Психология генералитета и отречение Николая II

Один из наиболее тяжелых и противоречивых вопросов отечественной историографии является вопрос о т.н. «заговоре генералов» в феврале-марте 1917 года. Якобы единогласная позиция всего генералитета по поводу отречения Императора Николая II может трактоваться как заговор против власти последнего Государя, но не против всего российского политического строя.

Историки по-разному оценивают участие генералитета в отречении императора. Так А.В. Ганин говорит, что «Алексеев и другие генералы, стоявшие во главе армии (в основном генштабисты), оказались соучастниками антимонархического заговора, приведшего к перевороту» . Другой историк В.Ж. Цветков полностью исключает участие М.В. Алексеева в антимонархическом заговоре. М.В. Оськин в свою очередь говорит, что «вряд ли, что алексеевский отказ был категоричен». Сам же историк абсолютно не отрицает участия А.А. Брусилова и Н.В. Рузского в заговоре. Но замечает при этом достаточно любопытную деталь – ни один из генералов, с которыми и возможном перевороте общались «посланцы Государственной Думы» не доложили о таких поползновениях и разговорах лично Императору. О.Р. Ойрапетов в тоже время солидарен с позицией сторонников участия генералов в заговоре. Он говорит: «Как и в Германии, высший генералитет не понял той роли, которую играет монархия в организации общества. … И поэтому, как только не стало Вильгельма II и Николая II, с разной скоростью исчезли и те, кто не смог понять опасности, которая исходила из подобного рода переворотов, особенно во время великой войны» .

Можно ли в данном случае считать генералитет армии в событиях 1917 года мышлением массы? Рассредоточенность генералов по штабам своих подразделений не отменяла того факта, что у генералов армии в дни революции отметилось единство позиций по отношению к главному  вопросу, который по штабам разослал Наштаверх генерал от инфантерии М.В. Алексеев. Но, чтобы более точно определить суть психологического состояния генералитета, определим хронологические рамки и напомним основные вехи событий февраля-марта 1917 года.

Начало революции 1917 года следует отсчитывать с 23 февраля 1917 года, когда на улицы Петрограда вышли рабочие целого ряда заводов. Уже в первый день в выступлениях участвовали более 100 тыс. человек. Уже с 23 февраля в Ставку стали приходить самые разные донесения о событиях в Петрограде. На следующий день ситуация в Петрограде стала радикализироваться. Начальник Петроградского военного округа генерал С.С. Хабалов уже сообщил, что не способен контролировать массовое скопление людей на улицах столицы. 25 февраля уже о событиях противостояния на улицах Петрограда становится известно Николаю II, который в свою очередь и потребовал от генерала С.С. Хабалова подавить все беспорядки. Получение же панических известий от М.В. Родзянко 26 февраля показало, что ситуация фактически осложняется до всех возможных пределов. Николай II объявляет о том, что заседания Государственной Думы должны быть прекращены с 27 февраля. Но ни председатель совета министров князь Н.Д. Голицын, ни спикер Государственной Думы М.В. Родзянко уже не поддержали данное решение и заседания нижней палаты фактически были продолжены. Формирование органов власти Совета рабочих и солдатских депутатов и Временного комитета Государственной Думы. Фактически эти органы власти, особенно Временный комитет, который в принципе не мог быть создан на основе распущенного органа государственной власти, не обладали никакой юридической и фактической легитимностью. Характерную оценку формированию этих органов дает в своем дневнике Б.В. Никольский за 28 февраля 1917 года: «Все идет к быстрой и полной ликвидации. Правительство №2 собирается в своем Ноевом ковчеге, в министерском павильоне Думы всех бывших и сущих членов правительства №1, каких можно найти. О правительстве №3-й ничего не слышно, хотя по-видимому оно все-таки сговорилось с правительством №2-й… Петроград сейчас беззащитен. Парочка цепеллинов с Рижского фронта – и я вас поздравляю. Все пулеметы израсходованы. Прибывающие части все присоединяются к правительству №2-й. Однако правительство №2-й существует только на бумаге. Гарнизона не существует» . И далее Борис Владимирович за этот день продолжает: «Насколько я понимаю нашего обожаемого [монарха. – В.Ч.], он пойдет на какое угодно соглашение с кем угодно. Чем бы дело не кончилось, ликвидация династии видимо неизбежна» . Обратим внимание, что в представлении Никольского будущее династии было уже под серьезным вопросом уже 28 февраля, что говорит о серьезном накале атмосферы в столице. В.А. Оболенский пишет: «Вокруг Думы еще не видно скопления народа. Главные ворота заперты. Вхожу через боковую дверь и иду в Екатерининский зал… После уличных митингов, криков толпы и выстрелов здесь кажется необыкновенно тихо. Депутаты с расстроенными, испуганными физиономиями ходят взад и вперед по залу и тихо разговаривают… Понемногу кулуары Думы заполняются представителями петербургской радикальной и социалистической интеллигенции. Все почти между собой знакомы. … Все возбуждены, у всех потребность как-то действовать… Но нет точки отправления… Там, на улицах, восставшие солдаты без всякого руководства и бушующие толпы народа, а здесь – снующие, как тени, депутаты и их бесконечно совещающиеся лидеры… Революция никем не возглавляется».

