Альчик - часть 3

                ***


Свой поход в цирк с Сеней и тётей Соней Лёня помнил так живо, будто всё случилось совсем недавно. Это было не просто представление местной цирковой труппы, а гастроли московского цирка на Цветном Бульваре. Лёне казалось, он до сих пор чувствует пальцы Арсения на своём запястье, когда тот то и дело хватал его за руку, волнуясь за канатоходца или воздушную гимнастку.
Помнил он и то, как весело они хохотали, чуть ли не вываливаясь из своих кресел, когда Никулин и Шуйдин тащили огромное бревно. В антракте побежали в буфет пить молочный коктейль. Боясь, что мальчишки заблудятся, тётя Соня встала, чтобы пойти с ними, но они дружно запротестовали, мол, они обойдутся без сопровождения — не маленькие, и она послушно осталась в зрительном зале «сторожить» места.
Буфет они нашли сразу — их просто вынесло туда людским потоком, но, когда подошла их очередь, прозвенел звонок. Так что, коктейль посмаковать им не удалось — он был выпит залпом. Нужно было успеть вернуться до того, как на арену выпустят тигров. Но Сеня не умел торопиться. Он то озирался по сторонам, разглядывая афиши, то приседал на корточки, чтобы подобрать какую-нибудь блестяшку. В конце концов, Лёня взял его за руку и решительно потянул за собой.
После цирка тётя Соня повела их в кафе на Набережной. Купила всем троим по огромной порции мороженого, и они ели, давясь от смеха, вспоминая клоунов с их неподъёмным бревном.
Домой возвращались ближе к вечеру, на трамвае и, чтобы как-то развлечься в дороге, придумали себе игру — в том месте пути, где трамвайная линия шла параллельно дороге, они договорились считать машины — Лёня считал белые, а Сеня — красные. В итоге победителем вышел Лёня, но, чтобы Сеня не чувствовал себя побеждённым, он успокоил его, сказав, что белых машин всегда больше, чем красных, так что, Сеня не проиграл — он просто случайно выбрал себе очень редкий цвет.
Прощаясь у подъезда, Сеня обнял его так крепко, как только мог — он всегда обнимал его при встрече и на прощание.
А дома ночью Лёня никак не мог заснуть. Он вспоминал полёт зяблика, косился на освещённую светом фонаря за окном опустевшую копилку, сокрушаясь о том, что ему не на что больше купить Сене подарок взамен улетевшей птицы, и выходит, что, по сути, Сеня остался ни с чем.
А утром, едва проснувшись, он быстро напялил шорты и майку, порылся у себя в столе, отыскал свой альчик — тот самый, за которым когда-то нырнул в непролазную грязь. Он повертел его в руках, пальцем провёл по его отполированным до блеска неровностям и, сжав его в кулаке, кинулся к выходу, бросив на ходу готовящей завтрак матери:
— Мам, я к Арсению! Мне надо!
— Хоть бы умылся сначала, — крикнула мама вдогонку, но Лёня уже мчался по ступенькам вниз.
Юркнул в соседний подъезд, взлетел на четвёртый этаж, перепрыгивая через две-три ступеньки и едва поднял руку, чтобы нажать на звонок, как Сеня в трусах и в майке, как на физре — белый верх, чёрный низ, предстал ему на пороге, улыбаясь от уха до уха, будто караулил его тут, за дверью. Не успев перевести дух, Лёня разжал пальцы и протянул ему свой бесценный альчик.
    — Вот. Счастливый. Это тебе. Подарок, — сказал, как выдохнул.
Сенины глаза сделались круглыми, потом сузились в щелки — превратились в две маленькие улыбки. Альчик перекочевал из Лёниной ладони в мягкую Сенину, и, наконец, Арсений его обнял — крепко, как будто в последний раз.


