Алексей Вениаминович Корнеев История моей жизни...

К 80-летию АЛЕКСЕЯ ВЕНИАМИНОВИЧА КОРНЕЕВА

Николай ЧЕРНОГОРЕЦ

Интервью

АЛЕКСЕЙ КОРНЕЕВ: «ИСТОРИЯ МОЕЙ ЖИЗНИ - ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ К ЗВЁЗДАМ»
 
Алексей Вениаминович Корнеев - писатель, историк литературы ХIХ века. Этой эпохе посвящены все его произведения, в каком бы проявлении они ни были - научные работы, основанные на неизвестных архивных документах, позволяющие по-новому взглянуть на устоявшиеся определения и понятия; работы научно-популярные, обращённые к читателям, которым недоступны архивы и которые не решатся раскрыть научные журналы и фундаментальные монографии, кажущиеся неинтересными; художественные произведения.
Кредо А. В. Корнеева - правда, какой бы она ни оказалась, независимо от конъюнктуры, не взирая на каноны литературоведения. Такой подход к творческой работе, связанный с архивными разысканиями, возник ещё в его студенческие годы и остаётся неизменным до сих пор. 
 
- Алексей Вениаминович, Вы доктор исторических наук или филологических?
- Я писатель, историк литературы  в различных проявлениях или жанрах. Причастность к учёной степени отклоняю - разве может она прибавить ум или знания?
 
- Как же возник Ваш интерес к истории литературы?
- Мне было лет восемь, когда я увидел на экране телевизора Ираклия Андроникова и услышал его рассказ «Загадка Н.Ф.И.». Признаться, я мало что тогда понял, но любовь к ХIХ столетию и его литературе зародилась в моём сердце именно в то время. А вместе с ней я возымел «охоту рыться в хронологической пыли», стремление открывать новое и рассказать о том, что неизвестно никому. И вскоре в нашем доме появилась книжка Андроникова «Рассказы литературоведа». Из очерка «Загадка Н.Ф.И.» я узнал, как интересны архивные поиски. В шестом классе я написал о нём сочинение «Мой любимый писатель» и получил две оценки - пятёрку за содержание, а двойку за орфографию.
 
- Вы мечтали стать писателем?
- Об этом даже мечтать не решался. Писатель - это слово мне казалось волшебным. Высший предел, который когда-нибудь удастся достигнуть, заключался тогда в более скромном слове - литератор. И моя мечта заключалась в том, чтобы увидеть напечатанным своё произведение - хотя бы самую маленькую заметку. Но подписанную моей фамилией. Когда мне было шестнадцать, я обивал пороги редакций второстепенных газет, предлагая какие-то заметки в тщетной надежде напечататься. Однако мои опусы, даже внешне производившие жалкое впечатление - написанные от руки, с обеих сторон листа, никого заинтересовать не могли. 
Я жил в доме на углу двух московских переулков, и одно окно нашей комнаты смотрело в Грохольский, другое в Астраханский. А неподалёку от меня в том же Грохольском проживал удивительный человек Антонин Аркадьевич Раменский, в библиотеке которого были книги пушкинского времени, и одну из них  авторитетные учёные называли «совершенно исключительной по значению находкой» - на ней были обнаружены пометы, сделанные рукой поэта. С этим человеком общались пушкинисты, о нём писали журналисты. Если бы я узнал о таком соседстве, безусловно познакомился с этим человеком и тоже писал бы о нём. 
Знакомство с ним, а через него с пушкинистами могло бы сделать мой путь ровным и прямым - МГУ, аспирантура, диссертация, темой которой стали бы «открытия» Раменского, успешная защита, учёная степень, в результате чего я бы также стал пушкинистом. Однако этот путь неминуемо закончился бы тупиком - как выяснится, признанные пушкинскими автографы оказались...  искусными подделками, изготовленными Раменским.
 
- Что и говорить, удивительный поворот могла бы преподнести Вам судьба. Вы бы могли стать пушкинистом…
- Вероятно, стал бы кандидатом наук и раньше вступил бы в Союз писателей. Однако я не жалею о том, что не произошло. Тем тягостнее было бы пережить разочарование, когда раскрылось, что человек, много лет бывший моим кумиром - мистификатор. А рядом с моим бывшим домом вырастет другой, где пройдут последние годы жизни моего кумира Ираклия Луарсабовича Андроникова.
 После окончания школы интерес к архивным поискам привёл меня на филологический факультет. Правда, с мечтой о Московском университете, студентом которого я надеялся стать, пришлось расстаться. Весной 1964 года - в год окончания школы - поток абитуриентов был особенно велик: одновременно получили аттестаты окончившие как десять, так и одиннадцать классов. Поэтому я выбрал вуз с наиболее скромным названием - Московский областной педагогический институт, пытаясь уверить себя, что программа тут не очень отличается от университетской. Однако по конкурсу на очное отделение не прошёл и поступил на заочное. Но нет худа без добра - пять лет спустя при получении диплома я счастливо избежал распределения, в результате которого наверняка оказался бы учителем в какой-нибудь деревне, не имея склонности к преподаванию и владея далеко не совершенной дикцией.
 
- Но Вы поступили на заочное отделение, стало быть  пришлось совмещать учёбу и работу. 
- Это так. Поскольку студенты-заочники должны были работать, я поступил на работу в школу локомотивных машинистов Московской железной дороги, где готовили машинистов электровозов, тепловозов, электропоездов. Официально был лаборантом, а фактически помощником завуча, трудясь над составлением расписания занятий на каждую неделю, за что меня курсанты в шутку называли диспетчером. Занятия в институте проходили по воскресеньям, и мне пришлось пожертвовать единственным выходным днём и вместо положенного отдыха ездить на занятия в институт. Зато, как работник системы МПС, я получил право раз в год пользоваться бесплатным билетом для проезда по железным дорогам в любой конец Советского Союза. Сознаюсь, что, имея возможность увидеть всю страну из вагона поезда «Россия» от Москвы до Владивостока, пренебрёг ею и каждое лето во время каникул ездил только в Ленинград копаться в архивах.
 
- С чего же начались Ваши архивные поиски?
- Ещё на первом курсе филологического факультета я выбрал тему, связанную с творчеством русского поэта с двойной немецкой фамилией - Иван Иванович Гольц-Миллер. Его недолгая жизнь пришлась на 60-е годы ХIХ столетия. Я уже говорил, что, под впечатлением литературоведческих рассказов Ираклия Андроникова, повествующих об увлекательных архивных поисках, я мечтал стать историком литературы. О своей любви к литературе ХIХ века я поведал преподавателю, читавшему курс «Введение в литературоведение», и попросил порекомендовать тему, которая могла бы стать будущей курсовой (о более основательной исследовательской работе, об аспирантуре и диссертации, я тогда и думать не смел). Он назвал мне несколько имён малоизученных поэтов прошлого века, в числе которых был и Гольц-Миллер. Через несколько дней в читальном зале Ленинской библиотеки я просмотрел литературу о названных поэтах и увидел, что менее всего известно о нём. Единственная тоненькая книжка содержала 35 стихотворений - половину его поэтического наследства. Вторая половина оставалась неопубликованной и находилась в рукописном сборнике, хранившемся в архиве Пушкинского Дома в Ленинграде, который следовало мне отыскать
Я понял: Гольц-Миллер - моя тема, и предстоят архивные поиски. Тогда, разумеется, и представить не мог, к какому неожиданному открытию они  приведут.
 
- Получается, что Вы пошли по самому трудному пути, где больше всего неизведанного.
- И самому интересному и продолжительному. К окончанию второго курса я изучил всю литературу, где упоминалась фамилия Гольц-Миллера, и достаточно хорошо знал его биографию. К сожалению, этого я не мог сказать о его творчестве. Мне были известны только те стихи, которые были опубликованы и составляли половину поэтического наследства Гольц-Миллера. Вторая половина, остававшаяся неопубликованной, находилась в рукописном сборнике, хранившемся в архиве Пушкинского Дома в Ленинграде. И перейдя на третий курс, в летние каникулы я поехал в город на Неве, заручившись официальным письмом для работы в этом архиве.  
Мне выдали толстую продолговатую тетрадь с пожелтевшими страницами, более похожую форматом на альбом. На титульной странице написано: «Стихотворения Ив. Гольц-Миллера». Скептически наблюдая, как я начал переписывать стихотворения в общую тетрадь, сотрудница отдела рукописей остановила мой порыв. Оказалось, прежде чем начать подобную работу, нужно было получить разрешение заведующего отделом - им был маститый пушкинист Николай Васильевич Измайлов. Под диктовку сотрудницы я написал заявление на его имя. В сокращенном виде оно выглядело примерно так: «…доктору филологических наук от студента… Прошу разрешить мне ознакомиться со стихами Гольц-Миллера и скопировать их для подготовки курсовой работы». Увы, более весомой причины я привести не мог. «Укажите, на каком вы курсе», - потребовала сотрудница. Только что переведённый на третий курс, я смиренно приписал: «от студента третьего курса», понимая, сколь ничтожно это будет выглядеть в глазах маститого учёного. «Но вы не написали, какие именно стихотворения вы хотели бы скопировать», - резонно заметила сотрудница. «Но я бы хотел… все стихотворения…», - окончательно смутившись, пробормотал я, сознавая, сколь странно выглядит моя просьба. «Вcе?! - изумлению моей собеседницы не было границ. - Но зачем вам это - ведь многие стихи Гольц-Миллера уже опубликованы». «Но ведь профессор Ямпольский при публикации части стихов в «Литнаследстве» отмечал, что в напечатанных при жизни поэта по сравнению с неопубликованными имеются разночтения, которые представляют интерес…», - попытался объяснить я нелепость своей просьбы. «Хорошо, - смилостивилась сотрудница, - я  передам ваше заявление Николаю Васильевичу, и о его решении вы узнаете завтра».
С нетерпением дождался я следующего дня, терзаясь в раздумьях: разрешат мою просьбу или нет. Прихожу на следующий день в Пушкинский дом. Смущённо спрашиваю сотрудницу, прочитал ли Николай Васильевич моё заявление. «Да, прочитал и написал резолюцию, с которой вы можете ознакомиться», - отвечает она, подавая мне моё заявление. Что я ожидал увидеть? Всего одно-два слова, написанные Измайловым: «разрешаю» или на худой конец «не разрешаю». Однако резолюция, начертанная маститым пушкинистом, оказалась гораздо более пространной: «Не возражаю, но считаю, что студенту третьего курса следовало бы заняться чем-либо более полезным, чем копированием всех стихов Гольц-Миллера». Эту резолюцию я видел только минуту, но запомнил навсегда.. 
 
- Но подобная резолюция не отвратила Вас от избранной темы?
- Вовсе нет - эта тема стала основой курсовой и дипломных работ. Она могла бы стать и основой диссертации… если бы мой научный руководитель не отказался бы от меня. Сам в начале знакомства, когда я попросил порекомендовать тему для работы, связанную с архивными поисками, он заговорил об аспирантуре, но на последнем курсе, когда другие преподаватели говорили мне о диссертации, не решился вступить из-за меня в конфликт с заведующей кафедрой, весьма вредной дамой, которая усиленно проталкивала в аспирантуру своих учеников. В результате после получения диплома мне пришлось обивать пороги кафедр других вузов в тщетной надежде поступить в аспирантуру или хотя бы прикрепиться к ней. Так продолжалось не один год.
Что я представлял собой тогда? Бесхитростного юношу, знания которого несколько превышали курс пединститута, но были далеки от тех, что давал университет. Только колоссальная наивность заставила меня без чьей-либо рекомендации прийти на приём к заведующему кафедрой русской литературы МГУ В. И. Кулешову. Как и следовало ожидать, разговор с ним ни к чему не привёл - тема о поэте Гольц-Миллере его не заинтересовала. Но мне посчастливилось в тот вечер тут же на кафедре познакомиться с выдающимся пушкинистом Сергеем Михайловичем Бонди. Он сочувственно выслушал меня и порекомендовал обратиться к Николаю Ивановичу Либану... Так благодаря этой рекомендации началось моё знакомство с замечательным учёным и педагогом, которое продолжалось почти четыре десятилетия. Он стал моим Учителем и научил меня писать.
 Мою тему о Гольц-Миллере Николай Иванович воспринял с большим интересом, без малейшего высокомерия, в противовес гонору маститого пушкиниста Н. В. Измайлова. Совет последнего «заняться чем-либо более полезным», чем копирование стихов забытого поэта, он назвал абсурдным и напомнил слова А. П. Чехова: «В литературе маленькие чины так же необходимы, как и в армии». При непосредственном участии Либана была подготовлена большая подборка стихов Гольц-Миллера - все неизвестные ранее произведения поэта, которые были опубликована автором этих строк в 1980 году в ленинградском академическом журнале «Русская литература». С неменьшим интересом воспринял Николай Иванович перипетии скитальческой жизни поэта-революционера.
 
