Эрнст Экштейн. Награжденная. Главы 4, 5, 6

Эрнст Экштейн

Награжденная
Главы 4, 5, 6

Перевод Ю.Ржепишевского





4.

Четвертого июня Аделаида прибыла в Сасбург.
Уже первый день ее пребывания здесь был омрачен неприятным открытием. На прогулке, которую она предприняла вместе с дочерью незадолго до ужина в прекрасную долину Кёрнбах, им как бы невзначай встретился доктор Леопольд Максвальдт.

— Бесконечно рад! — воскликнул этот заклятый враг литературы и с изысканным благородством поцеловал облаченную в перчатку правую руку советницы.
Со строгой поэтессой он разговаривал от силы раза три в жизни, но держался так, словно принадлежал к старой гвардии её знакомых.

— Если дамы позволят, — продолжал он галантно, — я со всей скромностью присоединюсь к вам. Вы ведь, вероятно, держите путь к источнику Риттмайстербруннен?

Аделаида была настолько поражена, что лишь едва кивнула в знак согласия, после чего доктор смело зашагал рядом с матерью своей возлюбленной и принялся так непринужденно болтать, будто советница никогда и не бросала на него осуждающих взглядов за его попытки втереться в беседы «Круглого стола».

— В каком месте расположились дамы, позволено будет спросить?
— В «Герцоге Карле», — ответила Хелена.
— Какое чудесное совпадение! Я остановился там же. Прибыл всего два дня назад. Очаровательное место, эта гостиница. Прямо среди соснового леса! А воздух, какой здесь воздух... Говорю вам, дорогая фройляйн, вы увидите — здесь творятся чудеса.
— Мы здесь прежде всего ради маминого здоровья.
— Неужели? Но сударыня выглядит такой цветущей, такой бодрой! Наверняка у нее лишь мимолетное модное недомогание, легкая мигрень...
— Тяжелая неврастения, — строго заметила советница.
— В самом деле? Звучит чрезвычайно серьезно. Возможно, некоторое перевозбуждение, нередкое у дам умственного труда, но неврастения!.. И кто же вас сюда направил?
— Мой домашний доктор, медицинский советник Кёльнер, — ответила дама еще строже.
— Что Кёльнер смыслит в неврастении! Вам следовало обратиться к моему знаменитому шефу. Тайный советник Шебельский сказал бы вам то же, что я, его скромный ученик, осмелюсь сказать сейчас, основываясь лишь на впечатлении от вашей внешности: вы чрезмерно поглощены какой-то мыслью, и ваша нервозность исчезнет, как только вы покончите с этой мыслью, обратившись к tabula rasa*.   [чистый лист  —  лат.] 

Советница с удивлением взглянула ему в лицо.
«Хм! — подумала она про себя. — Этот человек совершенно слеп в вопросах эстетики, но, кажется, большой специалист в медицинской диагностике!»

Она и сама это ощущала: когда пятнадцатое число благополучно минует и у неё на руках будет черным по белому подтверждение: «Коллегия единогласно признала ваш колоритный рассказ "Фата Моргана" достойным первой премии», — она чувствовала, что тогда её нервозность в основе своей будет побеждена и для неё начнется новая жизнь — душевная, этическая и телесная...

Проницательность Максвальдта действительно была поразительной. О том, что Хелена, которая всё видела насквозь, время от времени давала ему ценные подсказки, Коринна-Аделаида, разумеется, и не подозревала. Поневоле она стала восхищаться Максвальдтом как выдающимся доктором, который, почитай, вырвал из ее души глубочайшую тайну "Фата Морганы"...

Тем не менее в манерах молодого человека чувствовалась какая-то надменная самоуверенность, которая возмущала ее до глубины души, и она тверже, чем когда-либо, поклялась себе ответить самым резким и неумолимым «нет» на любые попытки доктора Максвальдта завоевать ее Хелену.

В том же духе, несколько дней спустя, она высказалась в письме к профессору Алоизу Шмидтхеннеру, который, узнав о присутствии доктора Максвальдта в Сасбурге, почувствовал сильное беспокойство и напомнил певице не оконченной пока «Деяниры», насколько господин Максвальдт в литературном и эстетическом отношении не дотягивает до уровня своего века.

В своем ответном письме Аделаида охотно признала это, еще раз подчеркнув неподобающую студенческую беспечность, свойственную ему в определенные моменты, а затем продолжила:

«Тем не менее, я вынуждена с похвалой признать известную учтивость и внимательность, которые проявляет доктор Максвальдт. Раньше он был в этом отношении куда более груб и бесцеремонен. Теперь же на прогулках, которые мы предпринимаем после обеда — обычно компанией в пять — шесть человек, — он не только носит мой шелковый жакет и кожаную сумку, в которую я собираю цветы, съедобные грибы и другие дары природы; нет, он с удивительным усердием следит даже за моим довольно запутанным планом лечения. Довольно часто он прерывает общую беседу вежливым шепотом: "Сударыня, уже четыре часа" или "Госпожа советница, у вас — послеобеденный душ"».

