Амаренад

За цветы, что не срывают,
за любовь, что не ломает.

Пролог
В главном зале Blood Betty очень красиво.
Это первая мысль, что посетила меня, когда я вошла и зря, ведь красота бывает обманчива.
Приглушенный свет, хороший алкоголь и джазовая классическая музыка играет фоном. Девушки с собранными в зализанный пучок волосами на первый взгляд выглядят как близняшки. Они одеты в красные платья-футляры, а их лица скрывают маскарадные маски. Различить их возможно по оттенку кожи и волос. Стука каблуков не слышно, когда эти безупречные куколки приносят каждому по выпивке и закуске на подносах из серебра. Лишний шум портил бы атмосферу помещения, поэтому пол здесь как единая красная дорожка из бархата для элиты.
Все помещение – обилие красных и бордовых оттенков. Хрустальные люстры освещают все вокруг теплым светом и помещение превращается в роскошный кроваво-красный маскарад. Я остановилась, чтобы осмотреться и заметила, как Ник что-то говорит мужчине в сером костюме. Тот внимательно слушает Ника и не удивительно, ведь Ник уболтает кого угодно – мастер разводить на деньги.
Я растерянно цепляюсь взглядом за каждого человека в помещении и останавливаюсь на знакомых, заприметив Филиппа последним.
Он стоит у дальней стены отдельно от всех, потягивая виски. Его взгляд скользит по играющим в шахматы парам, кричащей компании, увлеченной покером и общающимся в полузакрытых зонах. Я не успела даже понять, куда хочу пойти.
Заметив меня Филипп смотрит в ответ, не отрываясь. Он не удивлен и вот что меня немного останавливает. Ни один мускул не дрогнул. Как будто он знал, что я буду здесь и, возможно, даже ждал, что я воспользуюсь приглашением вновь.
Я делаю шаг в его сторону и в этот момент слышу свое имя. Ник произносит его как деталь между тем да прочим, кивая в сторону мужчины в сером, который достает блокнот и, записывая что-то, кивает.
 Я снова замираю посреди зала, успев сделать всего пару шагов. Обернувшись на Филиппа вижу, что ему это не понравилось. Первый раз за все это время я могу считать хоть какую-то эмоцию у него на лице. Он делает полшага вперед, но я уже отворачиваюсь и направляюсь в сторону Ника, захватит по пути бокал шампанского с подноса мимо проходящей куколки. Демонстративное воровство. Я стараюсь делать серьезный и безразличный вид но на самом деле все не так. В голове крутится куча воспоминаний про первый раз, когда Филипп посетил наш магазин.
Ник явно рад мне.
–  Амара! Ягодка! –  восторженно говорит Ник, оставив своего собеседника. –  Пойдем со мной.
Он подошел ко мне. И вот его рука уже обвивает мою талию.
– Пожалуйста. –  Ник склонился прямо к моему уху.
Это его «пожалуйста» заставляет меня мурашиться, но я все же соглашаюсь. Возможно дело еще в том, что я знаю, как Филиппу это не понравится и как же мне приятно сейчас допускать, что внутри него горячо разливается ток. С другой стороны – отказ любому из присутствующих здесь –  для меня риск и Ник не исключение.
У каждого своя цель в поддержании данных связей и иногда приходится выполнять то, что не хочешь. Каждый здесь может дать что-то друг другу –  эдакое негласное рукопожатие.
Для кого-то же это форма игр в кошки-мышки.
Я оборачиваюсь единожды в надежде, что он все же идет ко мне, но нахожу Филиппа там же –  у стены.
  – Зачем, – спрашиваю я Ника.
 – Потому что я прошу, – отвечает он и надменно улыбается.
Зная его –  он заметил меня сразу и специально обратился тогда, когда я решила направиться в сторону Филиппа..
Вот же подонок.