- Итак, неизвестные стихи Гольц-Миллера благодаря Вам увидели свет. В своей статье «Поэт революции» о Гольц-Миллере, опубликованной в журнале «Известия Академии Наук», Вы обнаружили дословные совпадения выражений и фраз из стихотворений поэта-революционера и известной революционной прокламации "Молодая Россия», одним из авторов которой он был. Число Ваших публикаций становится достаточным не только для кандидатской диссертации, но пожалуй и для докторской. Но Вы не оставляете эту тему…
- Ни в коем случае! Архивные поиски продолжаются. Ещё во время первого посещения отдела рукописей Пушкинского дома в 1966 году мне выдали в числе других материалов Гольц-Миллера и письма, адресованные редакторам журналов «Русская старина» и «Вестник Европы». Как выяснилось, произошла досадная ошибка: они были написаны не поэтом, а его отцом, имевшим одинаковые с сыном имя и отчество. Тогда я не стал просматривать эти материалы, решив, что обращусь к ним позднее. И вот теперь этот момент настал.
Я вновь раскрыл письма, написанные отцом поэта - и не пожалел об этом. При их изучении пришлось мысленно перенестись из 60-х годов ХIХ столетия на полвека назад и из разночинной обстановки переместиться в среду русской аристократии.
Уже начало письма к известному историку, редактору-издателю журнала «Русская старина» М. И. Семевскому, написанного 17 февраля 1871 года, заинтриговало меня. Предлагая для публикации свои воспоминания, он писал: « Хотя фамилия моя немецкая, но я имел несчастие родиться от русского графа и девицы старинной дворянской фамилии, притом не развратницы какой-нибудь или содержанки, и значит незаконно?!», называя в конце письма их имена: граф Илья Андреевич Толстой и Екатерина Яковлевна Перфильева. 
Мои разыскания, начатые в Ленинграде в отделе рукописей Института русской литературы (Пушкинского дома) АН СССР и продолженные в фонде департамента герольдии Центрального государственного исторического архива СССР, завершились в Москве в отделе рукописных фондов Государственного литературного музея. Они привели к поистине фантастическому открытию - малоизвестный поэт, носивший немецкую фамилию, оказался двоюродным братом великого русского писателя Льва Толстого, а его отец, скромный чиновник - внебрачным сыном людей, принадлежавших к старинным дворянским фамилиям. 
Выходило, что дети Ильи Андреевича Толстого - значившийся в родословной законнорожденный Николай Ильич и внебрачный Иван Иванович Гольц-Миллер старший были родными братьями, а их дети - великий писатель Лев Николаевич Толстой и полузабытый поэт-демократ Иван Иванович Гольц-Миллер младший - братьями двоюродными. Было от чего сойти с ума! 
Прошло более сорока лет, но я до сих пор отлично помню тот летний вечер, когда вышел из подъезда дома на тогдашней улице Веснина (теперь она вновь зовётся Денежным переулком), где в бывшей квартире А. В. Луначарского, ставшей филиалом Государственного литературного музея, размещён отдел рукописных фондов. Охватившие меня чувства были столь велики, что требовали необходимости немедленно поведать об открытии, только что сделанном мною - столь невероятным оно казалось.
 
- И кому же Вы  сообщили об открытии?
 - По счастью, человек, которому можно было рассказать об этом - мой Учитель и наставник Николай Иванович Либан - жил неподалёку. Я был уверен, что застану его дома, и поспешил к нему, понимая, что по телефону что-либо внятно объяснить не смогу. Не переступая порог его квартиры и даже забыв от волнения поздороваться с хозяином, удивлённым неожиданным моим приходом, я выпалил: «Николай Иванович, не сочтите меня сумасшедшим, но выходит, что Гольц-Миллер - двоюродный брат Льва Толстого!».
 Николай Иванович выслушал мой взволнованный рассказ об архивных разысканиях с большим интересом. Если позднее официальный руководитель моей диссертации профессор М. Т. Пинаев, услышав то же, отмахнулся: «Чепуха! Не может такого быть!», то Либан отнёсся к найденным сведениям совсем иначе. Вместе с ним была написана тщательно продуманная и аргументированная статья, которая заставила Пинаева изменить прежнее мнение. По его рекомендации эта статья, озаглавленная «Произведен был в немцы», о происхождении И. И. Гольц-Миллера» вскоре была опубликована в академическом журнале «Русская литература». Завершалась статья выводом: «Таким образом, можно считать установленным, что И. И. Гольц-Миллер старший приходится дядей Л. Н. Толстому, а поэт И. И. Гольц-Миллер - двоюродным братом великому русскому писателю. Однако никаких отношений между этими людьми не существовало - они не были даже знакомы. Таково неустройство русской дворянской жизни». Это было опубликовано в 1985 году - два десятилетия спустя после того, как я начал изучение этой темы на первом курсе  
 
- Столько лет Вы сохраняли верность теме , избранной ещё в юности!
- Мне не раз предлагали отказаться от этой темы, высказывая пренебрежение к забытому поэту. И в Пушкинском доме зав. отделом рукописей Измайлов, рекомендовавший заняться чем-либо более полезным, чем копирование неопубликованных стихов забытого поэта, и в МГУ профессор Кулешов, отвергнувший предложенную тему. Советовали избрать другую, более «диссертабельную», но я упорно отказывался... Если бы мэтры от науки знали, чем мои поиски завершатся!
 
- И эта верность воздалась сторицей - поистине фантастическим открытием. Благодаря Вашим публикациям о  Гольц-Миллере вспомнили. В электронном виде сегодня его стихи можно прочитать в Интернете. Однако Вашу статью «Произведён был в немцы» (о происхождении Гольц-Миллера), как выяснилось, читали и потомки Гольц-Миллеров...
- У поэта Ивана Гольц-Миллера, как и у его брата Александра, потомков не было. Но их сестра Надежда Ивановна - внучка Ильи Андреевича Толстого - вышла замуж за Николая Михайловича Веденяпина, которую пытался разыскать писатель С. Н. Южаков в 1910 году, заботясь об издании стихотворений поэта. И хотя Надежды Ивановны к тому времени уже не было в живых, вскоре в редакцию журнала «Русское богатство», где сотрудничал Южаков, были присланы письма поэта, ей адресованные, и сборник его стихов, который 55 лет спустя предстоит перелистывать мне, готовя к публикации неизвестные произведения.

- Получается, что после того, как Надежда Ивановна вышла замуж и стала Веденяпиной, фамилия Гольц-Миллер исчезла.
- Да, но её потомки, носившие фамилию Веденяпины-Кубочкины, в начале ХХI века получили официальное извещение о принадлежности  к роду графов Толстых (по материнской линии). При этом они использовали факты моей статьи «Произведён был в немцы», ведь их прабабушка Надежда Ивановна - урождённая Гольц-Миллер. В те же годы праправнук Льва Толстого - Владимир Ильич Толстой познакомился с ними в Тюмени. 
В 2013 году на сайте tumentoday.ru опубликована статья о родовом древе семьи Веденяпиных-Кубочкиных с упоминанием Гольц-Миллеров. А в декабре 2012 года  было напечатано эссе Владимира Ильича Толстого о поэте Гольц-Миллере.
  
- Давайте вернёмся к той поре, когда Вы окончили институт. Я знаю, что это было время Вашей журналистской деятельности.
- Я начал работать редактором в научно-исследовательском институте нефтегазовой промышленности, выпускавшем специфическую литературу - эта работа в какой-то степени соответствовала специальности филолога. Однако избранную тему «Жизнь и творчество поэта Гольц-Миллера» не оставлял. Для получения разрешения заниматься в научном зале Ленинской библиотеки, чтобы было непросто, приходилось прибегнуть к хитрости.
Если помните, в фильме «Москва слезам не верит», в этот зал стремилась попасть героиня Ирины Муравьевой Людмила в надежде найти достойного супруга. Там бывало много образованных мужчин - учёных, аспирантов, преподавателей. В докомпьютерную эпоху получить разрешение заниматься в этом зале было нелегко - для написания официального письма мне пришлось придумать тему, отвечавшую профилю НИИ. Напечатав соответствующее письмо, я попросил подписать его заместителя директора по общим вопросам, иначе говоря, хозяйственника, поскольку другой зам. директора, курировавший наш отдел, такое письмо не подписал бы. Занятие сочинительством приходилось скрывать от сослуживцев - как бы не подумали, что это может помешать работе.  
Работая в НИИ, я был стеснён рамками рабочего дня. Однажды мне надо было съездить в редакцию журнала, где печаталась моя новелла. Предстояло в обеденный перерыв, который длился 45 минут, уехать с работы (в районе станции метро «Шаболовская», тогда ещё не существовавшей), до метро «Новослободская», вычитать вёрстку и вернуться обратно. Представьте, я успел уложиться в 45 минут! Теперь это кажется фантастикой, но тогда московские улицы были свободны от заторов.
 
- А потом из научно-исследовательского института Вы перешли, как мне известно, в редакцию отраслевой газеты «Московский железнодорожник»  (сокращённо «МоЖ»). Это газета столичной железнодорожной магистрали.
- Перейдя в газету, я стал более свободен, а два года спустя, принятый в Союз журналистов, получил разрешение беспрепятственно работать в научном зале «Ленинки» как член творческого союза. Я был корреспондентом по Московско-Окружному отделению Московской железной дороги, иначе говоря, окружной железной дороге. До 1960 года по ней проходила граница Москвы, а затем столица расширилась и дорога вошла в пределы города. Предполагалось, что со временем Окружная будет электрифицирована и по ней пойдут электрички. Поэтому при строительстве станции метро «Ленинский проспект» в центре зала был предусмотрен третий выход для пересадки на железнодорожную станцию. Однако долгие годы виды столицы в дневное время и огни ночью имели возможность созерцать лишь машинист и его помощник из кабины тепловоза, тянущего по Окружной вереницу товарных вагонов - на кольце не было пассажирского движения... В то время написан мой очерк «Огни Москвы», героями которого были члены локомотивной бригады  машинист и помощник. Однако они не могли позволить себе любоваться городскими видами - важнее голубоватых огней уличных фонарей и неоновых реклам для них были огни железнодорожных светофоров - зелёный, жёлтый и красный. И только в наше время тот давний план был претворён в жизнь - по кольцу бывшей Окружной дороги, которое именуется теперь МЦК (Московское центральное кольцо) пошли электропоезда, из окон которых пассажиры действительно любуются Москвой в дневное время и огнями столицы в вечернее.
Естественно, в железнодорожной газете приходилось писать о работниках стальных магистралей - машинистах, помощниках машинистов, диспетчерах, дежурных по станции, электромонтёрах, рабочих пути… Писал на самые разные темы: о рабочих династиях, когда люди двух и даже трёх поколений работали на одном предприятии. О локомотивной бригаде из депо Лихоборы -машинисте и помощнике, уехавших по комсомольской путёвке на БАМ. Об овощном конвейере - завозе в Москву фруктов и овощей, вагоны с которыми разгружались на станциях Окружной.
 