Профессор Шмидтхеннер читал все это с глубочайшим беспокойством. Он живо представил себе, как усердно бесцеремонный господин Максвальдт использует время этого самого дневного душа, чтобы беспрепятственно продолжить свою отвратительную работу крота, свой подкоп под милую белокурую Хелену. Но делать было нечего. Алоизу приходилось сохранять хорошую мину при плохой игре, так как лекции удерживали его в столице до середины июля.
Но зато потом!..

О, он предчувствовал, что на нейтральной почве Сасбурга его сердечные дела, продвигавшиеся доселе так медленно, получат энергичный толчок и приведут его к успешному финалу; что он наконец одержит победу над этим скучным «человеком скальпеля» — как остроумно выразилась госпожа советница когда-то — когда её суждения были более ясными, а антипатии — более определенными.

Лечебные процедуры нисколько не повлияли на госпожу фон Вайсенфельс. Мысль о рассказе не покидала её ни под струями душа, ни во время прогулок по безмолвным тропам в окрестностях. Ночами она часто часами сидела в постели, завидуя мирному сну своей светловолосой дочери, чьё лицо, казалось, загадочно улыбается в свете ночной свечи. О, счастливая, доверчивая юность, ничего не знающая об изнурительной борьбе за венок бессмертия!

Болезненное возбуждение Аделаиды достигло пика в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое. Позже она признавалась, что за короткий промежуток с половины одиннадцатого вечера до трех часов утра израсходовала полторы коробки шведских фосфорных спичек — так часто она зажигала свечу, чтобы прогнать свои видения, после чего тут же гасила ее.

В сиянии утренней зари над далекими вершинами горы Вероники пробудилось утро шестнадцатого июня. Уже в половине пятого — за два часа до начала водных процедур — Аделаида выскользнула в обрызганную росой пихтовую рощу и с сильно бьющимся сердцем направилась по тропе к источнику Риттмайстербруннен. Ей нужно было собраться с мыслями, обрести необходимую твердость духа для этого дня, который должен был стать решающим, куда бы ни склонились весы литературной фемиды.
На сей раз Аделаида пропустила утренний душ. С пылающим от волнения лицом, незадолго до семи, она явилась к завтраку. Фройляйн Хелена, в своем самом очаровательном утреннем наряде, уже вернулась со своей обычной прогулки к источнику Фанни; маленький букетик цветов на груди придавал ей необычайно праздничный вид. Или же Аделаиде только так показалось — сегодня всё ей виделось словно в сиянии небесных огней.

Она позавтракала — торопливо, но с долгими паузами. Ей показалось, что еда совсем не имеет вкуса; тем не менее к половине восьмого она съела уже четвертый рогалик.
Потом подошла к окну. Там, внизу, среди фруктовых деревьев показался человек в униформе: старый, широко улыбающийся почтальон, который служил здесь также телеграфистом. Аделаида побледнела, затем покраснела, словно внезапно смущенная школьница.

— Что с тобой, мама? — ласково спросила Хелена.
Аделаида с деланым спокойствием отмахнулась от неё и понемногу действительно успокоилась. В самом деле, глупо ожидать телеграмму в половине восьмого! Фройляйн Кесслер встает только в восемь. Пока она оденется да добежит до почты — может и все девять пробить!

Аделаида почувствовала себя слегка пристыженной. В глубокой рассеянности она намазала маслом свой пятый рогалик и попросила дочь еще раз наполнить ее чашку ароматным кофе.

Второй пункт курса лечения, а именно, обертывание с последующим растиранием, также был пропущен.
Чем выше поднималось солнце, тем сильнее бурлили чувства в груди поэтессы. Пробило десять, половину одиннадцатого, одиннадцать! Аделаида уже в третий раз мысленно прокрутила в голове содержание своего рассказа, сцена за сценой.
Телеграмма должна была уже прийти! Просто немыслимо, чтобы столь блестящая работа не была увенчана хотя бы второй или, в худшем случае, третьей премией!
Тем не менее злосчастный почтальон с его неподобающе широкой улыбкой всё не появлялся. Сколько можно ждать! Неужели эта Кесслер, ограниченная, коварная женщина, нагло присвоила доверенные ей пятьдесят пфеннигов и растратила их на бисквиты или на зефир в шоколаде, чтобы потом оправдаться перед Богом и совестью мизерными десятью пфеннигами, потраченными на обычное письмо?

Да, похоже, так оно и есть! Пока Аделаида едва не умирает здесь от беспокойства, эта негодница преспокойно усядется в полдень за свой письменный стол и сообщит письмом то, что должна была передать на крыльях электрических разрядов! О, эти простые, скромные люди! Вот они — настоящие изменники, ренегаты от природы! Как она могла хоть на минуту поверить, что эта особа, столь заурядная, выполнит деликатную миссию со всей необходимой пунктуальностью!