                ***


Лёня лежал на узкой кровати в комнате окнами во двор. Это была его комната, его старая кровать. Всё здесь осталось таким, как в пору его детства. После его отъезда на учёбу в Астрахань отец сделал ремонт, поменял обои, застелил пол линолеумом, но мебель осталась прежней. Только громоздкий письменный стол, за которым когда-то Лёня учил уроки, дубовый, с выдвижными ящиками, в котором хранилась всякая всячина, решили выбросить за ненадобностью. Вместо него поставили такое же громоздкое кресло, которым также никто не пользовался.
Спальня освещалась двойным светом — луны и уличного фонаря. Раскидистый вяз, одиноко застывший посреди двора, отбрасывал на стену ажурную тень. Лёня помнил его ещё саженцем.
Он повернулся на бок, лицом к стене, провёл ладонью по ковру, в узорах которого ему когда-то виделось то, чего взрослые не замечали — удивительно, как всё здесь пропитано прошлым. Он снова лёг на спину, обвёл взглядом контуры тени на потолке. В соседней комнате мерно тикали настенные часы.
Не спалось. Лёня встал, потихоньку, чтобы не разбудить отца, пробрался на кухню, открыл холодильник, постоял, глядя на заставленные контейнерами и свёртками полки и понял, что не голоден. Подумал, что надо бы убедить батю переехать к ним — как долго ещё тётя Галя будет кормить его своим борщом? Готовить старик сроду не умел — боязно оставлять его здесь одного. И навещать его часто едва ли получится.
Лёня пододвинул табуретку к окну, сел, упершись локтями в подоконник и принялся наблюдать за вертикальным падением снежинок.
Почему-то снова вспомнился Сеня — рыжий и добрый. За что его все «пинали»? И эта вскользь брошенная отцом фраза о том, что Лёня пнул сильнее всех.
«Завтра надо бы заскочить к нему на минутку, — подумал он. — Не узнает меня, наверное. Шутка ли — столько лет не виделись. А может, и узнает. Обнимет, как в детстве.»

  Их дружба закончилась так же неожиданно, как и началась. Просто однажды утром, взглянув в окно, мама увидела в беседке Ромку.
— Но на улицу тебя не выпущу, пока не доешь свой суп, — сказала она, и Лёня, давясь и кашляя, заглотил остатки обеда с такой скоростью, будто от этого зависела его судьба.
Ромка во дворе. Это означало, что и Серёга Макеев вернулся — их отцы работали на одном заводе, а потому и путёвки им всегда покупали в один и тот же лагерь, на одну и ту же смену. Компот он допил уже стоя, а через секунду выскочил во двор и — вот так сюрприз! — чуть не врезался в Толяна Канищева. Оказывается, вернулся и он.
Толик держал в руке половинку здоровенного огурца, посыпанного солью и пахнущего счастьем на весь двор.
— Сорок восемь! — выпалил Лёня вместо приветствия.
— Не-е-е, — Канищев скривил брезгливую мину, — Тебе не дам. Ты заразный. Ты с Сеней-Дурачком водишься. Я знаю. Мне Танька сказала.
Лёня скис, не зная, что ответить.
— Да брешет твоя Танька. Правда, Скрипка? — заступился Ромка. — Она соврёт — недорого возьмёт.
Лёня почувствовал, что щёки его горят, и неизвестно, чем бы оно кончилось, не выкати Серёга из подъезда свой новенький, с конвейера, «Салют». Велик был тёмно-зелёного цвета, такой лоснящийся и чистый, что больно было на него смотреть. А цепь его так сильно пахла солидолом, что в миг затмила запах канищевского огурца. И вопрос о правдивости Танькиных слов сразу отпал сам собой. Все окружили Серёгин велосипед. Поглаживали руль, раму, кожаное сиденье и просили Макеева дать прокатиться. Тот, сияя как звезда на Спасской Башне, лишь молча улыбался, не торопясь с ответом, смакуя счастливый момент. А Толик Канищев вдруг принялся спорить, что его «Орлёнок», хоть он и старый, но легче «Салюта» вдвое и, стало быть, разгоняется быстрей. Гвалт поднялся на весь двор и, наверное, это заставило Сеню выйти на балкон.
Первым его заметил Ромка. Задрал башку и крикнул:
— Ну что, Капустин, капустку заквасил?
И тут Канищев, дожевав свой овощ, выдал свежую «кричалку»:
— Выходи во двор, Капустин! Пендюлей тебе отпустим!
Ромка с Серёгой дружно заржали, а Толик лишь ухмылялся, исподтишка косясь на Лёню. И Лёне было понятно, что это «проверка на вшивость». Сверху, с балкона, Арсений махал ему рукой, а рядом, в двух шагах, стоял и лыбился Канищев, и чтоб не считаться заразным, требовалась самая малость — просто присоединиться ко всеобщему веселью.
«А что я мог поделать?» — успокаивал себя после Лёня.
В тот вечер он вёл себя примерно. После ужина сам предложил помыть посуду. Зачем-то навёл порядок в своей комнате. Аккуратно расставил в прихожей всю обувь. А ночью ворочался в постели и перед его мысленным взором то и дело возникала Сенина добродушная улыбка. И Лёня вертелся с боку на бок, пытаясь убедить себя в том, что поступить иначе он не мог.
К Сене Лёня больше не заходил. Иногда, выходя на свой балкон, он бросал быстрый взгляд на соседний — Сеня часто играл на балконе. Если им случалось встретиться взглядом, он радостно махал Лёне рукой. Лёня тогда быстро оглядывался — в сторону двора, на окна напротив, на беседку и, убедившись, что никто не смотрит, давал короткую быструю отмашку. Жест был всегда одинаковый: ладонь у груди и нервное движение пальцами — будто стряхивал с них крошки.
Однажды в гастрономе Лёня столкнулся с тётей Соней. Увидел её и отвернулся. Сделал вид, что не узнал. Но тётя Соня подошла к нему и спросила:
— Что ж ты, Лёнечка, больше к нам не заходишь? Арсений скучает, ждёт тебя. Говорит, что ты так и не научил его, как делать бумажный кораблик. Ты же ему обещал.
Лёня повернул голову в сторону прилавка, упёрся в него взглядом и тихо ответил:
— Я зайду.
Он всё же посмотрел на тётю Соню. Она приветливо улыбалась, но было в её глазах что-то, что заставило Лёню покраснеть — она знала, что он не придёт, и что ещё хуже — понимала, почему.
«Ну и ладно, — подумал Лёня. Он купил две бутылки кефира, как велела ему мама, выскочил из гастронома и быстро зашагал домой. Уже зайдя в подъезд, он ещё раз подумал: «Ну и ладно.» В тишине подъезда эта фраза прозвучала как-то особенно гулко, и Лёня понял, что произнёс её вслух.