- И как Вам работалось в этой редакции?
- Не страдавший честолюбием, я был доволен работой в «МоЖе». Постепенно начал печататься в других изданиях - «Гудке», «Учительской газете», на последней странице «Литературной России». Вписался в редакционный коллектив, но, видимо, всё же кому-то приходился не по душе. В результате после четырёх лет мне пришлось уйти из газеты. Вернее будет сказать, я не сам ушёл, а меня ушли. Причиной было письмо, написанное в Центральный Комитет КПСС, в котором фигурировала моя фамилия. Дело в том, что как и другие собственные корреспонденты на Московской железной дороге, я числился «подснежником» - штатных единиц для собкоров у дорожной газеты не было, и мы были оформлены на рабочие должности. В моей трудовой книжке - две записи, обозначающие работу в газете - вначале «приёмосдатчик груза и багажа», затем «электромонтёр связи». Подобное часто случалось в советское время. Читая воспоминания писательницы Натальи Ильиной, в 1948 году вернувшейся в СССР из эмиграции, я узнал, что она легко устроилась стенографисткой (в Шанхае подобную работу было очень трудно найти) в научный медицинский институт, но была оформлена на должность медсестры, поскольку стенографистка в штатном расписании не значилась.  
Так вот, в ЦК КПСС пришло письмо, подписанное рабочим одного из подразделений Окружного отделения, извещавшее о том, что у них числится на должности человек, никогда там не работавший. Но дело в том, что я действительно там не работал и работать не мог, поскольку числился в штате другой организации. Однако испуганный редактор поспешил отмежеваться от меня и объявил на планёрке, что в газете Корнеев больше не работает.  
 
- А может, кто-то Вам позавидовал?
- Чему? За невыполненную норму строк на планёрке меня ругали не меньше, чем других, а даже больше - на Окружном отделении было меньше предприятий, чем на других, а отсутствие пассажирского движения не позволяло расширить круг тем. Позавидовать могли другому - мог лучше, интереснее написать, но это я осознал позднее.
 Пять месяцев я находился в поисках работы в подвешенном состоянии, затем поступил в правление Всероссийского добровольного общества любителей книги. Согласно записи в трудовой книжке, с должности электромонтёра связи 5-го разряда был «назначен в порядке перевода» на должность старшего инструктора отдела организационно-массовой работы. Таким образом оказался в бюрократической организации, где в основном работали «бывшие» - в прошлом партийные работники, дипломаты, военные. Возглавлял мой отдел отставной генерал, его заместителем был дипломат, «погоревший» на «аморалке». Ни о какой творческой работе тут нельзя даже мечтать - пришлось заниматься подсчётом числа членов общества книголюбов по областям России, о чём регулярно составлялись сводки.
 С трудом выдержал год в этой затхлой атмосфере и был рад уйти в многотиражку на станкостроительный завод «Красный пролетарий». (От работы в редакции журнала «Военный вестник», находившейся в здании Генерального штаба, - главным редактором в журнале был генерал, я отказался, рассудив, что хватит мне одного генерала и военной дисциплины). На заводе было неплохо, тем для заметок о производстве хватало, но всё больше тянуло писать о литературе. Я проработал на «Красном пролетарии», как и у книголюбов, год и перешёл в редакцию журнала «Библиотекарь», а два года спустя, когда диапазон периодических изданий, в которых я сотрудничал, расширился, вступил в профком литераторов и стал «свободным художником», не привязанным к постоянному месту работы.
  
- Тогда Вы и стали сотрудничать в журнале «Крокодил»! Я был подписчиком этого журнала, читал от корки до корки и прекрасно помню Ваши творения.
 - Если бы мне сказали, что стану постоянным автором в сатирическом журнале, издававшемся шестимиллионным тиражом и моя физиономия появится на обложке одного из его номеров, я бы не поверил. Однако это произошло. 
Всё началось в феврале 1986 года в преддверии юбилея Добролюбова - знаменитый критик был и сатириком. И я предложил статью о нём редакции «Крокодила». Из журналистской практики мне было известно, сколь велика в редакции роль ответственного секретаря: он составляет план и наполняет материалами номер журнала, который подписывает главный редактор, поэтому я и позвонил ответственному секретарю  Владиславу Георгиевичу Победоносцеву. Предложение заинтересовало его. «Но мы не знаем, как Вы пишете», - заметил он резонно. Я предложил посмотреть мою недавнюю публикацию в «Литературной России», посвящённую юбилею Дмитрия Минаева.
Когда моя статья в «Крокодиле» была напечатана, я предложил другую, посвящённую Виссариону Белинскому - приближался его юбилей в мае.
Затем состоялась встреча с главным редактором. «Знакомьтесь: Алексей Степанович - Алексей Вениаминович», - сказал Победоносцев, вводя меня в кабинет А. С. Пьянова. Втроём мы обсудили новые рубрики, которые предстояло создать в журнале: «Жизнь замечательных сатириков», «Минувшее проходит предо мною», «Родословная Крокодила» (история сатирических журналов в России) и которые мне предстояло вести десять лет.
В том же 1986 году были напечатаны другие мои статьи - о «неистовом Виссарионе» Белинском и великом Ломоносове, который при всей многогранности талантов также был сатириком. По итогам года я стал лауреатом премии «Крокодила». На обложке последнего номера уходящего года были помещены шаржи виновников торжества, из числа коих моя физиономия выглядела более пристойно, нежели Роберта Рождественского, также ставшего лауреатом. 
Получаемые гонорары позволили мне на пять лет оставить штатную работу и жить литературным трудом. В ранге «свободного художника» мог себе позволить не ходить каждый день на службу и жить на гонорары. Так продолжалось до 1992 года, когда после развала Советского Союза на смену опустевшим прилавкам магазинов пришла «шоковая терапия» и жить на гонорары стало весьма затруднительно. И я решил вернуться в редакцию газеты\

- Неужели в «Московский железнодорожник», откуда Вас уволили?
-  Меня пригласили возвратиться в эту газету. Теперь  я был уже не «подснежником», как прежде, а состоял в штате редакции и возглавлял отдел культуры. К сожалению, ситуация изменилась тогда не только в стране, но и в редакции. Два руководителя - редактор и ответственный секретарь - о работе думали меньше всего и с утра размышляли вовсе не о том, что предстоит делать, а о том, что будут пить - оба они были поклонниками Бахуса. Их вовсе не заботило, что завтра газета может прекратить существование - оба были пенсионного возраста и преспокойно ушли бы на «заслуженный отдых». Тираж газеты сокращался катастрофически - сомневаюсь, чтобы кто-нибудь её читал.
  
- Однако год спустя после возобновления Вашей работы в «МоЖе», как мне известно, в редакции сменилось руководство. Расскажите об этом.
- Новый редактор (он предпочёл именоваться для солидности главным редактором), заговорил о том, о чём мы думали сами - сделать газету читаемой и интересной. На первых порах главного поддержали почти все, и в их числе был я. В результате преобразований газета превратилась из рабочей многотиражки в еженедельник. В некоторой степени в этом есть и моя заслуга
Листая подшивки старых газет, мне удалось установить, что в 1930-е годы в газете, предшественнице нашей, деятельно участвовал Сергей Островой - будущий известный поэт, лауреат Государственной премии России. Состоялась встреча с ним и обстоятельная беседа, а потом материал об этом и большая подборка стихов заняли разворот газеты. Познакомился с Михаилом Михалковым - младшим братом Сергея Михалкова, внешне очень на него похожим. Михаил Владимирович, бывший прозаиком и поэтом, но не столь знаменитым, как брат, по моей инициативе стал автором «МоЖа». 

- А как складывались у Вас отношения с новым главным редактором?
- Поначалу отношения были нормальными, хотя однажды дело дошло до абсурда. Ко дню рождения Пушкина в газете была опубликована моя новелла о поэте... с моим же портретом, помещённым по настоянию шефа! Напрасно я пытался убедить его, что это был день рождения Пушкина, и помещать чей-либо другой портрет просто глупо - всё было напрасно. «Вопрос решён!» - был ответ «главного», убеждённого, что мои возражения продиктованы скромностью.
Однако постепенно выяснилось, что с ним работать непросто. В газету приходили новые люди, но проработав некоторое время, уходили, отозвавшись о шефе: «Он никого не желает слушать, кроме самого себя». Заметил эту черту и я. Некоторое время проработал в редакции, не вступая в конфликты с начальством. Но потом настала и моя очередь. Уже подготовленные мной материалы - беседа с кинорежиссёром Светланой Дружининой, снявшей эпопею о гардемаринах; интервью с писателем Леонидом Словиным, автором детективных повестей, много лет проработавшем в уголовном розыске на Павелецком вокзале Москвы - не были напечатаны. Мне было заявлено, что редакция более не нуждается в моей работе и предложили уйти по собственному желанию. Я отказался. Не имея возможности уволить меня без причины, выискивая предлог для увольнения, он стал регулярно назначать меня дежурным редактором в типографию - еженедельная газета печаталась под Москвой, в Красногорске. Добровольно желающих ездить в такую даль не находилось, и поэтому многотрудные и ответственные обязанности взвалили на меня. Теперь мне приходилось вычитывать все напечатанные на шестнадцати полосах материалы по различной тематике. По распоряжению шефа я сделался постоянным дежурным - из номера в номер.

- Но как дежурный редактор Вы несли ответственность за печатавшийся номер и опасности проштрафиться подвергались постоянно.      
 - Главный как раз и надеялся, что рано или поздно я пропущу ошибку, и возникнет повод для моего увольнения. Много лет спустя знакомый журналист, узнав о моих тогдашних дежурствах, сочувственно заметил: «Представляю, как тебе доставалось на планёрках за пропущенные ошибки». Наивный человек, он помыслить не мог, что если бы я пропустил хоть одну ошибку, меня бы ждало немедленное увольнение. И всё же, несмотря на большую ответственность, возложенную на меня, я был доволен такой работой. В моём подчинении были три сотрудника - технический редактор и два корректора. Я нёс ответственность за печатавшийся номер - и на целую неделю был свободен от начальства! Надежды шефа не оправдались, и через несколько месяцев я ушёл переводом в журнал «Локомотив», редакция которого находилась буквально рядом - в соседнем здании.
                         
 
- Но Вы работали и в редакции «Крокодила» и писали в новом жанре. 
- Проработав два года в журнале «Локомотив», я перешёл в «Крокодил», где меня как автора прекрасно знали и ценили. Как раз там возникла рубрика «Биография в курьёзах», в публикациях которой известные люди, преимущественно артисты, рассказывали забавные случаи из своей жизни. При подготовке материалов для этой рубрики надо было встретиться с таким человеком и в беседе разговорить и заставить его вспомнить подобные случаи. Затем подготовленный материал следовало показать интервьюируемому и попросить его завизировать. В этой рубрике принимал участие и я. Для начала надо было уговорить предполагаемого человека согласиться встретиться для беседы. Затем надо было к этой беседе подготовиться - прочитать, что писалось об этом человеке в периодике и выбрать из серьёзного материала забавные случаи, попросить принести какую-нибудь забавную свою фотографию и завизировать подготовленный материал.
Первая моя встреча была с Олегом Анофриевым, и она окончилась неудачей: никакого забавного случая из своей жизни он вспомнить не смог. И к следующей встрече с ним основательно подготовился. Проведя долгое время в театральной библиотеке, просмотрев интервью, которые он давал для других изданий, я задал ему пятнадцать наводящих вопросов... и материал получился.
Рассказ о курьёзах из жизни Вячеслава Невинного начинался удивительным эпизодом из сценической деятельности артиста, который мне удалось отыскать  - поздравлением на юбилее Ивана Семёновича Козловского от имени МХАТа в виде... арии, которую он пел! Это была фонограмма, но сделанная так искусно, что все в зале подумали, что Невинный поёт сам. Вячеслав Михайлович рассказывал мне, что даже дочь Собинова Светлана Леонидовна, сидевшая во втором ряду в числе почётных гостей, и видевшая Невинного прямо перед собой, была уверена, что он поёт сам («С таким голосом можно в опере петь!»), а когда сидевший рядом Марк Прудкин стал объяснять, что это фонограмма, она не смогла поверить: «Ну что вы мне говорите! Я же видела - ведь это он поёт». Напоминанием этого эпизода я сумел разговорить Вячеслава Михайловича, и в итоге в журнале появился интересный для читателя материал.  
 К сожалению, так получалось не всегда. Редактор, подготавливавший принесённый материал, стремился сделать его более смешным, и порой отличавшимся от того, что рассказывал интервьюируемый, но визировать его приходилось мне. В результате просмотрев уже подготовленный текст, Ирина Мирошниченко отказалась подписывать его. Мне пришлось выслушать от актрисы немало нелицеприятных замечаний в адрес «Крокодила».
С большим трудом я упросил подписать интервью Сергея Петровича  Капицу - ученого-физика, который много лет вёл на ТВ передачу «Очевидное - невероятное». В конце концов он согласился и внёс в текст небольшие замечания, которые легко можно исправить в корректуре. Торжествуя, я привёз в редакцию завизированный материал. Представьте мой ужас, когда номер с этим материалом вышел и я увидел, что сделанные замечания не исправлены!
Очень удачной была беседа с Георгием Тараторкиным. Однако журнал с напечатанным материалом я постеснялся показать замечательному артисту, поскольку в редакции к забавному портрету умудрились пририсовать топор -ведь первой ролью, принёсшей  известность Георгию Георгиевичу, была роль Раскольникова в экранизации «Преступления и наказания» - в результате забавный портрет сделался нелепым.
 Назову имена знаменитых артистов, с кем мне посчастливилось беседовать, которые я могу вспомнить:  Георгий Вицин, Михаил Пуговкин, Людмила Чурсина, Михаил Глузский, Владимир Меньшов, Эдуард Хиль, Эммануил Виторган, Валерий Гаркалин, Дмитрий Харатьян... 
Я проработал в редакции «Крокодила» пять лет. Время моей работы совпало с периодом угасания некогда главного литературно-сатирического журнала Советского Союза. Повторилась уже знакомая мне история, которая была с «Московским железнодорожником». Журнал, издававшийся прежде тиражом в шесть миллионов, влачил жалкое существование - выходил раз в месяц тиражом, не доходившим до сотни тысяч, прекратил существование в последний год двадцатого столетия.
  