Сад Азели Хоторн

8:30. Лондон. Июль. Пятница. Цветочный магазин Тюльпани Ателье
Челси сегодня утром совсем тихий. Узкая улочка еще пыльная, не умытая. Соседний антикварный не открывается раньше десяти, и его витрина в этот час совсем темная, но за стеклом угадываются силуэты книг, гипсовых фигур и холстов для творчества. Галерея напротив тоже закрыта. На ступеньках расстелились лишь несколько листьев, занесенных ночным ветерком.
Откуда-то с Кингс-Роуд доносится запах хлеба: кафе обычно открывается в восемь, а пекарни подготавливаются с четырех утра, – июльскими днями аромат отстреливает звучанием довольно далеко, окутывая все вокруг.
Мусорщики проехали ровно в шесть, и теперь улица принадлежит рыжей кошке, которая сидит у соседской афиши и смотрит на все с хорошим профессиональным безразличием, а также велосипедисту в желтой куртке, который проехал не останавливаясь и навеял воспоминания об одном произведении, а еще –  двум женщинам внутри Тюльпани, одна из которых стрижет стебли, а вторая молча смотрит на лужу воды.
Я живу над этим магазином восемнадцать лет. Каждое утро одно и то же: спускаешься по красивой но скрипучей лестнице, и уже на четвертой ступеньке начинается запах цветочного холода и зеленых нот, смешанных с холодящей дождевой свежестью. Так сразу и не угадываются конкретные цветы но какие-то обязательно кричат своим ароматом громче других, – это слышно по мере того как тебя поглощает пространство магазина. Все зависит, конечно, от поставки: в апреле это тюльпаны и нарциссы, а в мае, обычно, пионы, но из-за своей ювенильности пышат ароматом они только к июлю, когда на самом пике цветения.
Единственное, что не имеет фазы, так это то, что вся растительность круглогодично сливается в многоголосье как будто немного сумасшедшего сада.
Я давно привыкла к такому разнообразному набору нот в воздухе но больше всего завораживает вид..
Пятница в Тюльпани всегда проходит примерно так: безумное раннее утро, затем через час-полтора после открытия приезжает поставка, но обязательно не обойдется и без цветочного хоррора. Обычно это бывают розы со сломанными стеблями. Или помятые бутоны и опоздавший курьер. А иногда просто мамсоль обнаруживает, что кто-то поставил что-то не в ту воду и это что-то умерло. К концу недели, как правило, больше всех косячу я. Просто потому что в четверг вечером я скетчу в цветочном до самой ночи, и вероятность что-нибудь не так оставить или погубить возрастает до вселенского масштаба.
Стоя в дверях я держусь за косяк. Еще несколько секунд можно притворяться, что ничего не происходит. Бабуля Элиз – Элиза Хоторн, урожденная англичанка, семьдесят два года, бывший учитель литературы – пришла в восемь тридцать «за компанию», как и всегда. В это у нее входит: термос с мятным чаем, собственный секатор в кожаном чехле и обязательно классическая музыка на фоне.
Она последовала за моим дедом Джеймсом с юга Лондона тридцать лет назад и так и осталась сначала в Кенсингтоне, потом здесь с нами, в Челси, когда дедушка умер и прошлая квартира стала слишком большой для одной.
Щелк..
Щелк. Щелк.
Ее концентрации, обрабатывая почти каждую поставку, можно позавидовать: берет стебель слегка трясущимися от старости руками, убирает нижние листья, откусывает безжалостно секатором под углом. Действия медленные настолько, что я не выдерживаю обычно даже просто смотреть. С другой стороны именно бабуля Элиз – мой личный ориентир спокойствия в этом доме. Когда мне было семь, она учила меня делать компостный чай из банановых корок для маминых фикусов, и это была первая тайна, которую мы с ней держали от мамы: ни к чему говорить, что я еще и лазила в компостный ящик с кучей пауков.
Когда мне было десять и мама забрала меня из художки со словами, что это, все же, не то будущее, которое она для меня хочет, именно Элиз Хоторн в тот же вечер пришла ко мне в комнату с большой чашкой бабуль-ти и сказала очень важную для меня фразу: «Имея руки, которые умеют рисовать, но потеряв возможность посещать художественную школу, ты теряешь не способности, а внутреннюю уверенность, что имеешь право продолжать и сможешь расти в этом направлении..». Это так отпечаталось в моей памяти, что помогло достаточно быстро адаптироваться к маминым ограничениям и ожиданиям на будущее, но главное –  увидеть возможности в новой реальности.