                ***


Оля позвонила утром. Сказала, что приедет в аэропорт его встретить.
— Это ещё зачем! — запротестовал Лёня.
Машину водить она не умела, добираться автобусом с Фанькой — история с географией. Такси — дорого. И вообще, что он сам не доедет что ли?
До отъезда оставались сутки. Десять дней пролетели как-то слишком стремительно. Для Лёни они не были лёгкой прогулкой, но вот парадокс — не заметил, как время прошло.
В самом конце разговора Оля намекнула, что отцу следует подумать о переезде к ним, и Лёня сказал, что как раз собирался подкинуть ему эту идею.
Однако, о переселении в Израиль старик не хотел и слышать. На все доводы Лёни отвечал решительным отказом.
— Ты думай, что говоришь-то!
Он даже по столу ладонью хлопнул, будто поставил точку. После встал и ушёл в свою спальню, оставив Лёню на кухне одного. Через некоторое время вернулся.
— У тебя там «Мягков» остался что ли? Налей по рюмашке, выпьем.
Лёня вытащил из холодильника початую бутылку и колбасу — закусить. Разлил по рюмке. Выпили молча.
— Ты соображаешь, что ты мне предлагаешь? — сказал отец. И откуда только взялся этот металл в голосе? — А кто за могилами будет ухаживать? Хочешь их бросить тут бесхозными? У матери даже памятника нет ещё. Летом надо будет этим заняться. И, кроме всего прочего…
Он вздохнул, попросил папиросу. Закурил и выпустил дым в сторону открытой форточки.
— Кроме всего прочего, Лёня, не знаю, сколько ещё проживу, но хочу, чтобы похоронил меня там, на Моторном. Рядом с Фаиной и матерью. Обещай.
Лёня молча кивнул. Думать о смерти отца было невыносимо.
— Налей ещё по одной, — предложил старик.
— Я налью, а сам пить не буду больше, — сказал Лёня.
— А что так? С утра настроения нет?
— К Сене хотел заскочить на минутку.
— К Капустину что ли? — отец затушил папиросу и выпил. — Здрасьте. Сеня твой давно в Израиле. Ищи его там.
Глаза Лёни округлились. Он как-то не думал о такой возможности для Сени.
— Арсений в Израиле? Капустин?
— Ну, Арсений-то, может, и Капустин, а Соня с Маней всю жизнь носили фамилию Фридман. Ты что, не знал?
Новость Лёню ошеломила.
— Квартиру продали уж года три как и уехали. Кто там поселился, не знаю. Семья какая-то с ребёнком. Прошлым летом остеклили балкон.



