Заложница своего сна. Глава 9. Эмили Кински

Декабрьское утро встретило жителей столицы королевства Кога;р, города Та;рмерд, первым снегом. Лёгкие хлопья падали словно из рук невидимого декоратора: крыши покрывались серебристой пылью, грунт старых улиц смягчал гул колес, и даже дым из труб казался более мягким, плавно разбиваясь о холодный воздух. Люди выходили на пороги, замирали, улыбаясь; дети топтались в сугробах, торговцы поправляли на прилавках маркизы, городские коты удивлённо стряхивали с шёрстки пушинки. Редкие для этих мест снег и мороз превращали город в краткий, театральный спектакль — как будто небеса одолжили декорации на пару часов и скоро заберут их обратно.
Но для кого;то вся эта картина была не праздником, а источником тоски. Арефрина Рут стояла у окна своей комнаты и смотрела на уличную суету сквозь прозрачную преграду: всё было видно, но прикоснуться нельзя. Её прежняя уверенность, та лёгкая грация, с которой она ходила по поместью, сегодня покинула её дом как гость, не задержавшийся на чай. Взгляд не находил опоры. В груди — холод, который не снять ни шарфом, ни тёплой шалью.
В голове крутились репетиции разговоров, модели улыбок и ответы на вопросы, которые ещё не были заданы. Зеркало, к которому подошла Арефрина, отражало леди, чья улыбка была вылеплена из уже привычных ей манер — но глаза в отражении смотрели всё тем же чужим взглядом.
Поездка к герцогине Эмили Кински висела над ней, как предвестие шторма — одновременно тревожное и обещающее нечто невероятное. В голове мелькали обрывки прошлого: недосказанные слова и лица, к которым она не знала, что чувствовать. Эмили была для неё больше, чем просто светский контакт — их связь была хрупкой нитью доверия и взаимопонимания «там», и её Арефрина боялась порвать неосторожным словом или неверным жестом, но вдруг «здесь» не так? Каждое падение снежинки казалось маленьким напоминанием о бренности, о том, как легко рассыпается красивое, оставляя лишь мокрые разводы на земле. Этот страх заставлял её тщательно взвешивать в голове каждое слово и движение, боясь разрушить то, что ей дорого.
Внезапно в этой глухой тишине послышался стук в дверь:
— Миледи, мы можем войти? — Это была Лили и ещё несколько служанок, которые вошли, дабы помочь Рине собраться к выезду.
— Да, прошу, — ответила Арефрина, всматриваясь в свои тёмные локоны.
Пока прислуга наводила марафет, леди периодически спрашивала у Лили что-то о мадам Кински. Начала она издалека: что любит, что нет, какие фасоны платьев предпочитает и так далее, но чем ближе становилось время отъезда, тем мрачнее становились вопросы.
— А мадам Кински… — очень неуверенно снова заговорила Арефрина, — она ведь не плохой человек?
— Миледи, вы зря беспокоитесь, герцогиня в вас души не чает. Как только вы с мадам Рут приедете, она вас вновь обнимет, расцелует и напоит самым вкусным в королевстве чаем!
Эти слова сильно рассмешили Арефрину и тем самым немного успокоили. Однако такой страх, как страх неизвестности так легко не перебороть.
— Всё готово, госпожа! — вскрикнула Лили, смотря на плод своих трудов. Арефрина была одета в невероятно красивое платье: плотный корсет с чёткой шнуровкой подчёркивал узкую талию, а широкое закруглённое декольте с двойной кружевной рюшей и маленьким камнем в центре обрамляло плечи; локтевые рукава, отделанные кружевом и атласными ленточками, мягко драпировались на руках; объёмная кринолинная юбка из розовой шёлковой тафты с тёмно;синими цветочными вставками и множеством подъюбников поднималась куполом, рассыпая при каждом шаге кружевные оборки и тихий шорох. Тонкие перчатки до локтя, собранная причёска и золотые украшения дополняли образ.
Встретившись в главном холле и обменявшись тёплыми приветствиями, мать и дочь направились к ожидавшему их экипажу.
Дорога была долгой, около двух часов в пути. Всё вокруг было белым, красивым и сверкающим, как в сказке. Однако эта сказка с каждой минутой всё больше угнетала Рину. Она сомневалась в своих действиях, мыслях и во всём, что происходило в её жизни за последние месяцы.
'Возможно, на самом деле я не из того мира, о котором думаю. Может быть, всё, что происходит сейчас, — лишь мой ночной кошмар, который закончится, как только я выйду из кареты. А может быть, я просто сошла с ума и живу в нормальном мире без всего этого, но вижу эту картинку лишь потому, что больна. Как же меня всё это достало! Я больше не могу терпеть. Я ничего не понимаю, ничего не знаю. Всё очень сумбурно и непонятно. Каждый день происходит что-то новое и абсолютно необъяснимое, и я не знаю, как мне с этим жить…’ — с каждой новой мыслью ей становилось всё тяжелее и тяжелее, в какой-то момент она так устала, что заснула.