С конька крыши «Герцога Карла» донесся звон, пробило полдень. Телеграммы всё не было.

За завтраком Аделаида буквально не могла произнести ни слова — впрочем, пять рогаликов, съеденных в горестном молчании, тоже сыграли в этом свою роль. Она притворилась, что у нее мигрень, и с отрешенным видом трагической героини медленно удалилась в свою комнату. Хелену, собравшуюся последовать за нею, она остановила жестом руки.

— Оставь меня! — сказала она, вся дрожа от внутренних мук. — Мне нужен только покой и тишина.

Хелена снова опустилась на стул. Впрочем, доктор Максвальдт сумел быстро утешить девушку, страдающую из-за состояния своей родительницы. Да и в целом он источал такое обаяние и бодрость духа, что все собравшиеся вокруг него гости были очарованы, а присутствуй здесь профессор Алоиз Шмидтхеннер, он несомненно впал бы в отчаяние.

Внезапно — как раз подавали десерт — в зал снова вошла советница. Голова у нее была победоносно откинута, как некогда у великой императрицы в тот самый, великий момент, когда восторженные венгры грянули разом: «Жизнь не пощадим за королеву нашу, Марию Терезию!»

В левой руке она сжимала телеграмму.

Наверное, уже раз тридцать пробежала она жадным взглядом эти несколько строк. Сомнений не было: на этот раз фортуна была справедлива! Вот оно, выведено недвусмысленными знаками. А значит, преданную свою соседку, любезную, скромную учительницу, Аделаида обвиняла совершенно напрасно!

Телеграмма гласила:
«Советнице Вайсенфельс, отель "Герцог Карл", Сасбург. Прибыло ценное отправление от журнала "Вселенная", девятьсот марок.
Мари Кесслер».

Уже само появление этой импозантной фигуры в величественной исторической позе привлекло общее внимание. Поэтому никто не удивился, когда советница подошла к своему месту, постучала ножом по наполовину полному бокалу и дрожащим голосом произнесла:

— Уважаемые господа и дамы! Обращаюсь ко всем вам, а не только к узкому кругу дорогих друзей, которые за короткое время моего пребывания в этом благословенном уголке земли привязались ко мне с такой теплотой! Милостивые государи! Сегодня я удостоилась редкой, я бы даже осмелилась сказать — феноменальной чести. Жюри широко известного журнала «Вселенная» — призываю вас подписаться на него — среди множества претендентов выбрало меня, чтобы удостоить первой премии за лучший короткий рассказ.

По обеденному залу пронесся изумленный ропот. Аделаида дала этому спонтанному всплеску эмоций продлиться пару мгновений, а затем с возрастающим энтузиазмом продолжила:

— Дамы и господа! Подобное событие — это вершина жизни современного писателя, это та веха, которая отмечает новый период развития. Посему позвольте мне, — и я надеюсь, вы не сочтете это за навязчивость, — пригласить всё общество «Герцога Карла» сегодня вечером на веселый лесной праздник. Я позабочусь, чтобы устройство всех мероприятий было достойно как этого исключительного события, так и моих любезных гостей.

Эффект от этого, казалось бы, совершенно импульсивного предложения был поразительным. Лесной праздник — фонарики, музыка, возможно, даже зажигательные танцы на близлежащей Волчьей поляне — всё это казалось чрезвычайно заманчивым для многочисленной присутствующей здесь молодежи. Гул одобрения немедленно перерос в бурные аплодисменты и крики «браво». Несколько почтенных господ подошли к писательнице, чтобы её поздравить. Девушки в восторге хлопали в ладоши. Матери, увидевшие в подобной затее удачный шанс для своих дочерей на выданье, оживленно кивали друг другу в знак одобрения, словно говоря: «Этот триумф госпожи советницы, возможно, станет триумфом и для нас — что ж, благословит её Бог!»

Наконец, и доктор Максвальдт поднял, как он выразился, «пенный кубок», с дионисийским изяществом взмахнул им и призвал радостно взволнованное общество поднять бокалы в честь многоуважаемой госпожи советницы Аделаиды фон Вайсенфельс, поэтессы, удостоенной премии журнала «Вселенная»  —  он также настоятельно рекомендовал подписаться на него. «Прозит!», — громко провозгласил он, и еще раз «Прозит!», и в третий раз «Прозит!»

Аделаида, глубоко тронутая, поблагодарила всех. Дух братства, любви к человечеству, к светлой божественной радости, казалось, преобразил всю гостиницу. Немедленно — еще до того, как гости покинули зал — образовался праздничный комитет, в состав которого вошли эрфуртский владелец фабрики (и прежде уже замеченный в «Герцоге Карле» своим талантом устраивать развлечения), доктор Максвальдт и прусский референдарий по фамилии Хаймеле.

Там же, на террасе гостиницы, комитет этот официально предоставил себя в распоряжение великодушной устроительницы торжества. За чашкой дымящегося мокко, — Аделаида с достоинством исполняла роль хозяйки стола, — трое господ обсудили программу с сияющей от счастья победительницей. Через час заседание окончилось. Принятый план, похоже, удовлетворил даже искушенного Хаймеле.