                ***


На следующее утро прощались в аэропорту. К стойке регистрации на этот раз Лёня не рвался. Они сидели в общей зоне, у электронного табло, в длинном ряду сцепленных между собой кресел. Отец положил ладонь на колено Лёни, и всякий раз, когда объявлялась чья-то посадка, Лёня чувствовал, как пальцы старика тревожно вздрагивают. И было в этом едва уловимом нервном импульсе что-то пронзительно острое, вонзающееся спицей в самую душу. Оба молчали — всё было сказано дома и у подъезда в ожидании такси.
Наконец, отец не выдержал, и как когда-то давно, в Домодедово, тихо сказал:
— Ну, ладно. Сдавай уже вещи в багаж, сынок.
Регистрация заняла ещё какое-то время. Отец стоял поодаль — навытяжку и как-то торжественно, словно принимал парад. Двигаясь по змейке ленточного ограждения к залу вылета, Лёня несколько раз оборачивался. Эта бездушная капроновая лента, преграждавшая путь, казалась теперь границей между двумя жизнями. Когда взгляды их встречались, отец кивал головой и помахивал — «иди уже». И сделав последний разворот в зигзаге очереди, в том месте, за которым начинался проверочный пункт, Лёня ещё раз взглянул на него, но тот его не видел. Он стоял посреди зала, ссутулившийся и как будто мгновенно состарившийся и, приподняв очки, кончиком шарфа вытирал глаза.

               
                ***


Из Бен-Гуриона до дома Лёня добрался относительно быстро, несмотря на вечную пробку на въезде в Иерусалим. Водитель попался лихой. Он ловко лавировал в плотном потоке машин. На возмущённые гудки отвечал привычно — высунув руку из окна и потрясая в воздухе поднятой вверх ладонью со сложенными «щепоткой» пальцами — «! ;;;»
День был по-весеннему солнечный. Воздух пах прошедшим недавно дождём, и яркая, свежевымытая зелень деревьев на всём протяжении пути резко контрастировала с унылым зимним пейзажем города его детства.
Дома его встретили Оля с Фанькой и полосатый котёнок по имени Макс, подобранный Фанькой возле одного из мусорных баков.
— Сюрпри-и-и-з! — закричала она, выволакивая его за хвост из-под дивана. — Лёня, ты только посмотри, какой хорошенький! Его грызли блохи, но я его спасла. Я всю жизнь мечтала завести себе какого-нибудь зверца.
Похоже, «зверец» знакомиться с Лёней не собирался. Он был сыт по горло Фанькиной любовью. Он отчаянно вырывался из её рук и мяукал на всю столицу. Вечером они долго смеялись над тем, как, ощетинившись и выгнув спину, боком-боком, на вытянутых лапах, он обходил свою спасительницу стороной. А ночью Лёня ещё долго лежал без сна, привыкая к мысли, что снова дома.
Но настоящий сюрприз Лёне преподнесла Ольга. Это случилось на следующий день, в самый разгар работы, в мастерской. Из-за Лёниной поездки на родину постановка спектакля приостановилась. Нужно было срочно навёрстывать упущенное. Времени на раскачку не было совсем.
Оля сидела на низком табурете, перебирая запутавшиеся нити марионетки. Лёня мастерил гапит. Это было благодатное вечернее время суток, когда студенты уже разошлись по домам, а Фанька наслаждалась луковым супом в театральном буфете. Было тихо, слышно было только, как за окнами, суетной и вечно занятый, шумел промышленный Тальпиот.
— Лёнь, — негромко позвала она, не поднимая глаз от упрямого узелка. — Ты знаешь, нам придётся искать мне замену. Для нового спектакля, да и для других.
Лёня замер с гапитом в руке. Мысль о замене в их крошечной труппе означала полную катастрофу — лишние репетиции, чужой человек в их закрытом мире.
— Почему? Ты же сама хотела роль Феи. Ты знаешь куклу как свои пять пальцев, — начал было он, но осекся. Оля подняла голову и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него в груди всегда что-то переворачивалось.
— Фея уходит в декрет, Лёня. Представь себе. Такие вот дела.
Он смотрел на неё, переводя взгляд с её лица на этот гордиев узел, который она теребила, и пытался осмыслить только что услышанное. В голове закрутились цифры: в сентябре Фаньке в школу, новые расходы, теснота в их маленькой квартире... Но сквозь этот ворох бытовых мелочей пробивалось солнце. Он вдруг представил себе малыша — хорошо, если будет мальчишка — маленький, настоящий и такой же смешной, как Фанька.