- На этом, как я понял, Ваша журналистская деятельность прекратилась, и Вы занялись в полной мере Вашим любимым делом. Расскажите о дальнейших ваших литературоведческих исследованиях. 
 - В 1990-е годы я завершил большую работу, посвящённую забытому писателю пушкинского времени Александру Анфимовичу Орлову. Более полутора столетий в литературоведении бытовало мнение, что этот человек, в примечаниях обычно именуемый лубочным писателем, был бездарным малограмотным сочинителем и не заслуживает внимания. Однако найденные мной архивные документы позволили изменить отношение к Орлову. Из них следует, что он получил хорошее образование: окончил не только духовную семинарию, но и Московский университет со степенью кандидата нравственно-политических наук. Перед Орловым открывался путь для дальнейшего преуспеяния. Однако он пренебрёг возможностью сделать карьеру и обрести право на потомственное дворянство. Прослужив несколько лет в Московской уголовной палате, Александр Анфимович в чине коллежского секретаря выходит в отставку. Литература все более властно влечёт его. Надо сказать, что начинал он как поэт.    .
 
Не ставьте, богачи, своею честью злато,
Коль в голове у вас рассудка маловато,
И не гордитеся имением большим,
Нажитым не умом, но случаем пустым.
 Не вы то чрез труды, а предки накопили,
А ваш лишь тот талан, что вы их дети были.
И так резон ли мне, разиня рот, дивиться,
Что злато и сребро отвсюду к вам валится,
Фортуна, будучи с руками,но без глаз,
Не может усмотреть достойного из нас.
 Эти строки из написанной им сатиры «К богатому невежде» напоминают другие - из стихотворения « К другу стихотворцу», которым дебютировал в 1814 году в печати юный Пушкин.                                                                    
  Однако более известен Орлов как прозаик. Написанные им тонкие, в тридцать-пятьдесят страниц, книжки небольшого формата, зачастую неказисто изданные и небрежно напечатанные на плохой, нередко обёрточной бумаге, стоили дёшево и расходились быстро. Это были короткие нравоописательные или сатирические повести с затейливыми названиями: «Четыре сестры невесты, или Крестьянки в госпожах», «Васильи Косые, или Оптическое путешествие по столам приказных» и др., по которым многие мастеровые, не знавшие грамоты, учились читать. Персонажами этих книжек были мелкопоместные помещики, купцы, стряпчие, изображавшиеся сатирически. Проявляя наблюдательность и хорошее знание купеческого, чиновничьего и мелкопоместного быта, Орлов высмеивал пороки персонажей, при этом порок, как правило, наказывался, а добродетель торжествовала. Книжки его подвергались нападкам цензуры и даже запрещались предписаниями самого министра С. С. Уварова, возглавлявшего цензурное ведомство, «как вредные для народного чтения». Внимательное изучение творчества Орлова дало возможность мне признать в нём талантливого автора. Его писаниями интересовались С. Т. Аксаков, бывший первым читателем его сочинений как цензор, пропускавший их в печать, И. А. Крылов, отыскивавший в его книжках меткие слова для своих басен и даже А. С. Пушкин, назвавший свою статью его именем и при поездке в Москву намеревавшийся встретиться с ним. Это человек действительно интересный, но о нём очень мало известно. Не удовлетворившись скудными сведениями о нём, в том числе обнаруженными в архивах, руководствуясь словами Юрия Тынянова «Там, где кончается документ, там начинаю» я стал писать повесть «Оправданный Пушкиным», которая переросла в роман объёмом в пятнадцать авторских листов. Однако сведений об Орлове было слишком мало, и при работе поневоле приходилось обращаться к вымыслу. Роман «Оправданный Пушкиным» остался незавершённым.
  
- Но Ваши научные работы о нём опубликованы? 
 - Да, и одна из них завершалась словами: «Писатель, не нашедший своей судьбы, разночинец, получивший блистательное образование и пренебрегший карьерой, грамотей и острослов, стремившийся жить от пера и не зависеть ни от кого, бедняк, презирающий богатство и роскошь, - таким был Александр Орлов. Имя оправданного Пушкиным Александра Анфимовича Орлова не должно быть забыто». Ныне отношение к этому писателю изменилось. Опубликованы его произведения, запрещённые цензурой, научные работы о нём, в том числе в многотомном биографическом словаре «Русские писатели. 1800-1917». Теперь думаю написать новую статью об Орлове как об авторе пародий на романы Фаддея Булгарина «Иван Выжигин» и «Петр Иванович Выжигин» - ведь сами романы Булгарина, как и пародии на них адресованы третьему сословию и если булгаринские персонажи преподносились как положительные герои, с которых, несмотря на всяческие их ухищрения, рекомендовалось брать пример, то в пародиях они развенчивались как ловкие пройдохи: «Выжигины подают пример к важнейшим преступлениям».
 Итогом многолетней работы, основанной на разысканиях в архивах и книгохранилищах, стала другая моя книга «Бывают странные сближения», рассказывающая о третьестепенном литераторе Тарасенко-Отрешкове. Знаменитые писатели отзывались о нём с пренебрежением, о чём говорят прозвища, даваемые ему: Пушкин называл его «Отрыжков», Лермонтов - «Горшенко», Вяземский - «русский маркиз», Булгарин - «философ без логики». Однако этот господин, крайне далёкий от поэзии, оказался причастен к судьбе двух великих поэтов - Пушкина и Лермонтова. В чём эта причастность заключалась, я и постарался выяснить. В 2010 году моя книга вышла в  печатном виде, а затем переиздана в электронном виде, и желающие могут её прочитать. 
 
- А можно несколько подробнее рассказать об этом персонаже, попавшем в сферу Ваших исследований. Я немного читал про этого малоприятного типа, волей судеб имевшего отношение к Пушкину и Лермонтову, причём отношение  отрицательное.     
«Бывают странные сближения» - эти слова А. С. Пушкина, ставшие названием моей книги, начинают и завершают её. Непостижимым образом третьестепенный литератор Тарасенко-Отрешков (для краткости будем называть его Отрешков), первой публикацией которого стало «Руководство к вывождению пятен из разного рода материй», ухитрился «составить себе репутацию серьёзного учёного и литератора по салонам, гостиным и кабинетам влиятельных лиц, не имея никакого имени и авторитета ни в учёном, ни в литературном мире». Он оказался причастен к судьбе двух величайших поэтов России - Пушкина и Лермонтова и сыграл в их жизни не до конца прояснённую, но явно негативную роль. В чём она заключалась, я попытался выяснить на основе архивных и библиографических разысканий.
Он успешно служил в Петербурге: в 38 лет был статским советником, кавалером ордена святого Владимира и камер-юнкером. Известен как третьестепенный литератор и журналист, чиновник и промышленник, светский человек и даже придворный; но главное - это типичный для второй трети XIX века предприниматель. В литературе неоднократно высказывалось предположение, что он был тайным агентом III Отделения. Не исключая такой возможности, я документально установил, что Отрешков общался с руководителями тайной полиции А. Х. Бенкендорфом, Л. В. Дубельтом и А. Ф. Орловым, считался своим в корпусе жандармов и продавал им акции.
В жизни А. С. Пушкина Н. И. Тарасенко-Отрешков появился в 1832 году. После продолжительной упорной борьбы поэт добился разрешения издавать политическую и литературную газету «Дневник». Для подготовки издания Пушкину необходим был деятельный помощник - таковым и стал Отрешков. Под предлогом освобождения поэта от редакционных хлопот он стремился стать полным хозяином газеты, отводя тому лишь роль автора в его собственном издании. К будущему соиздателю Пушкин относился иронически, называл «Отрыжков», но всё же надеялся на его помощь. 
 Однако, как выясняется при сопоставлении фактов, Отрешков вёл двойную игру. Во время подготовки к изданию он встречался с лицами, отнюдь не желавшими её выпуска, - с А. Х. Бенкендорфом и Н. И. Гречем. В создании политической газеты под редакцией Пушкина равно не были заинтересованы ни шеф жандармов, не доверявший Пушкину, ни издатели «Северной пчелы» Н. И. Греч и Ф. В. Булгарин, с которой пушкинской газете предстояло конкурировать.
 Пробные номера газеты «Дневник» были переданы в III Отделение для утверждения императором. Однако руководство политической полиции не торопилось представлять их на высочайшее рассмотрение. В результате дело затянулось до середины ноября; и Пушкин вынужден был отказаться от издания газеты с будущего 1833 года, понимая, что времени на её подготовку осталось слишком мало.
Вновь возникло в пушкинской переписке имя Отрешкова в 1836 году. Редактируя «Современник», поэт ознакомился с предложенной В. Ф. Одоевским для публикации статьёй профессора Института корпуса путей сообщения М. С. Волкова, критиковавшей написанную Отрешковым брошюру «Об устроении железных дорог в России», где тот  выступал противником железных дорог. В своей статье М. С. Волков высмеивал полнейшую некомпетентность автора брошюры в вопросах, о которых тот пытался судить - не случайно статье был предпослан эпиграф из басни Крылова: «Беда, коль пироги начнёт печи сапожник». В письме Одоевскому (конец ноября - декабрь 1836 года) Пушкин отметил достоинства стиля Волкова: «Статья писана живо, остро. Отрешков отделан очень смешно». Статья предполагалась для публикации в первом номере «Современника» за 1837 год. Однако Пушкин погиб, и статья в журнале не появилась. Причиной тому стало неожиданное для всех назначение Отрешкова в состав опеки, учреждённой над детьми Пушкина. Выражая общее изумление, П. А. Вяземский писал про «русского маркиза Отрешкова, который «попал в эту опеку, как Отрепьев на русский престол» Столь странное назначение произошло, видимо, не без влияния А. Х. Бенкендорфа, не доверявшего друзьям поэта. 
Распоряжаясь в опустевшей пушкинской квартире как в своей собственной, Отрешков присвоил несколько пушкинских  автографов, которые в апреле 1855 года передал Императорской Публичной библиотеке. Два гусиных пера, взятые им с пушкинского стола после гибели поэта, находятся теперь в музеях поэта - петербургском и московском.
Узнав о щедром даре Императорской Публичной библиотеке, о котором писалось в газетах, вдова Пушкина Н. Н. Ланская в письме директору библиотеки барону М. А. Корфу выразила решительный протест: «Я совершенно уверена, что г. Тарасенко-Отрешков не мог предъявить никаких надлежащих доказательств в том, что автографы ему завещаны или иным образом уступлены самим поэтом, или поступили в его владение законным путём. Этот дар Публичной библиотеке может быть принесён только Пушкиными - законными наследниками поэта, а не похитителем чужой собственности - Тарасенко-Отрешковым». Хотя пушкинские автографы были черновыми записями и не представляли литературной ценности, Отрешкову пришлось долго объясняться по этому поводу.
  