— Мы прибыли, — раздался мягкий мужской голос, и Рина мгновенно проснулась. В окне кареты показался кучер Ханс — в потёртом меховом волане и светлой льняной рубашке. Его тёмные локоны выбивались из-под шапки, в руках таилась усталость долгого пути.
Сначала, ещё месяц назад, Арефрина не связала этот образ с прошлым — но спустя время воспоминания «отсюда» всплыли в памяти. Ханс был ей знаком и «там», и «здесь» — не как возница, а как человек, с которым её связывала простая, но прочная нить дружбы и товарищества.
Сейчас, стоя перед ней, он держался спокойно, движения были точны, взгляд — внимателен, ощущения были такие, будто стоишь с настоящим мужчиной. За его плечом виднелись длинные заснеженные аллеи поместья Кински, посеревшие под первым зимним снегом крыши и башенки.
'Уже?’ — пытаясь хоть что-то понять, подумала Рина, посмотрев в окно, в котором увидела невероятной красоты поместье. Даже не поместье, это был целый дворец!
Когда Арефрина и Элен вышли из кареты, первые хлопья снега ещё мерцали на их плащах. По дорожке к поместью уже шли слуги, и на ступенях у вестибюля, словно нарочно выжидая, стояла высокая женщина, которую Арефрина знала очень хорошо. Она была в полутора шагах от них — стройная, с вытянутым, чуть надменным лицом и с изящно тонкими губами на нём; тёмно;карие глаза сверкали так, будто в них сосредоточили холодный рассудок и неяркое любопытство одновременно. Золотистые локоны свободно обрамляли её лицо, но несколько прядей аккуратно выбивались из причёски, придавая облику некую живость. На ней было длинное тёмно;зелёное платье, верх которого закрывала шубка из белого меха — контраст, подчёркивающий и статус, и вкус хозяйки. Это была герцогиня Эмили Кински.
Её возраст было трудно точно угадать: в складках вокруг глаз и на запястьях угадывалась сдержанная зрелость, но сама осанка и манера держаться выдавали привычку к власти и вниманию. Однако, несмотря на все то и сопоставив эту реальность с «той», Арефрина поняла, что Эмили сорок лет.
— Я вас ждала, — голос, когда она заговорила, оказался ровным и мягким, бархатистым от долгой практики — и вместе с тем в нём слышалась стальная струна, способная одним словом закрыть рот любому.
Взгляд Арефрины застыл не от восторга, а от молниеносных считывания и оценки: она отмечала фасон платья, то, как герцогиня держит платок, как мягко ложится свет на скулы. Внутри всё бурлило — память выдавала кадры прошлого, в которых Эмили неизменно оставалась спокойной и непоколебимой; сердце билось чаще, мысли перескакивали одна через другую. Снаружи же Рина держалась так, как учили приличия: на губах — выверенная, чуть сухая улыбка для приёмов и балов, плечи опущены, дыхание ровное. Эмили заметила эту ослабленную нить между внутренним напряжением и внешней маской, но решила не подавать виду, дабы еще больше не смущать юную леди.
Ритуал встречи не растянулся. Эмили слегка склонила голову; Арефрина опустила глаза в вежливом реверансе, Элен кивнула рядом, как полагалось.
— Первый снег всегда внезапен для Тармерда, — произнесла герцогиня, мягко улыбнувшись. Элен улыбнулась в ответ, а Рина на миг смутилась.
***
Они устроились в просторной гостиной, оформленной в нежных голубых тонах; свет из высоких окон мягко ложился на позолоченные карнизы и бархатные драпировки. Кэтти, личная служанка герцогини, подала им ароматный чёрный чай с лепестками роз. Чашки стояли на кружевных салфетках, рядом — серебряные щипцы и маленькие фарфоровые блюдца.
На десерт поставили фарфоровую тарелку с крошечными кармелитками и подборкой восточных сладостей: мягкий, тягучий рахат;лукум, усыпанный пудрой и рублеными фисташками; пряная, рассыпчатая халва с тонкой нотой кунжута и меда; плотная нуга с хрустящими орехами и золотистыми прожилками карамели. Всё это было не просто «еда аристократов», а редкие деликатесы, привезённые герцогом Кински из недавней поездки заграницу через далёкие порты.
Между Элен и Эмили завязался разговор. Они говорили о моде, о каких-то личностях, театре, искусстве, но не слова о прошлом или о том, чтобы могло интересовать Арефрину.
— Арефрина так повзрослела, — резко, с чуть заметной искоркой удивления в голосе, начала Кински, потягивая чашку с чаем, — как увидела юную графиню на банкете в честь дня рождения леди Абриз, не узнала. Но после того, как присмотрелась раз, два, когда увидела их с Ричардом танец… То поняла, что передо мной настоящая леди дома Рут.
Герцогиня произносила эти слова совершенно спокойно, без излишней эмоциональности. Однако в её голосе слышались теплота и нежность, обращённые к Рине. Как будто мать говорила о своей дочери.