  В местный Центр Матери и Ребёнка, называемый красиво «Капля Молока», из-за аврала на работе, Оля отправилась только в начале апреля. Вернулась оттуда с целой стопкой направлений на всевозможные анализы. Один из них звучал ново и странно — амниоцентез.
— А это ещё что такое? — спросил Лёня.
— Проверка на возможные генетические отклонения, — ответила она.
— А что, — забеспокоился Лёня, — есть какие-то основания подозревать подобное?
— Ну какие основания, Лёня! О чём ты? Врач меня сегодня впервые осмотрел. Просто это плановый какой-то анализ. Доктор сказал, что хорошо, что я пришла к нему вовремя — явись я чуть позже, этот анализ не имел бы смысла, а так, в случае каких-то аномалий, можно прервать беременность.
— Что ты несёшь такое! — Лёня чуть не поперхнулся чаем.
— Это не я «несу», Лёня. Это мне врач сказал. Ты со мной поедешь, а Лёнь? В йом ришон, четырнадцатого? Кажется, в девять утра. Я одна боюсь. Ты знаешь, они огроменной иглой будут брать околоплодные воды на анализ — как подумаю об этом, так волосы дыбом встают, прямо как у нашего Макса на загривке.
— Не волнуйся, поедем вместе, — успокоил её Лёня. — Так какого числа, говоришь? Четырнадцатого апреля? Придётся взять отгул. Дай мне это направление. Я положу его в машину, в бардачок, чтоб не забыть ненароком.
 
