхом войны». Однажды он вместе с мальчишками притащил домой найденную гранату. Все были уверены, что клад спрятан в камине. Не раздумывая, они бросили гранату внутрь.

Взрыв потряс весь дом, из камина вылетели кирпичи, на полу осела пыль. Взрослые, прибежавшие на шум, в наказание всыпали им по первое число. Камин разобрали, но никакого клада, конечно, не нашли.

В этом доме со мной происходило немало странных и таинственных событий, но одно из самых ярких и запоминающихся случилось с моей семьёй в первую же ночь после того, как я узнал о том, что меня зачислили в университет.
Где-то около двух часов ночи я снова проснулся от жжения в районе левой кисти. Боль была довольно сильной — как будто под кожей что-то резко нагрелось или дёрнулось.

Открыв глаза, я сразу понял: что-то не так.
Стены, потолок и даже воздух были залиты густым красным сиянием. Оно казалось почти материальным, словно медленно разливалось по комнате и пропитывало всё пространство. Красный свет лежал на полу, на мебели, на моих руках, и от этого вся комната выглядела чужой и непривычной.

Я сел на кровати и несколько секунд просто оглядывался вокруг, пытаясь понять, откуда идёт этот свет. Только потом стало ясно: источник находится за окном.
Я поднялся и подошёл к нему.
Теперь я увидел, откуда всё это шло.

Напротив нашего дома, прямо в воздухе висела огромная красная сфера.
Она была очень близко и казалась по-настоящему большой — метров восемь, а может быть, и десять в диаметре. Она находилась на уровне второго этажа, почти как небольшой дом, зависший в воздухе. От неё исходил плотный красный свет, направленный прямо в окна нашей квартиры.

Я остановился у стекла и некоторое время просто смотрел на неё.
В этот момент меня охватило странное чувство. Это был не столько страх, сколько глубокая и почти физическая чуждость происходящего. Всё внутри меня словно отказывалось принимать сам факт существования этой вещи.

И постепенно стало ясно: дело не только в свете.
За этим светом кто-то был.
Я не видел ничего внутри сферы, но ощущение было таким отчётливым, будто из её глубины на меня смотрит чей-то внимательный и тяжёлый взгляд. Было чувство, что меня внимательно рассматривают.

По спине медленно пробежал холод. Я попытался отступить от окна, но неожиданно понял, что не могу. Тело словно перестало мне принадлежать. Я хотел позвать родителей, закричать, но голос не слушался меня так же, как и ноги.
Я продолжал стоять у окна и смотреть на сферу.
И у меня было ощущение, что она смотрит на меня.
В голове мелькали обрывки мыслей:
«А родители?»
«Видят ли это соседи?»
«Нужно кому-то позвонить… журналистам… милиции…»

И тут я снова вспомнил о жжении в руке.
Я опустил взгляд на кисть — и в тот же момент почувствовал, как боль резко усилилась. Под кожей что-то заметно дрогнуло. Я увидел, как продолговатый предмет, который столько дней ощущался там, будто начинает постепенно исчезать прямо у меня на глазах.

Через несколько секунд от него уже ничего не осталось.
Тело немного отпустило, и я направился в соседнюю комнату. Двигаться всё равно было тяжело — казалось, воздух вокруг стал густым и вязким.
Перед окном стояли мама и отчим. Они не двигались и не разговаривали — просто смотрели вперёд. На полу также неподвижно замерли кошка и собака.
Я проследил их взгляд.

Сфера всё ещё висела напротив дома.
Через некоторое время она слегка дрогнула, затем медленно сместилась в сторону и начала подниматься вверх. Красный свет постепенно слабел. Через несколько секунд она превратилась в маленькую точку в небе — и исчезла.
В комнате ещё какое-то время стояла тишина.

Потом родители словно очнулись. Мама молча отошла от окна и легла. Отчим так же молча последовал за ней. Кошка и собака тоже разошлись по своим местам.
Никто ничего не сказал.
Внезапно на меня навалилась тяжёлая усталость, как после долгой болезни. И всё же уснуть я не мог.

Меня не покидала мысль, что к утру всё может стереться, словно ничего и не было.
Несколько раз за ночь я вставал, включал свет и внимательно рассматривал левую кисть.
Ничего.
Ни шрама, ни ожога.

В следующие дни нам всем было плохо — навалилась слабость, болела голова, подступала тошнота. Даже животные двигались вяло и почти не ели.
Мы ещё не раз возвращались к той ночи, вспоминали детали и пытались понять, кто что видел. Но кроме наших воспоминаний ничего не осталось — ни следов, ни доказательств.

Постепенно события той ночи начали стираться, растворяясь в тихой рутине обычных дней.

После этого случая отчим неожиданно увлёкся всем необъяснимым и начал покупать журналы по уфологии и эзотерике. Некоторые из этих старых, пожелтевших номеров до сих пор лежат у меня на полке.
Иногда я беру их в руки — и каждый раз вспоминаю ту ночь.
Я до сих пор не знаю, что это было.
Но тогда я знал одно —
под кожей больше ничего не было.