— Да… Знаешь, я очень сильно боялась за неё, — призналась Элен, её слова дрогнули и стали мягкими, — ведь нас постиг такой недуг, к счастью, всё обошлось, но так рано идти на банкет, тем более с танцами, множеством глаз и различных личностей…
— Понимаю, — ответила герцогиня, — но хорошо всё закончилось. Теперь твоя дочь готовит новогодний банкет, который я — да и не только я, но и всё королевство — ожидаю с нетерпением.
После этих слов Арефрина смутилась, но не подала виду. Она продолжала наслаждаться спокойной обстановкой и вкусным чаем.
— Рина, точнее леди Рут, — обратилась к ней герцогиня, — я знаю про ваши проблемы с памятью, однако я всё-таки задам этот вопрос… Скажите, вы помните хоть что-нибудь из детства? А если быть точнее из детства, где есть я, Мари, Ричард и герцог?
В тот момент у Рины перехватило дыхание: в груди что;то защемило, как если бы кто;то внезапно нажал на скрытый рычажок. Это чувство не было ни страхом, ни простым дискомфортом — оно было новым, чужим и одновременно странно притягательным. Голова закружилась; в сознании замигали обрывки — словно сна, в котором сцены вырываются одна за другой: где;то Эмили стояла на террасе и учила её улыбаться, где;то Мари аккуратно расправляла кудри, а где;то мелькал маленький белокурый мальчик с широкой доброй улыбкой. Возможно, это был Ричард в те дни, когда у него ещё не было элемента.
— Я… — Рина пыталась вымолвить хотя бы слово, её губы дрожали, — я правда хочу вспомнить… Но пока что всё очень смутно и сумбурно… Не знаю, насколько это будет нагло с моей стороны, но не могли бы вы помочь мне с этим?
В комнате на миг воцарилась тишина; у камина потрескивал огонь, словно поддерживая паузу. Эмили положила чашку на блюдце с тихим звоном и посмотрела на Рину так, будто взвешивала, сколько правды можно дать сейчас, и как лучше подать её, чтобы не перегрузить и без того шаткое сознание.
— Конечно, милая. Я вам всегда помогу всем, чем смогу, — после некоторого молчания произнесла Эмили, в её голосе звучала та самая забота и понимание, которые Рина чувствовала от своей родной матери.
— Благодарю, вас, Ваша Светлость, — несмотря на все её ощущения, Рина пыталась не забывать о приличиях.
В течение следующих нескольких часов Эмили и Элен делились воспоминаниями о прошлом Рины, о её детстве. Они рассказали о том, как она, будучи десятилетним ребёнком, сбежала из дома, чтобы увидеть щенка, о котором говорил Ричард. Вспоминали, как, став чуть старше, они с Мари рисовали пейзажи герцогства и показывали свои работы родителям, чтобы те оценили их. Ещё рассказывали, как Рина плела венок из ромашек и одуванчиков, а потом заставляла Ричарда носить его, пока цветы не завянут, в качестве наказания за плохую учёбу. Эти тёплые воспоминания погрузили Арефрину в мир её настоящего детства, которое прошло «там».
'Как удивительно... Я словно никуда и не перемещалась. Я буквально слышу свою историю — почти такую же, да, есть кое-какие отличия, но они настолько незначительны, что всё кажется вполне естественным и привычным.…’
***
Чаепитие закончилось и вот они с матерью уже едут домой, в графство Рут. Завораживающие пейзажи герцогства Кински придавали Арефрине столько желания жить и радоваться каждому моменту, что Рина опять ощутила себя во сне. Эти поля, которые через несколько месяцев будут пестреть разноцветьем, река Махан, покрытая пока что тонким слоем льда, и спящие под снегом километровые виноградники пробирали её до глубины души.
‘Ах, как же красиво… Еще и в свете вечернего солнца… Была б моя воля, я бы и не уезжала от сюда, ’ — всплыло в её голове после восхищения природой, — ‘ Стоп. А главную то информацию я не узнала! Я узнала, как было всё чудесно и прекрасно, но не какую-то важную информацию, благодаря которой я бы могла что-то понять из этого мира! Черт… черт-черт-черт!!! Ну что за дурная голова…’
Немного успокоившись, она отдала себе отчёт: эти сведения вовсе не были пустяком — нитка параллелей тянулась ещё из детства, значит многое можно было объяснить, опираясь на собственные воспоминания. И всё же тревога не отпускала. Два месяца в коме, внезапный обморок, будто переход в другой мир — это не объяснить одним лишь воспоминанием. Возможно, часть умалчивали из;за жалости, возможно, из;за собственного незнания, а может, потому что о некоторых вещах и впрямь нельзя было говорить вслух. Ни один из этих вариантов ей не нравился, но, не желая сейчас ворошить раны, она отложила расспросы на потом — ей невыносимо хотелось спать. Холодный ветер и покачивание кареты убаюкивали её теперь не хуже маминых колыбельных.