    А 12 апреля, в пятницу, незадолго до наступления субботы, Лёня отправился на рынок за продуктами. Как всегда. Необычным в этом походе было лишь то, что Фанька увязалась за ним.
  — Сидела бы дома играла, — пристёгивая её ремнём, сказал Лёня. — Я бы быстро закупился и приехал, а с тобой получится слишком долго, и мы не успеем купить то, что мама велела.
— Но ещё солнце светит, Лёня, — сказала Фанька, — у нас ещё целая куча времени. Шаббат не скоро.
— Да, но за час до шаббата на Шук приходит дядя и трубит в дудку. И это означает, что пора расходиться по домам. Поняла?
  Фанька кивнула. Лёня завёл машину.
— Что ты там в руках теребишь? — спросил он её, бросив взгляд в зеркальце заднего обзора. — Ты мне сиденье не угваздаешь?
— Не-е-е-е, не угваздаю. Не бойся. Это пластилин такой. Очень пахучный — мне его Шимритка дала.
Пластилин был не просто «пахучным», а, прямо скажем, «вонючным» — смесь чего-то химического с ванилью. Лёня опустил окно.
Найти удобную стоянку возле рынка в самый разгар торговли, в пятницу, перед закрытием, было чем-то из области фантастики. Но он об этом знал, поэтому припарковался чуть дальше, в одном из узких переулков прилегающего к шуку Махане Иуда района под названием Нахлаот.
  — А ты мне крембо купишь? А, Лёня? — спросила Фанька, еле поспевая за громыхающим хозяйственной сумкой на колёсиках отцом. — Мама сказала, что сладкое девочкам не только вредно, но и полезно.
  — Не отходи от меня ни на шаг, — предупредил Лёня, когда они вошли в крытую часть рынка. — Больше не теряйся. А то ты уже однажды учудила, помнишь?
И тут «учудил» он сам, купив первым делом лоток с яйцами. Купил, расплатился и только тогда понял, что сделал ошибку.
— Ты знаешь, Фантик, кажется, мы с тобой сваляли большого дурака с этими яйцами, — заметил Лёня, вовремя притормозив перед тележкой, груженной апельсинами.
— С какими яйцами? — Фанька остановилась как вкопанная. Вокруг ревел Махане Иуда: продавцы наперебой нахваливали каждый свой товар, лотки с клубникой пахли так, что кружилась голова, а людской поток толкал в спину. В этой суматохе, глядя по сторонам и видя то, что находилось на уровне её глаз, покупка Лёней яиц, кажется, не попала в поле Фанькиного зрения.
— С какими яйцами, Лёня?
— С роковыми, — отшутился он, перехватывая лоток поудобнее. — Ладно, некогда объяснять. Надо срочно эвакуировать наш хрупкий груз в багажник, пока его не превратили в омлет прямо здесь, не отходя от кассы. Давай лапу, прибавим ходу.
Фанька послушно вложила ладошку в длинные пальцы отца, и они стали протискиваться обратно к выходу. Фанька шла молча, сосредоточенно обходя лужи от растаявшего льда под рыбными прилавками.
    — Лёня, — подала она голос, когда они уже почти выбрались на свободное пространство. — Какого дурака с яйцами мы свалили?
    — Не «свалили», а «сваляли», — поправил он, открывая свой «Форд». — Фантик, это идиома такая. Означает — сделать что-то глупое. Ферштейн?
Лёня подмигнул ей, и Фанька понимающе кивнула. Но ответ её не удовлетворил. Она подождала, пока отец бережно устроит яйца в углу багажника, подперев их пледом.
   — А что мы глупого сделали? — спросила она, когда дверь захлопнулась.
         — Ну вот же, яйца купили первым делом, — объяснил Лёня, вытирая руки платком. — Ошибка новичка. На Шуке нельзя покупать яйца в самом начале. Это как положить крембо в карман и сесть в автобус, где полно народу. Подумай, что будет…
— Будет всмятку, — серьезно согласилась Фанька.
— Вот именно. Глупо? Глупо. Пойдем уже, а то скоро Архангел Гавриил вострубит в свой шаббатный рожок, разгонит всех по домам, и останемся мы с тобой без продуктов.
— Пойдем! — заторопилась Фанька. — А то он дунет в дуделку, все испугаются и убегут. И мы сваляем дурака во-о-от с такими яйцами.
Фанька развела руки, показывая размер воображаемых ею яиц.
— Правильнее сказать, «мы ещё большего дурака сваляем», — еле сдерживая смех поправил Лёня.
Фанька долго молчала, пока они лавировали между тележками с клубникой и ящиками зелени. Наконец, когда они снова втянулись в узкий проход рыночного лабиринта, она дернула отца за рукав.
— Лёнь, — выдала она, наконец. — а тот, другой идиом, ну… дурак ещё больший, мы его прямо здесь валять будем? Или, может, лучше дома, на ковре?