- Этот Отрешков причастен к судьбе и другого великого поэта... 
 - В 1836-1841 годах Отрешков неоднократно общался с Лермонтовым. Он даже послужил прототипом отрицательного персонажа в незавершённом романе «Княгиня Лиговская» - чиновника и дельца Горшенко, появившегося на званом обеде в доме Печорина. Как предполагают лермонтоведы, между аристократом Печориным и департаментским чиновником Красинским должен был возникнуть конфликт, усугубленный любовным соперничеством из-за княгини Веры Лиговской. По моему мнению Горшенко, знакомый с обоими будущими противниками, мог способствовать усугублению конфликта, который при его участии закончился бы поединком, в результате которого Печорин был сослан на Кавказ (это происходит в романе «Герой нашего времени»).
 Вероятно, Тарасенко-Отрешков  был возможным инспиратором реальной дуэли, оборвавшей жизнь Лермонтова. Мне удалось документально установить, что  к моменту ссоры Лермонтова с Мартыновым в июле 1841 года Отрешков находился в Пятигорске.
 
 
 
- Вы полемизируете с лермонтоведом Э. Г. Герштейн, которая делала на основании двух упоминаний этой фамилии в письмах родственников поэта далеко идущие выводы.
 - Она полагала, что «Лермонтов постоянно встречался с Отрешковым и способствовал созданию знаменитого стихотворения «Смерть поэта», сообщая его автору «обстоятельства последних недель жизни другого». С этим мнением уважаемой Эммы Григорьевны никак нельзя согласиться. 
 Забегая вперёд, следует сказать, что несмотря на призыв издателя «Русского архива» П. И. Бартенева в 1872 году к читателям поделиться воспоминаниями о Лермонтове, крайне честолюбивый Отрешков, знавший поэта не менее пяти лет, бывший свидетелем последних дней его жизни и участником похорон, даже не попытался выступить с мемуарами о нём (хотя ранее написал воспоминания о Пушкине, где преувеличивал свою роль в организации пушкинской газеты) - вероятно, имея веские основания опасаться обвинений в причастности к интриге, приведшей к гибели автора «Героя нашего времени».
  
- В ещё одной Вашей работе как бы бы соединены имена двух гениев русской литературы - Пушкина и Достоевского:  племянник великого поэта Лев Николаевич Павлищев стал прообразом «положительно прекрасного человека», о котором мечтал великий романист и изобразил его главным героем в своём романе «Идиот».
 - Этот роман я впервые прочитал в школьные годы. Его действие начинается в вагоне поезда, где завязывается разговор между двумя попутчиками, которым предстоит стать соперниками в любви к одной женщине. В начале разговора возникает фамилия Павлищев - её произносит главный герой, ещё не успевший назвать себя - князь Лев Николаевич Мышкин. Тогда я не знал, что герой романа Достоевского  - полный тёзка реально существовавшего Льва Николаевича Павлищева. Об этом человеке я узнал позднее. Племянник Пушкина, сын старшей сестры поэта Ольги Сергеевны - тонкий, чуткий, по-детски восприимчивый, он остался таким на многие годы, избрав своей профессией  юриспруденцию. И к его душевным качествам прибавилось ещё одно - необычайная честность, которую не могли понять сослуживцы, стремившиеся нагреть руки на выгодных должностях и считали его крайне непрактичным и глупым человеком, отказывающимся от денег, которые, казалось, сами плыли ему в руки. Тогда, видимо, и возникло прозвище «идиот», закрепившееся за ним.  

- Ещё одна Ваша публикация касалась ошибки, допущенной замечательным писателем Николаем Семёновичем Лесковым в начальной фразе предисловия самого известного произведения - «Сказе о тульском косом Левше и о стальной блохе».
 - Говоря о том, где возник замысел сказа, писатель называет три возможных места - Тула, Ижма или Сестрорецк.  Если Тула и Сестрорецк известны оружейными заводами, то причём тут Ижма - река или село на ней стоящее? - ведь никакого оружейного производства там не было. Разве легенда об искусном мастере-самородке могла родиться там? Я полагаю, автор Сказа о Левше допустил ошибку, и следует читать не Ижма, а Иж - на этой реке с начала ХIХ века был большой оружейный завод. Можно предположить, что  в беседах с помощником начальника  Сестрорецкого завода Болониным Лесков узнал об уральской реке Иже, на которой стоял посёлок Оружейный завод, превратившийся позднее в город Ижевск, но ошибся в названии реки, услышав его в предложном падеже «на Иже».
 
 - Что и говорить, интересная публикация. Неужели за время, прошедшее с момента первого опубликования «Левши», никто не задумался над вопросом: что же означает упоминание Ижмы, вставленное между названиями двух городов, где были большие оружейные заводы? 
- Хотя теперь Ижма не оставлена без внимания, даже установлено расстояние, сколько километров отделяют её как от Тулы, так и от Сестрорецка, однако, думается, подобные вычисления напрасны - ведь тут имеется в виду село на одноимённой реке. Возможно, и другие люди, читавшие предисловие к «Левше», отмечали странное сочетание Ижмы с Тулой и Сестрорецком, однако никто не написал об этом.  
  
- Самая большая недавняя Ваша работа - о судьбе дочери и зяте Пушкина. Расскажите об этой Вашей работе подробнее. 
- «Счастие будет зависеть единственно от неё», - писала Наталья Николаевна Пушкина-Ланская, выдавая замуж младшую дочь Ташу. В Российском государственном архиве литературы и искусства, читая письмо Натальи Николаевны, написанном накануне свадьбы младшей дочери, я обнаружил прекрасную характеристику Михаила Дубельта: «Я желать лучшего зятя не могла. 11-летнее короткое знакомство с ним подаёт надежду и даже уверенность, что счастье будет зависеть единственно от неё. Бог одарил её умом и сердцем. Разума в эти годы мудрено требовать. На Дубельта всё упование моё. Он старше. Бурно отжил первую молодость. Теперь его опытность должна руководствовать их обоих».
Заинтересованный подобной блистательной характеристикой, я решил узнать: кто же был тот, за которого вышла замуж дочь - Михаил Леонтьевич Дубельт. Поскольку он был военный, я обратился к материалам Российского государственного военно-исторического архива, где нашёл биографические материалы о нём, в том числе послужные списки, и, просматривая их, пришёл к выводу, что приписываемая ему репутация скандалиста и забияки неверна, поскольку результатом подобного были бы дуэли, что неизбежно отражалось бы в послужных списках.   

- Поскольку стало известно, как отзывалась о женихе дочери Наталья Николаевна, можно попытаться ответить на вопрос, как бы отнёсся к будущему зятю Пушкин, если бы он был жив?
- После окончания Пажеского корпуса Михаил Дубельт служил в одном из лучших полков гвардейской кавалерии. В гвардейскую кавалерию мечтал поступить Пушкин после Царскосельского лицея, но от мечты пришлось отказаться - служба в таком полку требовала больших расходов, которые стеснённая в средствах семья не могла позволить. Не могло не понравиться отцу Наташи и решение Дубельта оставить блистательный Кавалергардский полк и перевестись в Апшеронский пехотный на Кавказ, где он отважно сражался и был ранен, когда вёл батальон под убийственным огнём горцев на штурм Турчидага.

- Ваши архивные поиски не ограничились двумя названными архивами?
- Разумеется, нет. В своей работе мне пришлось обратиться к материалам десяти архивов и книгохранилищ Москвы и Санкт-Петербурга. Долго пытался найти бракоразводное дело супругов Дубельтов. В книге Г. А. Галина «Дети и внуки Пушкина» её местонахождение указано дважды - не только в основном тексте, но и в библиографии - Государственный архив Российской Федерации, с указанием фонда, описи и дела. Несмотря на столь подробные указания, в ГАРФ дела не оказалось. После долгих поисков это дело всё же удалось найти -  в Центральном государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге. Там оказалось значительное число неизвестных материалов, которые вошли в мою книгу «Судьба дочери и зятя Пушкина».

- Эта книга вышла в издательстве «Вече» в серии «Литературные драмы» и адресована широкому читателю. Вряд ли какая-нибудь из книг этой серии удостаивалась рецензии в научном журнале. Однако для Вашей книги было сделано исключение. На последних страницах её приведён перечень архивов и библиотек, материалы которых вошли в книгу. Рецензия завершается словами: «Добросовестно выполненная работа опубликована в серии, которая не подходит для подобных исследований». По сути, Алексей Вениаминович, Вы совершили литературоведческое открытие, восстановили честное имя зятя Пушкина. Были ли отклики на эту работу? 
- Вот что написал о ней капитан первого ранга, профессор Военно-Морской Академии Н. П. Кирюшов: «Ваш труд - это практически ДИССЕРТАЦИОННОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ на соискание учёной степени. Проведена большая изыскательская работа, много ссылок на архивные документы, да и научные результаты НАЛИЦО. А их, как минимум ДВА: 1. Это сама жизнь Михаила Дубельта, как зятя А. С. Пушкина. 2. Судьба дочери А. С. Пушкина и Н. Н. Пушкиной-Ланской. Две СУДЬБЫ, которые сначала соединились, а потом (по инициативе Н. А. Пушкиной) разъединились. Как следствие - исторический ВЫВОД - не всё так просто В ЭТОЙ СЕМЕЙНОЙ ДРАМЕ. Обвинять во всём Михаила - несправедливо! Благодаря Вашей книге и архивным документам в ней становятся известны НОВЫЕ ИСТОРИЧЕСКИЕ ФАКТЫ и опровергаются вымышленные суждения.
 Я ещё помню ВРЕМЕНА (в лихие 90-е), когда за толковый учебник - присваивали, как минимум, учёную степень КАНДИДАТА, а наиболее успешным (или ПРИБЛИЖЁННЫМ к...) - даже ДОКТОРА наук.  Всё это было... Сейчас, слава Богу, времена изменились и строгостей стало больше. Повторюсь, Ваша историческая работа (книга) - это ДИССЕРТАЦИОННОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ, заслуживающее учёной степени».
 Вот ещё некоторые отзывы об этой работе: «Открылись очень интересные факты о жизни дочери Пушкина и зятя... Спасибо за работу с архивом, неустанный труд»; «Дубельт предстаёт совсем в другом свете, не таком, как подавался в учебниках»; «Согласна с тем, что судьба Дубельта М. Л. заслуживает большего внимания и исторической правды, заслуженного освещения». 

- Позволю себе высказать смелую мысль - о сходстве Михаила Дубельта с Пушкиным. Это особенно заметно по положению накануне свадьбы одного и другого. Их сближало многое: и пылкая любовь к избраннице, и обещание приложить все силы, чтобы сделать её счастливой, и разница в возрасте с нею, и бурно прожитая молодость, и пришедший с годами жизненный опыт, и ревнивый характер. 
- Вы правы. Видимо, подобное сходство отмечала и Наталья Николаевна. Ведь недаром свадьбы обеих Наталий - и матери, и дочери произошли в один и тот же день 18 февраля, только с интервалом в 22 года. Вероятно,выдавая младшую дочь замуж, Наталья Николаевна решила, чтобы это знаменательное событие состоялось в тот же день, когда выходила замуж она сама, в надежде, что подобное совпадение в самом начале семейной жизни принесёт счастье и её дочери. Повторюсь: «Счастие будет зависеть единственно от неё» - писала старшая Наталия накануне свадьбы младшей. К сожалению, надежды не оправдались.

- Что же помешало надеждам сбыться?
- Величайшая беда Михаила Дубельта в том, что спутницей его жизни стала та, которую он любил, но которая испытывала к нему совсем иные чувства - об этом свидетельствуют фразы писем, обращённые к друг другу. Взяв вину в бракоразводном процессе, возникшем по её инициативе, на себя, предоставляя полную свободу и право выйти замуж за другого, он писал ей: «Думаю, что в день твоей свадьбы я умру». Но любила ли его она? «Быть может, я достигну той же цели (развода) и без твоего содействия, но сохраняя право тебя ненавидеть», - такова её «любовь». Наталья Александровна позволяла только любить себя.
 