С того времени прошло много лет и бабуля еще ни разу не проболталась маме, что я рисую цветы в магазине до полуночи после смены. Также молчит и про скетчбуки, а еще про гербарий из магазинных цветов под кроватью и даже про то, что папа иногда сам покупает мне карандаши и бумагу. Она вообще умеет очень много чего не говорить вслух – наверное, это литературный навык: тридцать лет читать текст между строк и много размышлять явно не прошли даром.
Мама стоит посреди магазина и молча смотрит на воду. Молчание у нее бывает двух видов: спокойное, словно тихая гавань, и когда все очень плохо и это означает, что сейчас полетят лепестки..и, возможно, головы.
По позе понятно, что это второй случай: спина прямая, руки скрещены на груди, голова чуть наклонена. Она ждет, когда я объяснюсь первая, но я этого не делаю.
 – Амара. Это опять сделала ты?
Под «это» – мама имеет в виду холодильник.. Хотя он старая стеклянная витрина в шалфейном обрамлении, за которой под кондиционером дышат цветы, и дверца которой сейчас действительно приоткрыта – к моему горькому несчастью. Куплена она еще до того, как я научилась читать, и мама дорожит ей как артефактом: говорит, что новые уступают этой по качеству.. Из-за открытой дверцы по всему магазину тянет холодом. Вода на полу – конденсат, набежавший за ночь. Я была здесь вчера допоздна, рисуя листья, и, по всей видимости, плотно не закрыла, когда возвращала веточку эвкалипта  на место.
 – Испорченный холод не исправить грамматикой. – огрызнулась я. – но если тебе интересно, то я просто переставляла пионы. –  еще и соврала.
Мама резко захлопывает холодильник с такой злостью, что бабуля на секунду поднимает голову от цветов. Потом снова опускает.
Щелк. Щелк..
– Язык длинный?! Так я сейчас секатор у бабушки возьму! – Дерзить мне не надо. Переставляла она пионы. – мама смотрит на ведра очень недоверчиво. И правильно делает. –  Они стоят в холоде не из прихоти. Еще час с открытой дверцей – и мы выбрасываем половину поставки.
Это справедливо. Я это знаю. Именно поэтому мне так неловко, что я злюсь. Если бы мама узнала, что я периодически вытаскиваю для рисования оттуда по веточке или цветочку – головы мне не сносить точно. Но она уже закидывает меня вопросами с нотациями, не давая вставить ни слова, и злость еще больше берет верх над логикой – это ее специальность, довести до момента, когда ты сам себя уже не контролируешь.
Мы не всегда так. Это важно помнить.
Есть другие дни когда мама включает Чайковского в пять вечера и начинает составлять свадебный заказ, и тогда магазин становится самым райским местом на Земле. Обычно эта женщина работает молча, сосредоточенно, но иногда она как-будто забывается в творческом процессе и даже добреет.
В такие моменты я сижу в кресле для посетителей у столешницы на бабочке и умиротворенно  наслаждаюсь чтением.
Сейчас мама постоянно только и трещит о Chelsea Flower Show так, как священники лопочут о рае. Туда не попадают с дизайнерскими композициями просто так, а годами продираются через тернии флористического мира. Для мамы это сейчас недосягаемая гордость флориста. Может, она и делает вид, что творчество ей вовсе не нравится и важнее дисциплины только здоровье, но мне легче думать, что она просто защищает себя от творческого разочарования. Да и если бы только себя.
Магазин открывается в девять. До этого времени – мы двое: я и мама, а иногда и бабуля – настраиваемся на работу. Это не то чтобы даже работа, а скорее как  семейный распорядок, и я в него встроена потому что в нашем доме иначе невозможно. Прохлаждаться, по словам мамы, – недопустимо..
– Может, если бы у нас был нормальный холодильник, а не этот..  – я демонстративно киваю в его сторону, –  вообще пора признать, что этот антиквариат держится на твоей  любви, а не на функции.