Контролировать ситуацию из Ставки было фактически невозможно. Николай II фактически оказывается изолированным в этой ситуации. Остановившись на станции Дно, не имея возможности пробиться к Царскому Селу, куда он так стремился, он потерял связь с начштабом и фактически оказался лишь в своем личном окружении, в т.ч. и без защиты, не считая личного конвоя. «Кто поймет глубину той трагедии, которую должен был в эту минуту переживать в своей душе считавший себя за час перед тем всемогущим Монарх, лишенный теперь возможности прийти на помощь своей находящейся в смертельной опасности семье?!», - таким вопросом задавался контр-адмирал А.Д. Бубнов . Сам Бубнов не отмечает, что для Николая II было важно сохранить в безопасности свою власть, его мысли более просты, логичны и понятны. Спасение семьи – как наиболее важный повод стремительного возвращения в Петроград, которое он предпринимает. О событиях последующих дней Бубнов, так же как и другие современники, пишет с нескрываемым сожалением. Контр-адмирал пишет: «Отвергнутый страной, покинутый армией, которую он так любил, отчужденный от своей семьи, императора Николай II остался один – не на кого ему было больше опереться, не на что ему было больше надеяться – и он, во имя блага России, отказался от престола» . Отречение 2 марта 1917 года стало итогом событий марта 1917 года.

В это время генералитет ведет себя достаточно странно. Все неожиданно для самого Императора поддерживают акт об отречении как единственную возможность для сохранения страны и престола. Вопрос на протяжении последних 100 лет в историографии пройден уже вдоль и поперек. Наиболее яркие апологеты теории «заговора генералов» утверждают, что во главе данного заговора стоял Наштаверх М.В. Алексеев. Однако, здесь множество вопросов. Во-первых, для организации столь единого с точки зрения поддержки, «фронта» сторонников отречения следует провести достаточно большую подготовительную работу. Как минимум, начальник штаба должен лично переговорить со всеми командующими и желательно лично и без посредников. Во-вторых, нужно предвидеть, как может обернуться отречение на моральном состоянии войск. И здесь встает вопрос: будет ли отречение как единовременный акт, констатирующий передачу престола преемнику, принят в армии благожелательно или же нет? А.И. Деникин отмечал: «Войска были ошеломлены – трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифестов. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание. Так встретили полки 14-й и 15-й дивизий весть об отречении своего императора. И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы». Командир XXVIII корпуса генерал от инфантерии В.А. Слюсаренко написал о моральном состоянии войск в дни переворота: «Известие об этом отречении никакого ликования среди войск не вызвало – наоборот, все затихло, замолчало. Все инстинктивно чувствовали, что произошло что-то необыкновенное, но радоваться ли или печалиться этому не знали. Нечего говорить о том, что уже несколько дней, как штаб армии молчит. Молчим и мы в корпусном штабе. Что можно предпринять в такое время, чтобы образумить всю эту массу людей, поддавшихся стадному гипнозу? Где та сила, на которую можно было бы опереться?!» . Получается, что сам генералитет, как более грамотный контингент военных, должен быть демонстрировать устойчивость своего положения и морального состояния, что он и делал. Но это не значит, что генералы все массово поддерживали отречение и были участниками «заговора».