- Однако в своих воспоминаниях близкая знакомая дочери Пушкина Е. А. Новосильцева писала о Наталье Александровне:  «По её собственным словам, у неё на теле остались следы его шпор, когда он спьяну, в ярости топтал её ногами». Что Вы на это скажете?
- Согласен, обвинение очень серьёзное, но насколько достоверно свидетельство? Ставшая в конце ХIХ столетия генеральшей Регекампф, Е. А. Новосильцева писала воспоминания аж в 1927 году, спустя 65 лет после того, как семья Дубельтов распалась. Это сомнительное (по причине давности написания) свидетельство полностью опровергается официальным документом - медицинским заключением, написанным в августе 1862 года, во время начала бракоразводного процесса, когда Наталья Александровна, стремясь избежать встречи с мужем, писала о невозможности приезда в Россию, мотивируя её заболеванием, выраженным «в хронической и упорной охриплости», то есть болезнью горла, вследствие чего она должна проводить время в тёплом климате. Как видим, о каких-либо следах шпор или других побоев на теле дочери супруги Дубельта в медицинском заключении не упоминается.
 Сама Новосильцева не видела следы шпор на теле Натальи Александровны и знала о них «по её собственным словам». Не измывался  Дубельт над женой и не топтал её ногами! В бракоразводном процессе он полностью взял на себя «грех небывалый» и предложил жене три варианта совместной или раздельной жизни.
 Сестра Пушкина Ольга Сергеевна Павлищева писала сыну Льву Николаевичу 24 сентября 1862 года: «Таша Дубельт точно хочет разводиться с мужем, что подтвердила Маша Гартунг (старшая сестра — А. Е.)… Таша не добьётся разводной - разве муж возьмёт на себя грех небывалый для её потехи, что невероятно». Однако невероятное произошло: Михаил Дубельт действительно взял на себя грех небывалый, предложил жене три варианта совместной или раздельной жизни и предоставил ей полную свободу, Но его предложения не удовлетворили самолюбивую дочь Пушкина - она решает добиться расторжения брака самостоятельно. Специально повторю её фразу: «Быть может, я достигну той же цели и без твоего содействия, но сохраняя право тебя ненавидеть», - писала она мужу.

- Что же, удалось Наталье Александровне достигнуть намеченного? 
- Нет, добиться развода не удалось. В феврале 1864 года Петербургская духовная консистория отказала ей в разводе с мужем. Но, пользуясь покровительством высокопоставленных сановников, она добивается разрешения на отдельное проживание от мужа. Хотя в докладе, составленном для императора, признавалось, что «по закону настоящее ходатайство г-жи Дубельт не подлежит удовлетворению», для дочери Пушкина было сделано исключение - и на докладе Александр II начертал: «Согласен».  
Высочайшая резолюция, позволявшая Натальи Александровне жить отдельно от мужа вместе с двумя старшими детьми, вопреки решению Духовной консистории сохранить семью, потрясла Михаила Леонтьевича - он счёл её крайне несправедливой. Дубельт обратился к императору с поразительно смелым письмом, в котором писал: «Повелением Вашим, как гражданин и отец, я оскорблен и уничтожен окончательно, так как вследствие этого жене моей и детям выдан вечный пашпорт на отдельное от меня жительство. Убеждённый в правосудии Вашем, я смело и громко скажу Вам, что Вас на мой счёт обманули и что я наказан Вами вполне безвинно».
Это письмо Александр II не простил Дубельту до конца жизни.
«Именем моей к Вам преданности и двадцатитрехлетней верной службы, именем моего покойного Отца, не откажите выслушать невинную жертву злобы и происков, уничтоженный и лишенный прав состояния без суда и даже неведомо за что. Вашего Императорского Величества Верноподданный Михаил Дубельт».
Хотя строки, подобные этим, невозможно читать без волнения, император без малого двадцать лет оставался глух к этим просьбам.
 
- И чем завершилась эта драматическая для Михаила Дубельта история?
- Стремясь досадить бывшему мужу, Наталья Александровна в 1866 году похищает их младшую дочь, оставшуюся у него, и некоторое время удерживает её у себя. Однако мать, видимо, не очень интересовала судьба девочки. Из последующей переписки мы узнаём, что младшая дочь вернулась к отцу. В том же 1866 году большое имение Дубельта Каменное с усадебными постройками, фруктовым садом и оранжереей, пахотной и сенокосной землёй, строевом и дровяном лесом было продано с аукциона. В числе кредиторов значилось: «генерал-майорше Наталье Дубельт 30 000 р.». 
1 июля 1867 году в Лондоне Наталья Александровна, не разведясь с Дубельтом, обвенчалась с германским принцем Николаем Нассауским. Хотя об этом стало известно в России, где осуждалось двоемужество, её не привлекли к суду. Наоборот, был осуждён Дубельт - (якобы) за измену жене, которая почти полгода была замужем за другим!  
18 мая 1868 года Святейший синод вынес постановление о расторжении брака супругов Дубельт «с предоставлением г-же Дубельт вступать в брак с беспрепятственным лицом и с осуждением генерал-майора Дубельта на всегдашнее безбрачие».  
Двадцать три года Михаил Леонтьевич Дубельт пробыл в отставке. Многочисленные просьбы вновь принять его на службу Александр II оставлял без ответа. Только при его преемнике Александре III Дубельт был 6 июня 1886 года назначен комендантом Александропольской крепости в Закавказье. Менее четырёх лет пробыл он в этой должности, но оставил добрую память о себе: привёл в порядок преданный забвению Холм чести - военное кладбище, на котором были похоронены  240 офицеров, погибших в русско-турецкие войны 1855-1856 и 1877-1878 годов.
27 февраля 1890 года Михаил Леонтьевич Дубельт был уволен в запас. Живя в Петербурге, он начинает сотрудничать в журнале «Русская старина». В том же году была опубликована его статья «Н. О. Сухозанет и император Николай Павлович» - о конфликте с военным министром, отрешившем его от должности начальника штаба кавалерийского корпуса, на которую он был назначен покойным императором. В следующем году две статьи: «Из истории эпохи крестьян» - об участии в проведении реформы по отмене крепостного права и гордость за умение убедительно разъяснить крестьянам её пользу, не прибегая ни к телесным наказаниям, ни тем более к стрельбе и убийству крестьян; «Император Александр Николаевич. Черты из его жизни» - о  знакомстве с Александром II, вначале наследником престола цесаревичем, затем императором, которое продолжалось более десяти лет. 
 В 1896 году Михаил Леонтьевич Дубельт вышел в отставку генерал-лейтенантом. Прожив долгую жизнь, он умер в последний год девятнадцатого столетия, пережив на шесть лет единственного сына и уступив ему место на Смоленском кладбище, где уже покоились его отец, мать и брат, и был похоронен на Никольском кладбище Александро-Невской лавры рядом со свойственниками - Базилевскими и Кондыревыми. 
 
- Могу предположить, что не все читатели были довольны обнародованием фактов о взаимоотношениях Натальи Александровны и Михаила Леонтьевича Дубельта. Не располагая фактами и ничего о нём не зная, его называли «самодуром, мотом и кутилой» и сочувствовали ей: «Бедная девочка! Такая красавица попала в руки изверга» 
- Идеалом замужней женщины для Пушкина была Татьяна Ларина из «Евгения Онегина». Близка к этому была и жена поэта. А вот поведение их младшей дочери после замужества было далеко не идеальным, и отец вряд ли бы его одобрил.
Отблеск славы Пушкина падает на его детей, и они предстают в отражённом свете его ореола. С юных лет мы привыкли к этому. В наших глазах они непогрешимы. Между тем у каждого из них были своя жизнь, свои достоинства и недостатки. Не следует любовь или неприязнь, испытываемые к знаменитым людям, переносить на их детей. В советское время было принято в конфликте семейства Михаил Дубельт - Наталья Пушкина обвинять мужа, который был сыном управляющего Третьим отделением (начальника политической полиции Российской империи). Ну как же - сын жандарма! Виновен! В то время его жена, дочь великого поэта (!), была и оставалась непогрешимой.  
 
Подобные утверждения не опровергнуты до сих пор. Ради доказательства вымышленных фактов людей вводят в заблуждение, утаивают или искажают сведения.
  Настало время истины. И читатели, не имеющие возможности изучать хранящиеся в архивах документы, должны знать историческую правду. Судьба боевого офицера Михаила Леонтьевича Дубельта, имевшего несчастье полюбить дочь Пушкина, достойна внимания и заслуживает достоверного освещения.
  
- Если не ошибаюсь, портрет Михаила Леонтьевича Дубельта находится в Эрмитаже? Но знают ли об этом посетители?
 - Несколько лет назад в Эрмитаже проходила выставка «Русский военный мундир», где в числе других экспонатов был и этот портрет. Надпись на табличке под ним гласила «Майор Апшеронского пехотного полка Михаил Леонтьевич Дубельт». Он был представлен не как зять великого поэта, а как своего рода манекен, интересный только мундиром. После закрытия этой выставки портрет был представлен на другой, временной, и оказался в Оренбурге. Однако до сих пор в надписи на табличке под портретом не говорится о том, что изображённый на нём человек был зятем Пушкина и неправильно указывается автор - Г. Г. Гагарин, хотя известно, что этот художник с 1848 года находился в Тифлисе, за сотни вёрст от тех мест, где сражался Дубельт, по другую сторону Главного Кавказского хребта. Между тем установлено, что осенью 1849 года Дубельт встречался с другим художником, не менее известным - В. Ф. Тиммом, о чём он пишет в своих воспоминаниях, находящихся в Центральном государственном военно-историческом архиве. Это свидетельство позволяет предполагать, что он был автором портрета. Однако дирекция Эрмитажа не желает об этом сообщить и продолжает держать посетителей в неведении, не желая изменить на табличке к портрету имя автора.
 Я разместил в интернете обращение «К посетителям Эрмитажа» с просьбой обратить внимание на портрет зятя Пушкина и ответить на вопрос, справедливо ли мнение дирекции? Это вызвало ряд откликов: «Разве справедливо оставлять в неведении экскурсантов?», «Разве эта информация не заслуживает обнародования?», «Любому человеку, подходящему к портрету, несомненно, будет интересно узнать об этом факте!», «Справедливость по отношению к зятю А. С. Пушкина Михаилу Дубельту должна восторжествовать!», «Эта семья великого А. С. Пушкина и его родственники всегда и у всех на устах и в генетическом коде. А работники музея просто очень равнодушные и совсем необязательные люди», «Обидно, что чиновники так безобразно отнеслись к Вашему предложению», «Спасибо за ценнейшую информацию о зяте Пушкина и его младшей дочери. Соглашусь, что эти данные надо рассказывать многочисленным посетителям нашего Эрмитажа». 
 
-Но позвольте, Алексей Вениаминович! В книге Татьяны и  Владимира Рожновых есть портрет Михаила Дубельта! Я читал эту книгу, а недавно специально снова перелистал её и среди многих иллюстраций увидел и искомый портрет.
 - В книге Татьяны и Владимира Рожновых есть фотографический портрет, запечатлевший М. Дубельта в восемнадцать лет при окончании Пажеского корпуса. А в Эрмитаже находится живописный портрет большого формата, написанный десять лет спустя искусной кистью - художника ещё предстоит установить. Однако если на фотографии личность не вызвала сомнения, то изображённый на портрете в Эрмитаже человек долгое время был неизвестен и значился как майор Апшеронского пехотного полка. Сравнение этих двух портретов позволило А. В. Кибовскому в 2013 году установить, что запечатлённый на холсте и считавшийся безвестным был Михаил Леонтьевич Дубельт. 
 
- В своих  работах Вы говорите о воспоминаниях исторических лиц, многие документы находятся в архивах. Но ведь архивы недоступны великому множеству людей…
  - Вы правы. Однако об этих людях не следует забывать. Им адресована моя книга «Страницы прошлого листая…», название которой говорит само за себя: именно страницы - книг, а не листы архивных дел. Этим людям адресованы составившие книгу очерки, в которых большое число малоизвестных фактов.
 Сегодня нам трудно представить Пушкина, размышляющего об астрономии или геометрии, электричестве или теории вероятностей, беседующего с изобретателем электромагнитного телеграфа, стоящего на палубе парохода, плывущего по Неве или Финскому заливу или редактирующего статью о железных дорогах. Однако факты свидетельствуют о широком круге интересов великого поэта не только к гуманитарным, но и к точным наукам и даже к их применению в технике.
  