– Этот «антиквариат», между прочим, работает отлично, если его закрывать, дорогая моя.
Щелк..Щелк. Щелк.
Бабуля Элиз с громким вздохом поднимает голову от цветов и начинает скользить взглядом сначала по маме, потом по мне, затем и по холодильнику, а далее останавливает его на луже воды. Выражение лица у нее становится такое, как у человека, который пришел в театр на комедию, а попал на трагедию.
– Скандал не вытрет конденсат! –  Интонационного авторитета ей не занимать, что спорить кажется не культурно.
Бабуля умеет одним предложением закрыть любой конфликт и не любит искать правого с виноватым.  Мама уважает ее. Я тоже. И только успеваю сделать вдох, как в этот момент у двери пикает звонок. Три наши головы поворачиваются одновременно. Бабушка нажимает кнопку у стойки, чтобы открыть и дверь сама со скрежетом отворяется.
***
Наш Тюльпани прячется на тихой улочке Челси, в двух шагах от Кингс-Роуд, среди галерей, антикварных лавок, дизайнерских бутиков и моего любимого книжного – старенького John Sandoe Books.
В детстве мамсолька сама водила меня туда за книгами. Что, если честно, немного удивительно. После таких прогулок она всегда садилась на корточки, чтобы оказаться со мной на одном уровне, и спрашивала: – Ну что, покажем, как кысочки целуются? Мы касались друг друга носиками и отстранялись, смеясь. Я тогда была так счастлива, что радость буквально танцевала внутри. В такие моменты не было сомнений, что женщина, подарившая мне жизнь, любит меня больше всего на свете..Это все еще так и есть, как ни странно. Просто любовь не всегда выглядит так, как ты ожидаешь но и люди, которых ты любишь, – не всегда соответствуют твоим ожиданиям.
А должны ли?
Тюльпани изнутри выглядит иначе, чем снаружи.
Проходя мимо можно наслаждаться видом узкой витрины, вывеской с тиснением, и одним горшком гортензий у двери. Внутри же скрывается роскошь, которую обычно можно лицезреть в темное время суток лишь на пешее мгновение. Люстра, которую мама нашла на аукционе: хрустальный каскад нитей и капель, который ловит свет и рассыпает его по комнате мелкими отблесками света. На закате кажется, будто в помещении идет тихий стеклянный дождь. Это единственный момент во всем дне, когда у меня случается что-то похожее на любовь к этому месту. Потом солнце заходит, а вместе с ним исчезает и эта магия.  Снова остаемся только ведра, я и мамин повелевающий голос.
Стены светлые, отдают фарфоровым свечением но это не пустая белизна: по ним тянется рельеф из цветов и стеблей. Лепные вьюны поднимаются вверх, переплетаются, распускаются тонкими бутонами и тот,  кто создавал эту красоту – явно мастер на все руки.
В углу стоит круглый столик: стеклянная столешница на фигуре огромной белой бабочки с фиолетовыми переливами. Ее крылья словно выточены из хрусталя, и когда на них падает свет – по стенам разбегаются солнечные зайчики. Кажется, она вот-вот взмахнет крыльями и улетит вместе со всеми нашими счетами и расходами. Папа, по-моему, не был бы против. Вокруг столика – два кресла из темно-изумрудного бархата. Глубокие и мягкие. Царское великолепие. Их ножки сделаны из серебристого металла, который извивается подобно лианам: тонкие травинки поднимаются вверх, переплетаются и обвивают спинку.
Шахматная плитка на полу серо-белого цвета, потертая слегка в центре, –  уверяю, что ей столько же лет, сколько самому помещению но она отлично дополняет интерьер своим оттенком. Клетки отполированы до зеркального блеска, так как мама драит их каждое воскресенье содой из русского магазина на Бромптон-Роад, и потом весь день ходит по ним в носках, потому что обувь оставляет следы. Плитка отражает все подряд: цветочные ведра, хрустальную люстру, людей. Иногда, когда стоишь в центре магазина и смотришь вниз, кажется, будто паришь над водой.