Талантливый владелец фабрики отправился в Эрфурт. Около половины шестого он вернулся с целой тележкой разноцветных стеклянных и бумажных фонариков и с большим количеством фейерверков. Праздник должен был завершиться иллюминацией на пустынной скале Эдберг, одиноко вознесшейся над лугами всего в нескольких сотнях метров от гостиницы.

Прусский референдарий взял на себя устройство танцевальной площадки. Был наспех организован роскошный буфет. Железные скамьи и стулья со всех концов сада украсили красивую ротонду, а пол ее специально для праздника утрамбовали служители водных процедур.

Наконец, доктор Максвальдт отправился пешком в Фёренау, чтобы заказать там музыку и выбрать в местной галантерейной лавке призы для веселой лотереи, приправленной разными остроумными аллюзиями.

Непосредственно перед началом фейерверка Аделаида намеревалась прочесть короткое стихотворение «Эксельсиор» — проникновенный образ взмывающего в небо фейерверка, — однако до времени это был её личный секрет. Пока же она с легкостью сильфиды порхала по залам гостиницы, то беседуя с хозяином, то с кельнерами, а то и просто в сладостном возбуждении поправляя кресла в читальне или одергивая занавеску. Она даже поднималась дважды на скалу Эдберг, чтобы лично проверить, как идут работы.

Хелена тем временем сидела на веранде их гостиничного номера. Как и многие другие девушки ее возраста, она вела дневник, — правда, писала в нем обычным языком, а не восторженными стопами, как её мать. Пока праздничный комитет суетился вовсю, она запечатлела в дневнике удивительное событие, победу своей матушки, и добавила — вопреки своим прежним кратким суждениям, сложившимся под влиянием доктора Максвальдта, — следующее замечание:

«Милая, добрая мама! Кажется, она все-таки очень талантлива!»


5.
 
Часы пробили семь. Вся гостиница находилась в приятном возбуждении. Одни предвкушали приятные развлечения вечера, другие же — натуры скептические или недоброжелательные — рассчитывали на богатый урожай наблюдений, ожидая смешных и нелепых происшествий.

Аделаида как раз вела переговоры с эрфуртским фабрикантом, чьи пиротехнические изделия превзошли все ожидания, особенно в отношении цен: за всё это великолепие, согласно представленному счету, следовало уплатить 320 марок. Аделаида поблагодарила его с кисло-сладким видом, пропустив замечание, что у себя дома, в столице, такие вещи были бы втрое лучше и обошлись бы ей втрое дешевле.

Фройляйн Хелена давно уже заперла свой дневник. Теперь она сидела в угловой беседке гостиничного сада за вязанием и молча смотрела на великолепный летний пейзаж. Гора Эдберг с ее темными скалистыми хребтами сияла чарующим красновато-коричневым цветом; небо было прозрачным, как кристалл.
Вечер обещал быть волшебным.
Она от всего сердца хотела, чтобы он таким и получился; она желала бы этого матушке, даже если б и не было той глубокой дочерней любви, которую она к ней питала. Ведь и сама Хелена была безмерно счастлива! Этот день с его важным заседанием комитета был определенно благоприятен сближению маман и Леопольда Максвальдта. Пешая прогулка через Швальбенштайн в Фёренау и изящно устроенная лотерея должны, — когда дело дойдет до серьезного объяснения, — стать весьма серьезными аргументами. Конечно, великолепный Максвальдт никогда не превратится в литературно-художественного педанта, вроде Алоиза Шмидтхеннера. Но как ни желала Хелена, ради собственных заветных надежд, чтобы Леопольд обращался с матушкой помягче, она втайне гордилась его твердой мужской независимостью, так выгодно отличавшейся от льстивой, раболепной преданности профессора литературы.

Пока её мысли были так усердно заняты предметом её упований, совсем рядом послышались чьи-то шаги. Это был сам доктор Максвальдт.

— Слава Богу, я тебя нашел! — проговорил он вполголоса. — Я ужасно беспокоюсь. Твоя мама... это какое-то странное недоразумение... на вот, читай!