На протяжении ноября-февраля М.В. Алексеев по состоянию здоровья передал полномочия Наштатверха генерал от кавалерии В.И. Гурко и отправился в Крым. В этой связи и возращение Алексеева из Крыма накануне февральских событий некоторыми историками трактовалась не иначе как попытка Алексеева прибыть в Ставку как раз, чтобы принять участие в заговоре. Возвращение генерала на свой пост, несмотря на то, что многие это считали преждевременным, было связано с подготовкой наступления и составлением плана предстоящих операций на фронте – т.н. «Весеннего наступления».

Стоит обратить внимание на то, что когда деятели «Русской Смуты» уже в эмиграции писали свои воспоминания, они всегда писали на основе своего жизненного пути. Кто-то пытался передать события объективно, кто-то пытался выгородить себя. Но, во всяком случае, все писали их на основе своего опыта и анализа самих себя после долгих лет и скорее всего во время событий не ощущали себя так, как впоследствии преподнесли себя на бумаге для читателя. В контексте рассматриваемого нами вопроса о психологическом состоянии генералитета, следует обратить внимание на то, что никто из участников этих событий из среды генералитета не упоминает о существовании заговора, зато о состоянии шока упоминают абсолютно все. Делая это лирическое отступление, мы обращаем внимание на то, что, если б план «заговора» военных действительно существовал, то с большой долью вероятности определенная часть эмигрантов, и участников событий вспомнила бы об этих подробностях, однако этого не сделал никто, что само по себе показательно.

О событиях в Петрограде в Ставке узнали 27 февраля. На следующий день 28 числа М.В. Алексеев составил и разослал Главнокомандующим фронтам телеграмму, в которой были изложены основные обстоятельства происходивших в Петрограде событий. Главной задачей данной телеграммы все же было напоминание о присяге и преданности Государю и России. Помощь по стабилизации ситуации и сохранение власти – были для генералов в приоритете.  Об обстоятельствах ночи с 1 на 2 марта 1917 года говорит генерал Деникин: «Всю ночь телеграфные провода передавали разговоры, полные жуткого глубокого интереса и решавшие судьбы страны: Рузский с Родзянко и Алексеевым, Ставка с главнокомандующим, Лукомский – с Даниловым. Во всех – ясно сознаваемая неизбежность отречения»

А.И. Лукомский пишет: «Генерал Алексеев поручил мне составить телеграмму главнокомандующим фронтов с подробным изложением всего происходящего в Петрограде, с указанием того, что ставится вопрос об отречении Государя от престола в пользу Наследника Цесаревича с назначением регентом Великого князя Михаила Александровича, и с просьбой, чтобы Главнокомандующие срочно сообщили по последнему вопросу свое мнение» . Ответы на эти телеграммы, единодушные по своему содержанию, и ставятся сторонниками теории «заговора» военных как главный элемент, подтверждающий  само существование заговора. Все они были присланы Николаю II через М.В. Алексеева. Телеграмма от генерала А.А. Брусилова говорила: «… в данную минуту единственный исход, могущий спасти положение и дать возможность дальше бороться с внешним врагом, без чего Россия пропадет, - отказаться от престола в пользу Государя Наследника Цесаревича при регентстве Великого Князя Михаила Александровича». Генерал Эверт писал: «во имя спасения Родины и династии, принять решение, согласованное с заявлением председателя Государственной Думы… как единственно видимо способное прекратить революцию и спасти Россию от ужасов анархии». Великий Князь Николай Николаевич записал: «Осенив себя крестным знамением, передайте ему [Наследнику Цесаревичу. – В.Ч.] – Ваше наследие. Другого выхода нет. Как никогда в жизни, с особо горячей молитвой молю Бога подкрепить и направить Вас». Генерал Сахаров из Ясс телеграфировал: «…рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление  не дало пищи к представлению дальнейших, еще гнуснейших, притязаний». Командующий Императорским Балтийским флотом вице-адмирал А.И. Непенин написал: «Всеподданнейше присоединяюсь к ходатайствам Великого Князя Николая Николаевича и главнокомандующих фронтами о немедленном принятии решения, формулированного председателем Государственной Думы» . Генерал Ю.Н. Данилов написал: «Впервые дерзаю, как верноподданным коленопреклонно умолять Ваше Императорское Величество, для пользы (и т.д.)… отречься от Престола» .  Подполковник В.М. Пронин резюмирует: «Генерал Лукомский, как всегда размеренной, слегка грузной походкой, взволнованный, но сохраняя полное спокойствие и выдержку, молча прошел с только что принятой телеграммой в руке мимо нас и направился к Генералу Алексееву. Отречения Императора от Престола и за сына никто не ожидал» .