Две стены вдоль –  холодильные витрины с цветами. Слева та, которую я и не закрыла. Их обрамление стекла по оттенку подходит магазинной тематике и делит его на квадраты и дверные прямоугольники. Внутри: кондиционеры, холодный свет и полки с серебристыми ведрами, наполненными свежей водой, в которых цветы. Обычно воду меняет папа в шесть вечера, хоть он и уставший после работы, потому как его девочки не должны таскать никакие тяжести, кроме тех, что цветут и пахнут.  Я нахожу это очень бережным.
Когда одну из рам открывают, тянет прохладой и влажными стеблями. Из-за разницы температур на полу собирается конденсат, а стекла рамы запотевают если долго держать дверцу открытой. За ночь как раз и набежала та самая лужа из-за которой все и получилось. Серый каменный стол для составления букетов, – в глубине этой цветочной залы, – подмигивает световыми бликами благодаря преломлению света в пространстве, но также здесь есть небольшая комнатная теплица с живыми растениями в горшках и она такого же дизайна, как и антикварные шалфейные рамы. Эта теплица закрывает вид на проход к лестнице в подвал и по деньгам как настоящее произведение искусства, но выделяет ее рассеивающаяся теплота света внутри и десятки горшков с различными растениями. В этой комнатной игрушке для цветовода уживаются гортензии, фикусы, лаванда, маленькие цитрусы и еще бог знает что.
Иногда я думаю, что наша семья могла бы жить счастливо где-нибудь в английской деревушке, в доме с садом и кучей книг, где мамсоль выращивала бы цветы под открытым небом. Ладно бы только наша квартира была в цветах, но этот магазин вообще странное противоречие: так безумно любить цветы и при этом продавать срезанные стебли, которые завянут быстрее, чем успеешь и глазом моргнуть. Клиенты отмечают, что это место пахнет жизнью. Мне каждый раз смешно, потому что для меня это скорее частичный морг для убитых цветов ради пары дней в помещении. Хотя, если честно, запах мне тоже иногда нравится..
Цветы в июле заполняют весь магазин до углов и это звучит очень головокружительно. Разлетаются они по домашним вазам во мгновение ока, поэтому в прохладе на ночь задерживается лишь малая часть до утреннего завоза и какие-то даже занимают нашу вазочку на кухне или же в самом магазине, но это не для продажи. Розы за витриной поют более нежно, даже бархатисто. Левкои достаточно тихие цветы, но не немые, как веточки сирени или как вечер за городом. Все вместе, в зависимости от сезона, –  или что-то среднее между садом и аптекой, или убийственная цветочная бомба.
Сейчас в ведрах: розы темно-малиновые, также есть несколько бледно-кремовых, один букет даже лилово-белый, но с прозрачностью лепестков по краям и виднеющимися прожилками. Пионы, которые я вчера якобы переставляла, стоят в дальнем ряду, потому что предпочитают прохладу –  пышные, кремово-розовые с легкими, едва уловимыми, просветами. Ранункулюсы персиковые и пыльно-розовые с салатовой серединкой. Тюльпаны, хризантемы и еще десятки других цветов теснятся рядами на стеллажах почти до потолка, и бутоны слегка покачиваются в ведрах, словно переговариваются. Огромный летний ассортимент. Мама знает каждый цветок по названию, сорту и стране происхождения. Мне же хватает того, что это цветы и у всех есть таблички с названиями. Лужа воды в центре несколько портит общую картину.
Я посмотрела на человека, которому приспичило в такую рань посетить цветочный магазин. Затем перевела взгляд  на свои смарт часы. Уже девять. Полчаса пролетели как 6 минут в моем ежедневнике.
На пороге стоит молодой парень в сланцах и белой футболке, перепачканной краской. Мазков и брызг на нем самом почти столько же, сколько на футболке – следы на шортах, пятна на запястьях, полоса на левой щеке у шрама, который расстилается от скулы до самого глаза, – ее он, видимо, просто не заметил. Масло. Плотная, яркая краска, всех оттенков синего и зеленого, уходящего чуть ли не в серый. Резкий аромат лака, смешавшегося с нотами пигментов, разрезал песню цветов в воздухе также грубо, как появился на пороге этот незнакомец.