- Особенно большое внимание Вы уделили теме «Пушкин и железные дороги», и это понятно: Вы серьёзно занимались этой темой, работая много лет в железнодорожной прессе. Я помню, в газете «Гудок» была большая статья «Пароход… паровоз.. паролёт», в которой Вы открывали работникам стальных магистралей нечто новое для них, неизвестное доселе. В частности, писали, что именно Пушкину, знавшему, какими снежными и метельными бывают русские зимы, принадлежит идея создания машины для борьбы со снежными заносами, которая позднее получит название «снегоочиститель». Если в этом очерке Вы выступили как популяризатор истории железных дорог, то в других, также вошедших в  книгу «Страницы прошлого листая...», - как популяризатор литературы.
 - Диапазон героев очерков моей книги «Страницы прошлого листая...» весьма широк - от Василия Львовича Пушкина, дядюшки творца «Евгения Онегина», до Раисы Адамовны Кудашевой, написавшей новогоднюю песенку «В лесу родилась ёлочка». В работе над этими очерками я постарался использовать источники, зачастую недоступные широкому читателю - от солидных монографий до научных журналов. Так, говоря об интересе Александра Сергеевича Пушкина к точным наукам, я привёл сведения из фундаментального труда академика М. П. Алексеева «Пушкин. Сравнительно-исторические исследования», который вряд ли отважится раскрыть человек, далёкий от науки.
 Известно, что замысел «Ревизора» Гоголю подарил Пушкин. Во многом оказался похож на Хлестакова Павел Петрович Свиньин - дипломат, журналист, писатель, художник, путешественник, он был любителем прихвастнуть и приврать и потому сделался прототипом героя гениальной комедии. (Сведения о Свиньине я собрал в очерке «Имел ко лжи большое дарованье...»).
 
С детских лет мы знаем сказочную поэму о коньке-горбунке. Однако что нам известно об авторе чудесной сказки? Создавший «Конька-Горбунка» в восемнадцать лет, Петр Павлович Ершов прожил долгую жизнь, и хотя не оставлял пера, всё же остался в истории литературы как автор сказки, ставшей поистине народной, - такова надпись на его могильном памятнике. Собрав материал о жизни и творчестве этого человека, я рассказал о нём в серии очерков «Автор народной сказки».
  
- Не всякий историк литературы отважится поведать о конфликте двух знаменитых романистов так легко и непринуждённо, как это с юмором сделали Вы в очерке «Необыкновенная история о том, как поссорился Иван Александрович с Иваном Сергеевичем» – мнительный Гончаров заподозрил, будто бы сюжеты его произведений… похищает Тургенев! 
- «Стихотворение Минаева «Парнасский приговор», в котором излагалось дело о предполагаемом плагиате, рассказывалось с таким искрящимся юмором, что заставило улыбнуться сумрачного Гончарова.

- В другом Вашем очерке  «Князь Петр Вяземский против графа Льва Толстого» рассказывается о том, что внимательнейшим читателем романа «Война и мир» был друг Пушкина, намного его переживший. События, описываемые в романе-эпопее, не могли оставить князя безучастным, ведь он был не только свидетелем, но и участником описываемых в произведении событий, о чём свидетельствуют сделанные им при чтении критические пометы на полях. Эти пометы Вяземского столетие спустя в Центральном архиве литературы и искусства видели Вы и написали о них.
- Мне хотелось, чтобы об этом знали другие люди.

- Хотя Ваша книга «Страницы прошлого листая...» и не содержит почти ничего нового для искушённого читателя, но читается она с неменьшим интересом, чем другая - «Судьба дочери и зятя Пушкина», в которой находятся действительно новые факты. Вы стремитесь не только открыть новое, но и рассказать о том, что уже известно, но написано в научных журналах и фундаментальных монографиях, которые вряд ли когда-нибудь раскроет рядовой читатель, причём стремитесь не засушить свой рассказ, а сделать его  интересным и увлекательным.
- Приходится сожалеть, что в книгу «Страницы прошлого листая...» не вошёл заявленный в предисловии очерк «Папаша, кто строил эту дорогу?», где на вопрос, известный со школьной скамьи по эпиграфу Некрасова к стихотворению «Железная дорога», даёт ответ историческая миниатюра Валентина Пикуля «Проезжая мимо Любани», посвящённая Павлу Петровичу Мельникову - подлинному строителю железной дороги, соединившей Петербург и Москву. Отметив в своём произведении, что в сквере станции стоит памятник Мельникову, Валентин Саввич, к сожалению, не обратил внимания на развалины по другую сторону железнодорожного полотна! А это ведь были останки храма, построенного Мельниковым как памятник строителям Петербурго-Московской дороги.

- Да, я знаю и хочу особо довести до наших читателей, что именно Вам первому (!) довелось поднять в тогда ещё советской печати, не жаловавшей религиозные темы, вопрос о необходимости восстановления храма-памятника и своими публикациями в 1980 году фактически опередить известного исторического романиста.
Однако Вами написаны не только научные работы и научно-популярные очерки. Поговорим о художественной прозе или беллетристике, к которой Вы также причастны. 
 - Более пятидесяти лет назад я занимался в литературной студии при московском отделении Союза писателей. Мной были написаны несколько рассказов о писателях ХIХ столетия. Но успеха мои писания не имели. Я был исключён из числа участников совещания молодых писателей. В результате мне пришлось доказывать - и другим, и самому себе, что я как литератор чего-то стою, и если что-то из написанного мной было напечатано, то произошло это не благодаря руководителям семинара, а вопреки им.
  
- Неужели такое было? Расскажите подробнее об этом.
 - Руководителем семинара в нашей студии был Николай Павлович Воронов, автор романов и повестей о Магнитке, возглавлявший совет по прозе молодых московских авторов. Позднее к нему присоединился Михаил Рощин, известный драматург. Он появился впервые на занятиях студии, когда обсуждались мои опусы, и сразу же подверг их критике. Все ждали, что его остановит Воронов, напомнив об уговоре, принятом на первом занятии - не увлекаться критикой, поскольку участниками семинара были молодые авторы, только учившиеся писать. Однако Воронов, напрочь забыв об уговоре, им же предложенном, присоединился к Рощину, и два моих рассказа - о  Лермонтове и Вяземском - подверглись ожесточённой критике двух мэтров. Воронов, например, заявил, что не увидел в моих писаниях Вяземского! Подобного разгрома не ожидал ни я, ни мои товарищи по семинару.
  
- Чем же вызван такой разгром? Быть может, эти мэтры были в чём-то правы, и их критика справедлива?
- На этот вопрос ответят мои читатели. Приведу их отзывы о произведениях, «разгромленных» мэтрами.            
 О рассказе «Последняя звезда разрозненной плеяды» - о  Вяземском:
«Не понимаю, как такой изумительный очерк мог быть проигнорирован истинными ценителями литературы. Хотя, действительно, полвека назад были иные движущие силы, творчество было сковано политической обоснованностью и страхом, возвращение к прошлому, к истокам литературы было строго регламентировано «правильностью» политического подхода. 
У Вас потрясающий талант чувствовать и передавать настроение живших когда-то людей, саму атмосферу времени. И - главное - желание понять, сопереживание им, именно как людям, с их тревогами, стремлениями, слабостями, а не представить очередную благородную статую, холодную и безликую в своём величии. Это величайший дар. Мне кажется, намного важнее дать увидеть чувствующего, а не просто мыслящего поэта, ведь вдохновение рождается из переживаний души и сердца, а не от правильности мысли и отредактированных воспоминаний.  
Благодаря Вам мне удалось побывать там, рядом с постаревшим, уставшим от потерь и одиночества поэтом, почувствовать эту глубочайшую душевную боль, понять эту драму жизни, отвергающую все былое «вышедшее из моды» и "переставшее быть полезным", и при этом - всё-таки надежду. Встреча двух поколений - очень благодатная тема, но всегда ли такие встречи бывают благословением для обеих сторон? Здесь на фоне грусти и тревожных воспоминаний остаётся ощущение света, предвкушение будущего».
О рассказе «В маскараде»: - о Лермонтове:
«Здравствуйте, Алексей Вениаминович!
Удивительные впечатления! Вы настолько ярко и жизненно воспроизводите атмосферу, дух, саму реальность того времени, что не возникает ни малейшего сомнения в подлинности происходящего. Более того, создаётся впечатление сопричастности, словно стоишь рядом с Михаилом Лермонтовым и участвуешь в этом непростом диалоге. 
Действительно, Маскарад! Маски-любезности, маски-улыбки, маски доброжелательности и благопристойности. «И если маскою черты утаены, то маску с чувств снимают смело».
 «Прочитала с восхищением и пользой для себя. Мне надо учиться у Вас строить диалоги и создавать яркие образы. "Солнечный гений Пушкина" и "сумрачный гений Лермонтова"... Не раз встречала я это сравнение. В вашем рассказе запоминающе выразителен образ Лермонтова и в портрете и в диалогах.
Не менее выразительны Булгарин и Элькан! Характерны их реплики, ваша тонкая ирония пронизывает каждое слово».
 «Мне понравилось! Такое чёткое описание героев того времени. И Лермонтов!!! Я читала, что он ядовит...и здесь он так тонко и правильно подкалывает каждого, с кем его знакомит Булгарин. И Невский и маскарад! И скоро Новый год! Уже всё украшается! Красота! Спасибо, уважаемый Алексей Вениаминович, за этот маскарад аристократических льстецов, кроме моего любимого Михаила Лермонтова».
  
- Расскажите о главном своем беллетристическом произведении - повести «После юбилея», имеющей весьма необычный подзаголовок «историческая фантазия».
- Когда я учился в десятом классе, то приобрёл маленький сборник стихов Добролюбова, вышедший в малой серии «Библиотеки поэта». Он начинался стихотворением «На пятидесятилетний юбилей его превосходительства Николая Ивановича Греча». Это был остроумный и злой стихотворный памфлет, написанный ещё безвестным студентом в виде поздравления на помпезный юбилей журналиста и литератора первой половины ХIХ столетия. Юбилей Греча, на который саркастически откликнулся Добролюбов - факт известный. Однако ни у кого не возникало желание изобразить столкновение противоположных взглядов, и у меня появилась мысль воплотить его в новелле И встречаясь с историками литературы, я делился с ними замыслом, интересовался мнением о задуманном художественном эксперименте.
Хороший совет дал мне Кирилл Васильевич Пигарев, правнук Тютчева, почти тридцать лет бывший директором музея Тютчева и Баратынского в Мураново под Москвой. Он прочитал мой ещё не напечатанный рассказ о Баратынском, сделал ряд замечаний и пригласил приехать в Мураново. Ему я и рассказал о своей исторической фантазии. Замысел заинтересовал Кирилла Васильевича. «Только учтите одно обстоятельство, когда будете писать, - сказал он. - Греч - писатель сложный. И реакционером он стал не сразу. Так вот, если вы изобразите этакого махрового реакционера, или если вам скажут, что вам удалось изобразить реакционером Греча, считайте, ваш замысел не состоялся».
 Этот разговор убедил меня в закономерности попытки художественного эксперимента. Однако меня беспокоило, поймут ли читатели мой подзаголовок «историческая фантазия». К счастью, опасения оказались напрасны. Об этом говорят полученные отзывы.
 «Прочитал Вашу повесть "После юбилея" о Николае Ивановиче Грече с огромнейшим интересом! Прекрасная новелла (!) - Ваша смелая, как Вы её назвали, историческая фантазия! Написано мастерски, живым литературным языком. Мне очень понравилось! Замечательно и тонко подвели читателя к неожиданной встрече двух Николаев - самого юбиляра - русского писателя, филолога, создателя авторитетных пособий по грамматике русского языка - Николая Греча и молодого поэта, публициста и известного литературного критика Николая Добролюбова».                           
 «Описать в диалоге это столкновение прошлого и будущего - Греча и Добролюбова - было очень смелым, но логичным решением. Фактически диалог состоялся через эти два послания Добролюбова. А Греч... Эта отсылка к нему самому в прошлом, с едва родившимся "Сыном Отечества", ещё не испорченным политической корректировкой, проведённые параллели с его потерянным сыном Николаем... Очень пронзительно и ярко! Из-под маски выслужившегося чиновника проступает чёткий портрет измученного горестями, потерями и сожалениями уставшего человека. Вы даёте возможность читателю прикоснуться к чему-то глубоко интимному, о чём мы все забываем, глядя на официальные портреты галерей и энциклопедий. О чём мы забываем, рассуждая о людях, которых не знаем лично, да и не могли бы знать из-за разницы времён и расстояний, осуждая, обвиняя, вынося категоричный приговор.
Спасибо Вам, Алексей Вениаминович, за эти удивительные литературные эксперименты. "Историческая фантазия" - уникальный жанр. И Вы -  несомненный Мастер и душа этого непростого жанра».
 «Очень рада, что прочла Вашу повесть. Вы назвали её фантазией, имея в виду встречу Греча и Добролюбова. Да, пусть не было этой встречи. Но в остальном множество очень интересных деталей того времени довелось мне узнать. Вы органично вжились в ту эпоху, поэтому повествование оказалось очень убедительным и ярким».
  