Он протянул ей письмо от издателя журнала «Вселенная». Фройляйн Хелена, вся дрожа, поспешно пробежала его глазами.
— Но как это возможно! — пробормотала она в замешательстве.
— Похоже, все так и есть, — отозвался доктор. — Мы столкнулись с непостижимой загадкой. Что же теперь делать?
Хелена на мгновение задумалась.
— Когда ты получил это письмо? — спросила она чуть погодя.
— Десять минут назад.
— И правда, ничего не понять! Но как ужасно с твоей стороны, Леопольд, что ты мне ни слова не сказал! Я и представить не могла, что ты тоже... Нет, это крайне возмутительно!
— Глупости! Стоит ли поднимать шум из-за такой чепухи? Впрочем, если собираешься меня ругать, не торопись, это успеется. Сейчас вопрос в том, что же нам делать.
— Ты должен немедленно сообщить маме об этом письме.
— Ты так думаешь? Но кто знает, где правда, а где ошибка? Подобные жюри обычно составляются из господ весьма ученых, а такие люди бывают крайне рассеянны. В любом случае, эти ребята что-то напутали.
— Ты прав, — кивнула Хелена. — Нужно просто спокойно выждать.
— Вот именно! А значит пока — полное молчание.
— Нет, но как же меня это расстраивает! Знаешь, мне будет даже жаль, если окажется, что твое письмо — не ошибка. Тебе ведь все равно, чем кончится история. Но мама — о, она этого не переживет! Может, всё же разумнее отменить сегодняшний праздник?
— Теперь уже слишком поздно. Да и по всей логике у нас нет на это права. Телеграмма вашей соседки столь же конкретна и определенна, как и это письмо. Или ты считаешь, что фрау Кесслер способна на подобную шутку?
— И речи быть не может! Она — само воплощение честности. И притом так робка, так смиренна! Нет, я за неё ручаюсь.
— Что ж, пусть время все и решит! — заключил молодой доктор. — Сегодня вечером я постараюсь выглядеть как можно более непринужденным. И ты тоже будь весёлой и бойкой! Слышишь, дорогая?… Черт побери! — вдруг воскликнул он. — Мне вдруг пришло в голову...
— Что именно? — спросила Хелена.
— Ничего, ничего! Не хочу ничего загадывать, пока не разберусь во всем до конца. Но если окажется, что... Клянусь небом и преисподней, тогда у меня появится ещё один козырь в рукаве, столь же полезный, сколь и забавный!
— Ах, скажи мне!
— Нет, нет! Вам, женщинам, необязательно знать всё. Пока птичка не попала в сеть, болтать не стоит.

Он обнял её и нежно поцеловал в губы. После чего они отправились к ужину в обеденный зал.

Торжество Аделаиды прошло замечательно. Общество развлекалось на славу; даже саркастически настроенные личности постепенно поддались общему настроению. Волчья поляна в своем сказочном освещении напоминала место, где танцуют эльфы. Музыка, спрятанная за елями на некотором возвышении, еще никогда не звучала так проникновенно и страстно. Фабрикант из Эрфурта станцевал полонез и вступительный вальс с сияющей виновницей торжества. Доктор Максвальдт и прусский референдарий Хаймеле, переодетые цыганами, исполнили фанданго, вызвавшее бурные аплодисменты. Лотерея пробудила самое радужное веселье, а буфет предлагал изысканные напитки и деликатесы.

Незадолго до одиннадцати все стройной колонной двинулись к террасе гостиницы, откуда открывался великолепный вид на Лысую гору. Стихотворение «Эксельсиор» отличалось удивительной краткостью, а траектории свистящих в небесах огненных ракет — удивительной длиной. Пятеро служителей водных процедур, которым было поручено зажигать фейерверки, делали это столь виртуозно, что были вознаграждены беспрерывными «ах!» и «ох!».

Между третьим и четвертым огненными снопами, величественно полыхавшими на ночном небосклоне, сблизились два любящих сердца: молодой техник из Потшаппеля под Дрезденом обручился с дочерью вдовствующей саксонской генеральши, о чем в тот же вечер стало известно — сначала в узком кругу, а затем и в самом широком, — что создало атмосферу, увенчавшую весь праздник.

Словом, триумф Аделаиды был полным. О том, что он был еще и дорогостоящим, она почти не задумывалась. Радость охватила её, словно волшебная изгородь — Спящую красавицу, усыпив её обычную склонность к мелочным расчетам. На праздник ушло почти шестьсот марок; но какое это имело значение, когда ей удалось разделить триумф победы со многими десятками сочувствующих?

«Да и какая разница? — бормотала она, когда далеко за полночь опустила к подушке свою увенчанную лаврами голову. — В великие моменты человек должен доказывать своё величие, иначе он не заслуживает благосклонности богов. Шестьсот марок истрачено — остается еще триста. Эти триста станут основой состояния, которому я обязана лишь себе и своей стремящейся ввысь музе, а не земным случайностям, не родителям и не моему супругу! Ах, увидел бы он меня сейчас — героиней дня, женщиной, добившейся всего самостоятельно, увенчанной поэтессой журнала "Вселенная"! Да, да, изречение говорит правду: "С великою целью растет и человек!" Что ж, я не стану держать на него обиду, на моего честного Отфрида. Он хотел как лучше. Он ведь не знал, что боги сидят у его очага. "Фата Моргана"... Отфрид... Денежное отправление... Дамы и господа...»

Мысли её спутались. На полуоткрытых губах играла блаженная улыбка, — девичья, несмотря на ее сорок лет, — с тем она и уснула.


6.