Мы поздоровались. Он окинул взглядом помещение и остановил его на лужице конденсата, затем оглядел наши лица и слегка улыбнулся.
– Простите, – сказал он голосом, в котором сарказма было куда больше, чем извинения. –  Похоже, я не очень вовремя.
Мама еще больше изменилась в лице, ведь для нее это был укол прямо по репутации ее премиального цветочного, но она тут же спрятала свои эмоции, словно хорошая актриса.
– Напротив. Добро пожаловать! – произнесла уже спокойным голосом цветочной феи. – Сейчас все будет в порядке.
Затем мама резко повернулась ко мне: – Амара, вытри то, что случилось по твоей оплошности.
Я молча попятилась за шваброй под звуки бабушкиного секатора, ощущая на себе нежелательные взгляды. Бабушка, как ни в чем не бывало, медитативно обрабатывала цветы и совершенно не обращала внимания на происходящее после приветствия. Ну или делала вид, что не вовлечена.
Щелк. Щелк. Щелк.
И вот почему мамсолька всегда смотрит на меня этим взглядом, от которого начинают дрожать поджилки? Зрелище жуткое: улыбка для клиента, но по глазам видно, что настроение уже обещает удобрение из моих костей. Трагедия с элементами флористики.
– Чем мы можем вам помочь? – спросила она, обращаясь к клиенту.
Парень сделал несколько шагов внутрь магазина, где я уже с покорностью вытирала пол. На шахматных квадратах теперь блестели только следы от растертой влаги. Он нисколько не стесняясь своего вида посмотрел на ведра с роскошными цветами. Прошелся расслабленно вдоль холодильника и совершенно не торопясь отвечать он наконец-таки выдал: – Мне нужны цветы. – Смотря только уже почему-то на меня, застывшую наблюдая за ним в обнимку с мокрой шваброй и, видимо, это подтолкнуло его поиздеваться еще больше: – Но, кажется, они сейчас не в лучшем состоянии!
Если он хотел поинтересоваться, что тут произошло, то мог бы сделать это чуть вежливее. Цветы не пострадали и это главное, но зачем так отвратительно себя вести.
Мама посмотрев на меня кивнула взглядом в сторону лестницы что-то вроде: Быстро наверх.
Тут уже включилась бабушка и заговорила, будто в воздух, не стесняясь задеть чувства покупателя: – Справа тоже есть цветы, молодой человек. Если не подойдут – в Челси достаточно других магазинов.
Я лишь удивленно замерла, а мама улыбнулась бабушке. Для Элиз Хоторн общаться проще пареной репы, но вот для мамы это не так и я вижу, как ее застали врасплох, она злится из-за сложившейся ситуации.
– Наверх, – по слогам сказала мне масолька уже тихим голосом. – И чтобы я тебя не видела до самого ужина.
– Ну мам!
– Ты меня не поняла?!
Я поставила швабру на место и развернулась к лестнице с перилами из переплетений серебристой травы, которые сопровождают в нашу квартиру. Ухватившись за металл и ощущая его холод кожей, который не в силах остудить горящей внутри обиды, я почувствовала как защипало глаза, и слезы ищут выход в совершенно неподходящий момент. –  Ах, цветы.. –  меня вдруг понесло. – Какие именно вам нужны, ваше колючее величество? Или вы пока просто наслаждаетесь чужим позором?
Я обернулась и тут же поймала ошеломленный взгляд мамы. Подозреваю, бабулин язык тоже закостенел от шока. Парень явно не ожидал такого в свой адрес. Да и я от себя не ожидала. В магазине ненадолго застыли все и лишь тихо играет из невидимых колонок Gymnop;die №1 Эрика Сати –  я вдруг услышала ее так ясно, будто до этого она и не звучала.
–  Теперь вы меня извините, –  сказала мама, кротко улыбнувшись гостю.