- Следует заметить, что несколько фраз из написанного Вами произведения, действие которого происходит в 1854 году,  вполне современно звучали в то время, когда оно писалось
- Товарищи по семинару проводили параллель между Гречем и знаменитыми писателями того времени, обращали внимание на фразы: «Неужели вы не находите для писателя иных побуждений к исполнению долга, кроме стремления к отличиям и наградам? Или вы полагаете, что потомство оценит талант писателя лишь по числу его орденов?» и находили сходство между ними. Они высказывали предположение: вряд ли моя повесть будет напечатана по цензурным обстоятельствам. Я писал действительно историческое произведение и был далёк от мысли связывать его с каким-либо иным временем. и ни в чём не погрешил против истины. Но думаю, эти фразы современны  и для любой иной эпохи. 
 
-  Когда Вы рассказывали в своих произведениях о писателях минувшего, Вам было около тридцати. Сколько же лет отделяло Вас от своих героев, которые были гораздо старше? Целая временнАя пропасть, и Вам приходилось преодолевать её...
- Я был в два раза моложе Греча, когда писал о нём. Вяземскому было далеко за семьдесят - столько, сколько мне сейчас. Мне приходилось вживаться в этих людей, ощущать себя и морально, и физически их ровесником. Поэтому при общении с пожилыми писателями я неизменно интересовался: как они воспринимают написанное мной с высоты своих лет. Был рад услышать, что они не видят разницы в возрасте между автором и его героями. И теперь, сам приблизясь по летам к своим персонажам, не ощущаю, как Вы сказали, временнОй пропасти и могу почувствовать сам то, что старался себе представить много лет назад. Что же, во многом я не погрешил против истины и читаю написанное мной много лет назад с интересом.
  
- Что и говорить, в молодые годы Вам пришлось выдержать не один жизненный удар: и предательство научного руководителя, бросившего Вас на произвол судьбы, и письмо в ЦК КПСС, в результате чего Вас уволили из редакции, и этот разгром в литературной студии при Союзе писателей...
 - В то время я выбрал себе девиз «Per aspera ad astra» - «Через тернии к звёздам», который помогал мне преодолевать трудности. О терниях на моём пути писал в 1975 году Арнольд Ильич Гессен, старейший писатель, «встречая 98-ю весну в своей жизни». Его напутствие начиналось словами: «Вы совсем молодой писатель. И путь Ваш в литературу насыщен терниями» и  заканчивалось пожеланием: «Шлагбаум в литературу для Вас сегодня открыт! В добрый путь!». К сожалению, терний на мою долю с того времени выпало немало. И писателем я решился назвать себя только два десятилетия спустя, в 1996 году, когда был принят в Союз писателей.
 
- Алексей Вениаминович, Вы причастны не только к прозе, но и к драматургии. 
 - К этому необычному для меня жанру я обратился невольно, поскольку не смог увлечь профессионального драматурга найденной мною темой о любви русской поэтессы Каролины Павловой к великому польскому поэту Адаму Мицкевичу, в основу которой легли её два письма, обращённые к нему и обнаруженные мной в журнале «Исторический вестник» столетней давности. Эти письма были необыкновенно искренни и пронзительно печальны, и я понял: они достойны того, чтобы их знали, как знали бы и историю этой необычайной любви. Но я вовсе не думал писать пьесу. Задача моя была гораздо скромнее - привлечь к этой теме драматурга, заинтересовать его и убедить в создании лирической драмы. Любовь талантливой поэтессы к великому польскому поэту, которую она пронесла через всю жизнь - подобный сюжет казался мне достойным внимания зрителей. Однако когда я рассказал об этом замысле знакомому драматургу, он снисходительно улыбнулся: «Это сюжет для небольшого рассказа, но не для драмы». Разумеется, двух писем для пьесы было недостаточно, и я углубился в изучение литературы. Когда же был собран материал, достаточный для написания драмы, я вновь обратился к тому же драматургу, но снова не сумел заинтересовать его. «Если, по вашему мнению, это интересно, то сами напишите», - сказал он, желая отделаться от меня. И тогда, огорчённый неудачей, я решил взяться за написание пьесы.
 
Неожиданно этой темой заинтересовался режиссёр Борис Афанасьевич Морозов, который был тогда главным режиссёром Московского драматического театра имени А. С. Пушкина (позднее он возглавит Центральный академический театр Российской Армии и удостоится звания Заслуженного деятеля искусств России). Ознакомившись с моим планом пьесы, он сказал: «Это хороший, добротный материал для постановки. Пишите!». Вдохновлённый его словами, я принялся за работу. Но, видимо, она шла, по мнению режиссёра, медленно, и когда пьеса была завершена, его творческие планы изменились….
Драма о Каролине Павловой и Адаме Мицкевиче заинтересовала актрису МХАТа имени Максима Горького народную артистку России Любовь Васильевну Стриженову. Она хотела сыграть в ней вместе с сыном Александром и невесткой Екатериной. Но этот план также не удалось осуществить.
 Вот один из отзывов о моей пьесе: «Драма о Каролине Павловой и Адаме Мицкевиче написана возвышенно, тонко, с глубоким знанием материала и глубоким искренним чувством. Диалоги Мицкевича и Каролины поражают проникновением в чувства: читатель словно бросается в омут великой любви, не принёсшей счастья разлучённым душам и в то же время СЧАСТЛИВОЙ, потому что она БЫЛА, её не убило расстояние, она светила им всю жизнь, согревала, давала силы жить и вспоминать. Вы освятили эту любовь своим пониманием, восхищением, уважением и нежностью Вашего таланта!».

- Какова же дальнейшая судьба пьесы?
- Когда она была завершена, наступил 1991 год, принёсший распад огромной страны. Альманах, в котором пьеса должна была напечатана, не вышел в свет. По той же причине не осуществилась её постановка.
  
- Вами написана также пьеса об Алексее Константиновиче Толстом - «Это было средь шумного бала».
 - Занимаясь в театральной библиотеке, я с удивлением узнал об отсутствии пьесы, героем которой был Алексей Константинович Толстой. И это при том, что он не только замечательный поэт, но и великолепный драматург, имя которого прекрасно известно режиссёрам и вообще людям театра. При том, что история знакомства со своей будущей Музой, вдохновительницей и спутницей жизни Софьей Андреевной Миллер памятна по прекрасному стихотворению, ставшему романсом - «Средь шумного бала, случайно...», а история их любви, как в зеркале, отразилась в его лирике. Всё это заставило меня взяться за написание пьесы о любви замечательного поэта. 
Письма Толстого к Софье Андреевне представляли собой взволнованный монолог и великолепно ложились в основу пьесы. Однако её ответные послания, которые превратили бы этот монолог в страстный диалог, не сохранились. Я должен был стараться угадать,что испытывала эта удивительная женщина, читая обращённые к ней строки, и что на них отвечала. Однако это не удалось. Как я узнал позднее, любовь Алексея Константиновича была односторонней: Софья Андреевна не отвечала на его чувства - она только позволяла любить себя. Я считаю, что пьеса не удалась, хотя в этом нет моей вины.  
 
 Подводя итог Вашей разносторонней творческой деятельности, хотел бы узнать, что Вы считаете наиболее важным в ней для себя?
- Затрудняюсь ответить однозначно. Мой путь был извилистым и тернистым. Напомню его этапы. Ещё в детстве я возымел «охоту рыться в хронологической пыли» архивов, стремление открывать новое и рассказать о том, что неизвестно. В этом заслуга Ираклия Андроникова - из «Рассказов литературоведа» я узнал, как интересны архивные поиски. Но в шестнадцать лет в мою жизнь на многие годы мог войти другой человек - Антонин Раменский, «открыватель новых страниц пушкинианы», как писали о нём, оказавшийся на деле искусным фальсификатором, десятилетия вводивший в заблуждение... К счастью, судьба не свела меня с ним. 
 Затем был филологический факультет, а мог бы быть исторический. Тема, избранная на первом курсе как наиболее трудная - жизнь и творчество поэта, о котором было известно меньше всего и значительная часть стихов которого оставалась неопубликованной. В ответ на просьбу ознакомиться с этими стихами резолюция мэтра от науки, предлагающая «заняться чем-либо более полезным». Отказ человека, вызвавшегося быть научным руководителем, по сути говоря предательство, в результате чего я оказываюсь брошен на произвол судьбы. Занятия в литературной студии - и разгром моих опусов  Работа в газете, письмо в ЦК КПСС и увольнение - правильнее сказать, изгнание из редакции. Требование исключить из Союза журналистов - лишить меня единственной привилегии, позволявшей заниматься в научном зале Российской государственной библиотеки. Настоятельные предложения отказаться от избранной темы и выбрать другую, более «диссертабельную»…
 Начинает мой творческий путь научная работа, посвящённая жизни и творчеству поэта и революционера Ивана Гольц-Миллера, его неизвестные стихи, мной опубликованные, архивные материалы,  позволившие установить близкое родство с Львом Толстым. С этим связаны мои публикации "Поэт революции» // Известия Академии Наук СССР. 1978. Неопубликованные стихи И. И. Гольц-Миллера, 1980 «Произведен был в немцы» : о происхождении И. И. Гольц-Миллера.// Там же. 1985.
Затем были публикации: «Бытописатель Москвы 1830-х годов. Александр Анфимович Орлов». «Бывают странные сближения… Н. И. Тарасенко-Отрешков в судьбе А. С. Пушкина и М. Ю Лермонтова. «Племянник А. С. Пушкина — прообраз «положительно-прекрасного человека» Ф. М. Достоевского».
Завершает путь монографическое исследование о судьбе дочери и зяте Пушкина, позволяющее пролить свет на их взаимоотношения, открывающее новые факты. Мы об этом обстоятельно с Вами поговорили.  

- Заканчивая нашу беседу, задам такой вопрос: Вы считаете себя счастливым человеком?
 - Хотя мой жизненный путь был тернистым и признание пришло ко мне на закате жизни, я могу ответить утвердительно. Ещё лет сорок назад меня впервые спросили, вот как Вы в начале нашей беседы: доктор я филологических наук или исторических, и удивились, узнав, что я даже не кандидат. От защиты диссертации я отказался - разве учёная степень может прибавить знания? Препятствий в моей жизни было немало, но они преодолены. И отзывы, которые я получаю, говорят о том, что меня читают. Моя последняя на данный момент книга о судьбе дочери и зятя Пушкина содержит много архивных материалов и позволяет по-новому взглянуть на некоторые известные факты, но она обращена не к узкому кругу специалистов, а к широкому читателю, для которого я работал всю жизнь. 
 
- Алексей Вениаминович, благодарю Вас за очень интересное и весьма содержательное интервью. Будем надеяться, что мы, читатели, любители и знатоки русской литературы XIX века узнаем ещё много любопытного, доселе неизвестного, поучительного, благодаря Вашим новым исследованиям.

28 апреля 2026 года.
Москва.