Обратим внимание на психологическую особенность процитированных выше телеграмм на Высочайшее Имя. Нам представляется здесь несколько проблем. Во-первых, генералы прекрасно понимали, во всяком случае, М.В. Алексеев точно, что данные телеграммы если и могут повлиять на решение Императора, то косвенно, потому что заключительное слово остается за ним. Стоит обратить внимание, что такие командующие как А.И. Непенин присоединились к мнению большинства во многом потому, что их мнение было ключевым. Основные боевые части находились под их руководством. Во-вторых, генералитет в данном случае, возможно, проявил корпоративную солидарность. Наиболее весомым здесь было мнение Великого Князя Николая Николаевича, имевшим популярность как в войсках, так и в офицерском корпусе. Еще одним возможным мотивом поведения служит неосведомленность обо всех событиях, происходящих в Петрограде. Стоит сказать, что это касалось и Ставки. В-третьих, проблема неожиданного решения самого Императора Николая II о передаче престола не сыну, а младшему брату, отрекаясь и за себя, и за сына. Несмотря на то, что юридически это не соответствовало правовым нормам и Учреждению об Императорской Фамилии (редакции 1906 года), это уже не имело смысла для текущей политической ситуации. Сохранение династии в этот момент было уже моментом индивидуального выбора каждого, в т.ч. и Великого Князя Михаила Александровича. Генералитет оказался в растерянности этим решением. А.И. Деникин пишет, «что и впоследствии в сознании многих лиц высшего командного состава, ставивших на первый план спасение родины, в этом вопросе соображения юридического, партийно-политического и династического характера не играли никакой роли» . Один из наиболее известных российских военных теоретиков генерал Н.Н. Головин фиксирует следующие замечания: «Совершая этот акт [отречение 3 марта. – В.Ч.], Великий Князь Михаил Александрович сообщал акту отречения Императора Николая II за себя и за сына еще большее моральное значение. Отказываясь принять бразды правления страной в столь критические для нее минуты, он вместе с тем отказывался от выполнения долга, составляющего моральную сущность прежней Царской власти, и этим самым колебал в основе веру народных масс в эту власть».

Интересно, что в своих воспоминаниях практически никто не проводил морального осуждения императора Николая II. Возможно, такая постановка вопроса для офицерства была бы излишне тенденциозной. Привыкшие выполнять приказы по долгу присяги, которую они давали лично монарху, определенная ностальгия по событиям ушедших лет, и личное отношение к Николаю II, прежде всего, как к человеку, а не как к императору (это и показательно), сыграли также свою роль в трактовках данных событий в воспоминаниях.

Моральное осуждение февральских событий для офицерства в воспоминаниях – особый вопрос. И он, прежде всего, упирается в вопрос унижения офицерства со стороны солдатской массы, распропагандированной приказом №1 Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, которому подчинились почти все нижние чины армии без промедления. Офицерство в данном случае почти полностью потеряло «бразды правления» над нижними чинами. На страницах воспоминаний военных чинов достаточно часто упоминаются сюжеты, которые пестрят сценами избиения, унижения и убийства офицеров. Однако, офицеры едины в одном – моральное осуждение февральских событий, но не осуждение человеческого и высокоморального поступка Николая II. Для офицерства служение Родине, прежде всего, долг, поэтому понятно, что определенной заменой понятию «Государь» после событий Февраля 1917 года стало понятие «Родина». Интересно также обратить внимание, что почти все генералы в своих воспоминаниях, если они писались по поводу последующих после отречения событий, отношение к Николаю II было почти такое же. Упоминание о бывшем Императоре сопровождается характерным словом «Государь», что тоже весьма любопытно. Возможно устоявшаяся с годами привычка, но вполне вероятно, что и невозможность разделить понятие Император и Государь, в каком бы положении после отречения он не находился.