Наконец, они всё купили. Благополучно выбрались из пряного облака специй и бодрым шагом пошли в переулок, где стоял припаркованный «Форд». Лёня снова открыл багажник и принялся перекладывать продукты из бездонной тележки в машину.
Он на минутку отвлёкся от этого занятия, чтобы убедиться, что Фанька рядом. Она стояла смирно, держа в руках пакет с виноградом.
И тут Лёня заметил идущего по переулку в направлении рынка невысокого рыжеволосого парня — слегка покатые плечи, брюки с заутюженными стрелками, застёгнутая на все пуговицы клетчатая рубашка с коротким рукавом.
«Вылитый Сеня Капустин, — подумал Лёня. — Вряд ли это он. Было бы слишком неправдоподобно встретить его здесь.»
Парень остановился возле самой машины, присел на корточки, погладил бездомного кота. Поднялся, прошёл ещё несколько метров, наклонился и поднял пёрышко с земли.
— Арсений? — вполголоса произнёс Лёня имя своего давнего приятеля. Подумал, если не он, то не отреагирует, пройдёт стороной.
Но рыжий услышал, подошёл поближе, остановился возле Лёни, пальцем поправил очки на переносице и внимательно вгляделся в Лёнино лицо. Он ничего не сказал, молча обнял Лёню — держал и не отпускал, то и дело похлопывая его по спине.
— Арсений! — теперь уже нисколько не сомневаясь, повторил Лёня и, опустив на землю полиэтиленовые мешки с овощами и фруктами, обнял Сеню в ответ.
— Лёня, я тебя узнал! — сказал Сеня. — Ты очень изменился, но я тебя узнал.
— Фанька, познакомься — это мой друг Арсений. Арсений — это моя дочь.
Сеня присел на корточки возле Фаньки и обнял её точно так же, как мгновением ранее обнимал её отца.
— Ты тут живёшь где-то рядом? В Нахлаоте?
— Нет, — ответил Сеня.  — Но на рынок хожу пешком. Я люблю ходить пешком. Вот, иду на Шук купить маме персиков.
— А как твоя бабушка, Сеня? Помню, как она кормила нас блинами.
Сеня вдруг сник, снял очки, тыльной стороной ладони вытер навернувшиеся на глаза слёзы.
— Бабушку похоронили.
— Прости. Я не знал, — извинился Лёня. — Давно?
— Ещё осенью. А я всё ещё скучаю. Особенно по утрам. Проснусь и всё жду, что позовёт завтракать. Потом вспоминаю, что нет её и плачу. Тихонько, чтобы мама не услышала. Если видит, что я плачу, плачет вместе со мной.
— Слушай, — спохватился Лёня, — дай мне свой адрес — я заеду к вам завтра. Ты беги на рынок, пока он ещё открыт.
— Ничего, — сказал Сеня. — Ты не волнуйся. После закрытия всё, что не продано оставляют на прилавках. Я специально прихожу после гудка — не пропадать же добру.
Сеня улыбнулся так широко, что веснушки на его носу расплылись как в детстве.
— А ты всё такой же, — засмеялся Лёня и похлопал его по плечу.
Сеня вдруг запустил руку в карман и достал оттуда что-то зажатое в кулаке.
— Угадай, что это? — Он хитро прищурился.
— Не знаю, — признался Лёня, — Покажи.
Пальцы Арсения разжались — медленно, будто расцвёл тюльпан, открывая Лёниному взору то, что скрывалось в кулаке.
— Альчик? — засмеялся Лёня. — Тот самый?
Он взял костяшку, потёр её между ладонями — знакомый с детства, тёплый, гладкий, с неровностями, узнаваемыми на ощупь.
— Ну ты даёшь! — удивился Лёня. — Ты не просто его хранишь — ты носишь его с собой!
— Ты ведь сам мне сказал, что он счастливый, — ответил Сеня. — Счастье — оно ведь дело такое — очень ценная штука.
— Лёня, — позвала Фанька и дёрнула его за рукав. — Лёнь, мы забыли крембо!
В глазах её читалось отчаяние.
— Ты тоже любишь крембо? — обрадовался Сеня.  — Крембо — это самое вкусное, что может быть на свете, правда? Я тебе его сейчас принесу.
Сеня засуетился.
— Погоди, — попытался остановить его Лёня. — Бог с ним, с этим крембо.
— Нет, — настаивал на своём Арсений. — Я хочу угостить.
— Хорошо, — сдался Лёня. — Иди, купи себе всё, что хочешь. Мы тебя здесь подождём. Правда, Фанька? А потом подвезём тебя домой. Заодно и узнаем, как тебя найти завтра.
— Бесэдэр, через десять минут вернусь, — ответил Арсений и продолжил свой путь в направлении рынка.
Он шёл быстрее, чем обычно и, глядя ему вслед, Лёня улыбнулся — торопится.
«Альчик свой забыл, — подумал Лёня.  — Ладно, не беда, отдам, когда вернётся. Пусть полежит в моём кармане.»