–  У нас же сервис, –  быстро добавила я. –  широкий спектр услуг: букеты, вазы и семейное унижение боусом.
Бабушка Элиз хлопнула секатором по столу. –  Амара. Достаточно!
Мамина обувь уже касалась лестницы. Она резко схватила меня за локоть –  больно –  и потащила наверх. Бабуля насколько возможно принялась оперативно обслуживать парнишку. Незнакомца, похоже, его весь этот спектакль только позабавил. Улыбка медленно растянулась острыми уголками губ и меня словно дернуло током..
***
10:14 Апрель. Ройал-Холлоуэй, корпус кафедры изобразительного искусства. Портфолио-просмотр.
День обещает быть серым. В апреле никогда не понять, будет дождь или нет, и вроде зонт лень нести, да и без зонта страшно высунуть носа. Родители были заняты работой, а я вести машину не смогла из-за дикого стресса. Изелин поедет на вступительные в другой день, потому что поступает на филологический и там другое расписание и именно поэтому я еду на электричке от Ватерлоо: целых сорок минут у окна смотрю на то, как Лондон постепенно разжимается в зелень, поля, и наконец –  пригород. Кампус был виден от станции. Красный кирпич, башни, флюгер. Такой, каким я его и знаю по фотографиям, только масштабнее. В холдинговом зале уже сидели другие абитуриенты. Папки с листами есть у всех, кроме одного и у тех, что с ними лица выдают одинаковые эмоции: нервные взгляды, усталые тела и слегка напряженные движения. У меня в папке только двенадцать работ. Я выбирала их три месяца. Убирала, добавляла, снова убирала. В конце концов оставила то, что кажется, на мой скромный вкус, хорошим – не самым красивым из того, что я могу, но хорошим по технике исполнения: чистые ботанические зарисовки карандашом, несколько листов с набросками серым линером: теплицы, холодильника и инструментов на каменном столе с цветами, которые я разложила в ночной композиции, а еще один большой лист ранункулюса крупным планом. Я кропала почти час над ним, штрихуя тени. Плюс два листа, которые папа однажды назвал «серьезными работами». Этого хватило, чтобы добрать нужное количество. Мама думала, что я готовлюсь к экзаменам по математике и статистике, поэтому нужны листы А4. Это была не совсем ложь – я действительно готовилась, параллельно, на случай если все пойдет не так, как мне бы хотелось и мне повезло, что расписание вступительных по математике стоит в один день с рисунком но разница у них в два с половиной часа. И все равно основное время уходило на подготовку папки. Об этом знали все, кроме мамы, конечно же.
В зале ждало человек восемь. Одна девочка азиатской внешности раскладывала работы на стуле рядом с собой и снова складывала их нервно по кругу. Высокий парень в дальнем углу просто сидел и смотрел в потолок. Я нашла место у окна, достала из кармана наушники, поставила Чайковского – все равно что, лишь бы что-то новое и стала ждать. Меня вызвали второй. Комната была небольшая: стол, трое за ним – две женщины и мужчина, все примерно маминого возраста. Один из них смотрел в распечатку моего заявления. Я разложила работы перед ними. Молчали они долго. Эта томная тишина меня начала потихоньку кусать за душу и казалось, что вот-вот ей удастся поглотить и мое сердце. Они озадаченно смотрели. Затем женщина в очках взяла один лист – тот, что с ранункулюсом и направила к свету. Мужчина рассматривал остальные работы, а третья представительница комиссии и вовсе не была заинтересована как будто.
– Вы рисовали с натуры? –  спросила та, что рассматривала набросок.
– Да. В магазине. Ну..цветочном. У нас еще есть теплица.
– Сколько по времени?
– Около часа. На этот лист.. Остальные – по-разному.
Жар от волнения охватил мои щеки. И снова молчание, пожирающее мою душу. Женщина в очках положила рисунок обратно на стол.
– Спасибо, – сказал мужчина. – Можете подождать в холле.
Это было все. Никакой обратной связи, никакого «хорошо» или «плохо». Просто: ожидайте в холле.