На следующее утро, когда пребывающая на седьмом небе от счастья Аделаида еще сидела перед зеркалом в пеньюаре, — часы из полированной меди как раз показывали половину девятого, — раздался громкий, короткий стук в дверь гостиной, и она открылась без обычного «Входите!»

— Почтальон! — воскликнула Хелена.
— Почтальон! — повторила автор «Фата Морганы», краснея от удовольствия.
Почтальон поздоровался.
— Ценный пакет, девятьсот марок, — улыбнулся он, широко раздвинув свои пухлые щеки.

Дрожащей рукой Аделаида подписала квитанцию. Поспешно, но с достоинством самодержицы, одаряющей королевствами, она протянула ухмыляющемуся посланнику новенькую монету в пять марок. В великие моменты мы должны проявлять величие — таков был её девиз со вчерашнего дня.

Затем она вскрыла объемистый конверт, бросила на содержимое пристальный, растерянный взгляд и, совершенно раздавленная, опустилась на стул.

Хотя пакет и был снабжен пометкой «ценность: девятьсот марок», однако внутри никаких денег не было, а содержалась лишь рукопись «Фата Морганы» и вдобавок литографированное письмо от издателя журнала «Вселенная». В самых вежливых словах он высказывал сожаление, что им приходится отказаться не только от увенчания любезно присланного рассказа премией, но и от его приобретения для печати.

В вихре своих восторгов Аделаида совершенно забыла, что сама отправила рукопись в редакцию, указав ценность в девятьсот марок; поэтому издатель, как педантично точный коммерсант, счел уместным при возврате указать ту же сумму. Возможно, здесь сыграло роль и рыцарское чувство — желание столь любезным способом подсластить горькую пилюлю отказа.

Какое-то время Аделаида сидела бледная, безжизненная, словно пораженная громом. Затем внезапно разразилась слезами.

— Эта Кесслер! Само воплощение глупости! — простонала она, зарываясь лицом в складки пеньюара. — Она мне за это поплатится, эта вульгарная особа! Я не успокоюсь, пока домовладелец не выставит её вон. Либо она, либо я! Жить с ней под одной крышей больше невозможно!

Она вскочила и бросила отчаянный взгляд на проклятый пакет, который невинно, словно новорожденный младенец, лежал на скатерти.

— Конечно, — пробормотала она себе под нос, — снаружи ничего и не определишь! Пакет как пакет, самый обыкновенный! Но в нем «короткий рассказ»! Да уж, короткий рассказ, который, несмотря на всю его краткость, пригвоздит меня к позорному столбу до конца дней! А этот праздник, этот фейерверк, эти здравицы — о, какой позор! Не говоря уже о безрассудно потраченных шестистах марках!

— Но мама, — вставила Хелена, — мы так хорошо провели время!
— Вот как! Неужели? Хорошо провели время! Блестящая логика, должна признать! Неужели ты не понимаешь, дурочка, что с этой историей я совершенно опозорена? Но тебя это ничуть не беспокоит! «Мы так хорошо провели время!» Пусть твоя мать умирает от стыда и горя, а ты будешь веселиться у её смертного одра!
— Милая, дорогая мама, как ты можешь так говорить! Я только хотела сказать...
— У тебя здесь вообще нет права голоса! Всё и так предельно ясно! Когда это выплывет наружу, — а это обязательно выплывет, ведь уже в первом июльском номере назовут настоящих победителей, — и тогда, Хелена, моему положению в обществе и литературе придет конец! Да от этого с ума можно сойти! Живо собирай чемоданы! Мы уезжаем сегодня же! За неделю я улажу дома все дела. Я навсегда покину столицу. Перееду в Котбус или в Грауденц. Там, в самой унылой глуши, я похороню свой позор, пока смерть не принесет избавления!

Она зарыдала навзрыд. Тут в дверь снова постучали.
— Никого не впускайте! — простонала она едва слышно.

Тем не менее, в следующее же мгновение перед нею предстал, в самой почтительной позе, доктор Леопольд Максвальдт.

— Сударыня, — начал он с полным спокойствием, ничуть не смущаясь видом её мятого пеньюара и растрепанных волос, — со вчерашнего дня я ваш сосед, у нас смежные номера.
— Что это значит? — в смятении пробормотала Аделаида.
— Это объясняет, почему я вошел так внезапно — стены здесь необычайно тонкие. Серьезный недостаток «Герцога Карла»! Я услышал ваши рыдания, констатировал признаки угрожающего припадка, и позволил себе предложить вам свои медицинские услуги.

Аделаида совершенно забыла о своем халате и незаконченной прическе, так же, как и о самом докторе Максвальдте. Всё, что всколыхнулось в ней при его появлении, — это воспоминание о вчерашнем дне, ужасающее сознание того, что Леопольд был членом комитета по празднованию её мнимого триумфа. Это заставило её еще острее почувствовать весь кошмар ситуации, в которую её ввергла ревность злого миропорядка. Молодой доктор воплощал в себе все будущие унижения, все невыразимые горести её рухнувших надежд.