                ***


Воздух в узком переулке Нахлаота пах сырым камнем и пережаренным кофе. Лёня с глухим стуком захлопнул багажник — звук отразился от каменных стен. Фанька крутилась у бампера, прижимая к себе пакет с виноградом и глядя куда-то в сторону поворота, где тишина подворотни сменялась гулом рынка Махане Иуда.
— А дядя Арсений бегает быстро? — спросила она, и, памятуя медлительность Сени, Лёня мысленно прибавил ещё полчаса к тем десяти минутам, за которые его приятель планировал «сгонять туда и обратно».
 — Дядю Арсения только за смертью посылать. Но мы его дождёмся, да?
 — Я просто подумала, что крембо по дороге может растаять. Оно же шоколадом облито.
В тени переулка было прохладно, но там, на солнцепёке, было по-летнему жарко. Предсубботняя лихорадка достигла пика — тот самый неистовый час, когда падают цены, а крики торговцев становятся хриплыми: «;;;! ;;;!» Сеня, должно быть, только что нырнул обратно в эту человеческую реку, боясь не успеть до закрытия кондитерской лавки.

А потом мир не просто вздрогнул — он треснул. Тяжелый, плоский удар вырвался со стороны улицы Агрипас. На мгновение Иерусалим онемел, замер, поражённый образовавшимся вакуумом. А затем закричал сотнями автомобильных сигнализаций, захлопал тысячами крыльев взлетевших разом сизых голубей, посыпался стеклом, проникая в Лёнины уши тонким, сверлящим ультразвуком.
Лёня рывком прижал Фаньку к теплому боку машины, закрывая её своим телом, чувствуя, как под ладонью бешено колотится её маленькое сердце. Над крышами рынка, заслоняя солнце, медленно поднималось серое облако пыли. В голове Лёни, перекрывая гул, заметалась мысль: Сеня побежал именно туда, в самое пекло, за дурацким зефиром в шоколаде.
Не выпуская Фаньку из оцепенелых объятий, Лёня замер как истукан. Пыль над рынком начала оседать, но крики только нарастали. В горле пересохло, и на языке осел странный, металлический привкус.
«Он не успел. Просто не мог успеть», — убеждал себя Лёня.
Сенина природная медлительность, которая всю жизнь была поводом для шуток или глухого раздражения окружающих, теперь казалась ему единственным шансом на спасение. Сеня жил в своём ритме, он не умел бегать вприпрыжку. Он ступал обстоятельно, рассматривая витрины приседая на корточки, чтобы погладить уличного кота.
Перед глазами вдруг всплыл яркий, колючий кадр из детства. Цирк, запах опилок. Громкий, дребезжащий звонок после антракта. Люди вокруг метались, толкались, спешили на свои места, боясь пропустить выход тигров. А Сеня с молочными «усами» от залпом выпитого коктейля стоял посреди прохода и завороженно смотрел на упавшую блестку от костюма гимнастки. «Сеня, давай, шевели батонами! Звонок! Мы опоздаем! — кричал ему маленький Лёня, хватая приятеля за мягкую ладонь. — Бежим!» Лёня вспомнил, как тянул его за собою, заставляя Сеню перебирать ногами, почти волоча его по ступеням, чтобы успеть до того, как погаснет свет.
«Пусть в этот раз будет всё по-другому, — Лёня зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли тёмные пятна. — Только бы он задумался, засмотрелся на какую-нибудь блестящую обертку, наклонился, чтобы поднять ценное пёрышко. Пусть эта его неторопливость станет его щитом».
Фанька в его руках тихо заскулила, и Лёня прижал её крепче, боясь обернуться к выходу из переулка. Он боялся увидеть там фигуру раненого Сени — или, что еще страшнее, не увидеть её вообще.
Фанька уткнулась лицом в Лёнин бок, и только мелкая дрожь, бившая её худое тельце, выдавала запредельный, недетский ужас. Пакет с виноградом выпал из её рук, крупные бусины ягод раскатились по пыльному асфальту Нахлаота.
— Лёня, там гром? — прошептала она в куртку, и её голос, глухой и надтреснутый, привел его в чувство.
— Да, Фантик... гром. Просто очень сильный.
 Ложь обожгла горло. Он понимал: оставлять её здесь, в эпицентре нарастающего безумия, нельзя. Улица Яффо уже наполнялась воем первых сирен — короткими, истеричными вскриками амбулансов «Маген Давид Адом», которые в Иерусалиме узнаешь из тысячи. Сейчас здесь всё оцепят, перекроют, превратят в зону отчуждения.
Лёня подхватил Фаньку на руки, почти зашвырнул её на заднее сиденье и пристегнул ремнем. Руки не слушались, пальцы путались в лямках.
— Мы сейчас домой, к маме, — быстро заговорил он, заводя мотор. Машина взревела, вырываясь из узкого лабиринта переулков. — Мне нужно... мне нужно помочь Сене донести крембо, пока оно не растаяло, понимаешь?
Отражённая в зеркальце заднего вида Фанька, молча кивнула. Она понимала гораздо больше, чем казалось Лёне. Он гнал по пустым, словно вымершим в одночасье соседним улицам, а за ним всё росло и росло серое марево над рынком. В голове не было плана. Был только шок — вязкий, как кисель, как та густая жижа, из которой когда-то в детстве он еле-еле выбрался с помощью Сени.
Он домчался до дома в Рехавии за считанные минуты, сунул Фаньку на руки Оле, даже не отвечая на её вопросы. Оля уже была в курсе — новости о терактах распространяются моментально. Крикнул на ходу: «Я скоро!» и рванул обратно, к Махане Иегуда, в самую гущу гари и криков, чтобы увидеть, как Сеня — живой и невредимый — стоит где-нибудь у края оцепления, растерянно прижимая к груди коробку с нелепым зефиром.
Ему не удалось пробраться даже к тому месту в Нахлаоте, где часом назад стоял его припаркованный «Форд». Дороги были перекрыты, машины разворачивали и пускали в объезд. Какое-то время Лёня кружился по улицам, пытаясь найти лазейку в залитую кровью и гарью зону отчуждения, над которой с какой-то величественной безразличностью садилось апрельское солнце. В конце концов, сдался, съехал на обочину и выключил мотор.
Он сидел в машине с поднятыми стёклами в полном оцепенении. Суматоха медиков и сорванные голоса остались позади, огороженные каменными стенами домов старого Нахлаота.
Здесь, чуть в стороне от Яффо, город уже проваливался в ту тягучую, сиреневую тишину, которая бывает только перед Шаббатом.
Небо над Иерусалимом наливалось густым «Тирошем». Последние лучи солнца скользили по лобовому стеклу, но уже не слепили. Лёня дотянулся до бардачка, не глядя, на ощупь, выудил оттуда листок направления на воскресный визит в клинику. Четкий шрифт, печать, время — 9:00. Проверка на «норму». Проверка на право родиться.
В машине всё ещё пахло Фанькиным пластилином. Он смотрел на золотые пылинки, на их ленивое кружение в тесном пространстве салона.
В кармане завибрировал телефон — Оля. Лёня посмотрел на светящийся экран и не ответил.
Он снова перевёл взгляд на листок, сложил его пополам, провёл пальцем по линии сгиба — быстро, почти не глядя. Пальцы помнили. Бумага тихо шуршала. Наконец, он загнул углы вверх и осторожно потянул за краешки. Кораблик вышел трогательно-нелепым.
— Надо же… — едва слышно сказал он и улыбнулся.
Где-то далеко затихала последняя сирена. Лёня приоткрыл окно, впуская прохладный вечерний воздух. Он смотрел на закат и в этой тишине прислушался к собственному дыханию. Впервые за этот день оно было ровным — таким же неспешным, как Сенины шаги.