Я собрала работы и послушно вышла. Да мне ничего и не оставалось. В таком разбитом пред плачевном состоянии я просидела на деревянной скамье в коридоре минут двадцать.. Еще через десять минут из комнаты вышла девушка с длинным конским хвостом и почему-то с покрасневшими глазами, хотя я не слышала, чтобы внутри кто-то говорил строго.
Может она так же сильно переживает?
Ее фигура направилась к выходу из этажного холла. Оглядев сидящих я также не заметила парня, что заходил первым. За ней зашел следующий. Никто с друг другом не разговаривает. Все смотрят в телефоны или просто в пол.  Просиди я там еще дольше – нервы перегорели бы точно, словно провода. На экзамен по математике и статистике сил не оставалось совсем и как я только могла быть так самоуверенна.
Обратно в электричке я сидела и также смотрела в окно как Лондон надвигается постепенно: теперь от пригорода через поля, а потом и первые высотки, затем мост через Темзу. Я держала папку на коленях, и она казалась мне тяжелее, чем утром, – хотя ничего не добавилось. Тело вот-вот готово закоротить на нервной почве. Двенадцать листов. Три месяца. Может ну это все?
Вход в квартиру располагается с заднего двора через небольшой палисадник. Дома папа был в кабинете, я прошла и поставила папку в его шкаф, где мама точно ее не заметит. Он посмотрел и спросил: «Как?»
 – Еще не знаю, – ответила я.
– Ладно.
Папа и дальше продолжил работать за ноутбуком, а я направилась смыть с себя все пережитое за сегодня.
Этот парень точно был там тогда, у окна в коридоре, когда я ждала. Он, как я понимаю, не сдавал ничего, а просто стоял ждал из приемной комиссии мужчину. Когда тот вышел они отошли и поговорили о чем-то вполголоса, рассматривая какой-то листок. Краски на нем не было, зато была синяя рубашка с закатанными рукавами и черные брюки. После ожидания в сорок семь минут из восьми человек направили только пять в аудиторию с ароматом известки, которую заполняли мольберты, рамы и куча всякой художественной всячины. Стоя перед своим листком в практической части – я рисовала куб. Сожаление не давало мне сосредоточиться. Я умела хорошо это делать лет в десять, когда ходила в художку, но мама забрала меня оттуда раньше, чем успели объяснить линию горизонта и точку схода. Поэтому я дела. то, что делала всегда, когда не знала как: смотрела на других и повторяла  как они держат карандаш и вытягивают руку отмеряя что-то большим пальцем, закрыв один глаз. Но интересно было то, под каким углом и как двигается рука.
Этот парень остался наблюдающим за процессом и заметил то, что я делаю: пялюсь на чужие руки, копирую угол постановки карандаша. Он улыбнулся теми же острыми уголками. Я тогда уставилась на него  и его шрам как дурочка. Щеки снова окатил жар. Думала,что не запомнит.
Серые глаза, словно туман, вызвали у меня нервное напряжение еще больше, это способствовало поддержанию окатившего ранее жара в теле и я ощутила себя открытым холодильником для цветов, который стал запотевать.
Если вашему колючему величеству нужны цветы..
Меня уже тащили в дом. Четыре комнаты, широкий коридор, кухня с видом на внутренний двор палисадника. Лестница скрипит на третьей и седьмой ступеньке. Я знаю это с детства и до сих пор машинально обхожу, хотя смысл это имеет только в полночь, когда я возвращаюсь в свою комнату. Мама тащит меня быстро, и я успеваю лишь краем глаза зацепить, что он смотрел нам вслед. Остановившись на площадке как только мама отпустила мой локоть и переступив порог зашагала по коридору в сторону кухни –  я осмелилась посмотреть вниз сквозь лестничные перила и услышала доносящийся снизу бабулин голос: «Как вам упаковать, молодой человек?» И все же, голос у бабули Элиз приятный. Он ответил что-то но я не расслышала слов, только спокойную, даже вежливую интонацию.
– Амара. – Мамин голос из кухни.
Я поспешила к ней, закрыв за собой входную дверь.
Мне конец!