Она снова зарыдала и, подобно скорбящей Ниобее, легла, отвернувшись, в угол дивана. Хелена розовым указательным пальчиком указала доктору на возвращенную «Фата Моргану». Леопольд подошел поближе.

— Всё, как я и думал, — тихо сказал он подруге. — Иначе и быть не могло, и не будь она твоей матерью, я бы с удовольствием посмеялся.
— Леопольд! — укоризненно пробормотала Хелена. Он беззвучно поцеловал её в надутые губки. Затем произнес громко и властно:
— Мадам!

Аделаида вздрогнула. Сломленная несправедливостью жизни, она подняла заплаканное лицо.
— Сударыня, мне все известно, — проговорил доктор. — Вы хотели продать шкуру неубитого медведя. Такое случается, однако ситуация крайне неприятная.
— Что вы имеете в виду? — пробормотала Аделаида.
— Ну, мне кажется, тут всё ясно. Не все люди — ваши друзья, в отличие от меня, например. Есть натуры ядовитые. Они скажут: «Вот это да!» А то и что-нибудь позабавнее. Вы и сами, сударыня, не можете отрицать: история странная, в высшей степени странная! Эти пышные приготовления, эта преждевременно принесенная жертва, а в итоге — ничего, абсолютно ничего! Parturiunt montes... Не знаю, понимаете вы по-латыни?
— Я понимаю только одно: вы хотите посмеяться над моим несчастьем. Это, доктор, недостойно порядочного человека; это... это...
— Это лишь вступление к тому, что я хочу сказать. Мне пришлось честно напомнить вам о неловкой ситуации, — о да, пришлось! — прежде чем обратиться к вам с одним предложением…

Она с сомнением посмотрела на него. Он же вынул из кармана то самое письмо от журнала «Вселенная», которое показывал Хелене накануне вечером, вскрыл его, — так во французских трагедиях нотариус вскрывает завещание, решающее судьбу, — и с легким оттенком иронии начал:

— Случай, сударыня, порой бывает невыносимо дерзок. К числу подобных я отношу и то, что почетная премия за лучший рассказ, которую вы, сударыня, из-за недоразумения поспешили приписать себе, — вчера, незадолго до начала вашего праздника, была выслана мне, «человеку скальпеля», недостойному дилетанту, наличными.

Аделаида застыла, глядя ему в лицо с беспомощным выражением того затравленного зверя, которого защищает от стрел альпийского охотника горный дух у Шиллера.

— Да, госпожа советница, — повторил молодой доктор, энергичным жестом поднося письмо издателя к её глазам, — все так и есть! Непостижимо, но факт. В часы досуга, когда скальпель отдыхает, мне случается записывать кое-какие сюжеты. Обычно это просто наброски, что-то вроде эскизов у художника. На этот раз я ради шутки проработал тему посерьезнее. Узнав, что на конкурс подано триста сорок работ, я подумал: «Одной больше, одной меньше — неважно, попробую, а если не выйдет, то и не слишком расстроюсь». Видимо, настоящие писатели на этот раз не явились, предоставив состязаться любителям. Как бы то ни было, моя безделица «Мелисандра» неожиданно победила и получила премию, чего я, собственно, от всего сердца пожелал бы вам самой.

— Это неслыханно! — простонала Аделаида. — Так вот в чем дело! Вы хотите сделать мое ужасное положение декорацией, фоном для своего триумфа? Что ж, господин доктор, я и раньше была о вас невысокого мнения, но чтобы в вас было так мало благородства...
— Не торопитесь обвинять, сударыня! Вы ужасно скомпрометированы, это правда. Если история с вашей мнимой победной телеграммой станет достоянием публики — эффект будет неописуем! Но такая вероятность вовсе не дает вам права сомневаться в моей порядочности! Госпожа фон Вайсенфельс! Я здесь не для того, чтобы делать вас фоном или декорацией, а для того, чтобы помочь вам спастись от публичного распятия. Никто, кроме Хелены и меня, никогда не узнает, что в этом ценном пакете вместо долгожданной премии была лишь ваша отвергнутая рукопись...

— О-о! — простонала Аделаида. Затем, величественно выпрямившись, произнесла:
— В последний раз, господин доктор: оставьте этот непринужденный тон! Я смирюсь со своей участью... Да, я смирюсь...

Она отвернулась. В крайнем волнения она барабанила дрожащими пальцами по комоду, словно не могла дождаться, когда доктор Максвальдт наконец уйдет. Но тот, казалось, был уверен в своем праве настаивать.

— Даю вам честное слово, — продолжал он теперь уже без всякой иронии, — всё будет устроено так, что вы останетесь полностью довольны.
Это прозвучало так искренне и твердо, что она снова обратила к нему свое заплаканное лицо.

— Это возможно? — робко спросила она.
— Да, при одном условии!
— Говорите!
Он подошел к ней и с внушающей доверие сердечностью взял ее за руку.

— Всё довольно просто. Мы сейчас же садимся за стол — вы с одной стороны, я с другой — и каждый из нас составит по одному важному документу. Ваш будет гласить: «Настоящим имею честь известить вас о помолвке моей единственной дочери Хелены с господином — дайте же мне договорить! —  с господином доктором Леопольдом Максвальдтом. Аделаида фон Вайсенфельс». Вы отправите это в надежное литографское ателье «Рёммлер и Юлиц». Тот документ, который составлю я, пойдет издателю журнала «Вселенная» и будет выглядеть так: «Глубокоуважаемый господин! За те девятьсот марок, что были любезно присланы мне в качестве почетной награды, я выражаю Вам свою самую искреннюю благодарность. Пользуясь случаем, я с уважением и весьма настоятельно прошу Вас напечатать мой рассказ не под моим настоящим именем, а под благозвучным псевдонимом «Коринна». А также, в целом, прошу, чтобы Вы сохраняли строжайшую тайну относительно моего авторства. Поскольку вскрывали конверты с девизами лично вы сами, в своей квартире, то исполнение моей просьбы не составит для вас никакого труда — ведь даже судьи не знают имен авторов и смогут узнать их только из публикации в новом квартальном номере. С глубоким почтением и прочее». Вот это я и напишу, дорогая госпожа советница! Если пожелаете, я даже отправлю это письмо телеграфом; только прежде я должен иметь в кармане начисто переписанное объявление о помолвке.

Аделаида вздохнула тяжко и глубоко, как тот оруженосец из баллады, когда, вынырнув из бездны, он снова увидел розовый свет.

— Вы думаете?.. — боязливо пробормотала она. — «Коринна»? Псевдоним моих «Песен на берегу» из «Тильзитского Вестника»? Это, несомненно, выход! Действительно, это гарантирует успех. «Круглый стол», да и весь литературный мир столицы знают меня под именем Коринна. К счастью, я сохранила в секрете название своего непремированного рассказа! Господин доктор Максвальдт, у вас благородное, самоотверженное сердце! Вы отказываетесь от славы в пользу литературного соперника, который часто недооценивал вас, отказывал вам даже в капле поэтичности и способности к идеальным чувствам...

— Мадам, видите ли, я врач прежде всего, — сказал доктор и скромно, но в манере человека, заявляющего свои права, обнял за талию белокурую Хелену.
— Ах да, тут еще это ваше условие! — вздохнула советница. — Боже мой, что скажет профессор Шмидтхеннер, мой добрый друг, которому я уже дала самое определенное обещание...
— Бьет девять! — воскликнул Леопольд Максвальдт. — Если мы хотим, чтобы телеграмма ушла еще сегодня утром — а вы согласитесь, что чем раньше, тем лучше...
— Пишите! — сказала советница. — Пишите!

Она вздохнула еще раз. Затем с готовностью пододвинула доктору бумагу и безвольно уселась с другой стороны стола. Хеленхен сияла, как роза.

— Бедный профессор! — пробормотала Аделаида, терзаемая укорами совести, в то время как перо молодого человека стремительно летело по зеленоватой бумаге. — Что ж, у профессора нет жены, но есть вдохновение. Он, безусловно, утешится! – Она взяла ручку. — Так и быть, с Богом!

— Вот и славно. Пишите разборчиво! Максвальдт — через «дт», хорошо? А теперь я предсказываю вам, что очень скоро вся эта история перестанет совершенно вас волновать. Взять хотя бы вчерашний праздник. Разве он не кажется вам чудесным — теперь, когда угроза позора миновала? Ей-богу, я бы дорого дал, чтобы так по-королевски развлечь такую уйму народа! Это, должно быть, божественное ощущение!

И в самом деле — несмотря на все разочарования, вспоминать об этом было приятно! Аделаида почувствовала это к своему радостному удивлению. Впервые в жизни она ощутила веяние духа, что заключен в словах: «Блаженнее давать, нежели принимать». В шестьсот марок обошлась ей эта радость — но она стоила этих денег, поистине, стоила...

«Настоящим имею честь известить...», — написала она твердой рукой и поставила внизу свою большую, благородно украшенную росчерками подпись. Через пару минут и доктор Максвальдт закончил свою пространную депешу.

— И потом, подумайте, — добавил он, продолжая какую-то скрытую мысль, — разве вы на самом деле не увенчаны наградой? Разве для умной, любезной, пусть и не слишком успешной на ниве изящной словесности женщины есть лучший венок, чем счастье её детей? Более славная награда, чем послушный зять? Так вот же, мадам, во мне вы найдете именно такого зятя! Я буду лелеять вас, буду ценить, любить и уважать, пока... пока вы будете хоть немного это заслуживать. А теперь — на почту! Хелена, первый поцелуй!

Жених и невеста обнялись; Аделаида сердечно пожала руку молодому человеку, провела ладонью по лбу сияющей дочери, словно благословляя ее, и лукаво шепнула:

— В самом деле, первый?
— Да! — отозвалась Хелена. — Тайные не в счет!
_