Фауст и. в. гёте разбор. часть 1

Первая сцена (1-я часть)

В первой сцене мы можем наблюдать, как Фауст, прельстившись знаниями не доживает остаток своей жизни в высокомерии и гордости:

Habe nun, ach! Philosophie,
Juristerei und Medizin,
Und leider auch Theologie
Durchaus studiert, mit heissem Bemuehn.

(Сейчас и далее перевод Холодковского):

Я философию постиг,
Я стал юристом, стал врачом…
Увы, с усердьем и трудом
И в богословье я проник –

В этих строках он явно жалеет больше всего о том, что посредством богословия он постиг учение своего Бога. Эти знаменитые и известные всем строки самым прямым образом говорят сами за себя почему к Фаусту, в его просьбах и молениях, явился не Бог, ну или в крайнем случае ангел, а именно Мефистофель (здесь впервые мы его встречаем под именем “Духа”).Есть и другое доказание того, почему явился именно он, а не обитатель Рая:

O saehst du, voller Mondenschein,
Zum letzten Mal auf meine Kleine,
Den ich so manche Mitternacht
An diesem Pult herangewacht;

О, месяц! Если б в этот час
Ты озарил в последний раз
Меня средь комнаты моей,
Где я познал тоску ночей!

В этом четверостишии мы сразу видим два призыва к “темным силам”.  
Первое – это месяц. Символ ночи под которым даже в таком неформальном примере в виде считалки о “вышедшем месяце из тумана”, мы нахожим отрицательный образ.
Второе – это “тоска ночей”. Стоило бы, конечно, покопаться в биографии автора, чтобы понимать, почему “тоска” и “ночь” для чего вещи совместимые, потому что, например, для того же самого Пушкина, она была желанной вдохновительницей.  С самых первых дней, проведенных за школьной партой, мы наблюдаем в его произведениях величественность в то время, как у Гёте это время для разгула темных сил. Можно сделать предположение ( и скорее всего мы будем правы) в том, что отталкиваясь от средневековой и, в частности, близкой к Германии кельтской культуры, встретив праздник Хеллоуина, т.е. день имеющий языческие корни, дает нам понять, почему “ночь” в “Фаусте” носит мистический характер.

На этом список персонажей, которых мы встречаем в этой сцене не заканчивается. Появляется ученик Фауста - Вагнер, который, как книжный червь,поедает все науки. Он прерывает Фауста от одной из самых важных речей его жизни. Посредством этого “прерывания”, Фауст дает читателю его первые характеристики:

Wenn ihr‘s nicht fluecht, ihr werdet‘s nicht erjagen,
Wenn es nicht aus der Seele brennt,
Und mir urkraeftigem Behagen
Die Herzen voller Hoerer zwingt.
Sitzt ihr nur immer! leimt zusammen,
Baut ein Ragout von anderer Schmaus,
Und blas‘t die kuemmirlichen Flammen
Aus euerem Aschenhaeufchen ’raus!
Bewund‘rung von Kindern und Affen,
Wenn euch darnach der Gaumen steht;

Когда в вас чувства нет, все это труд бесцельный;
Нет, из души должна стремиться речь,
Чтоб прелестью правдивой, неподдельной,
Сердца людские тронуть и увлечь!
А вы? Сидите да кропайте,
С чужих пиров объедки подбирайте – 
И будет пестрый винегрет
Поддельным пламенем согрет.

Далее они вступают в спор в котором, как мне показалось, проявилась одна из пессимистических черт Фауста (если так можно сказать в контексте эпохи), заключающаяся в отказе от “зубрежки” прочитанных книг, но при этом в познавании мира посредством собственного жизненного опыта, хотя это уже чисто сократовская идея и, в некотором роде, философия софистов, которых я не поддерживаю по ряду причин.

И это, увы, не просто слова Фауста, которые можно было бы опровергнуть, зная в какой эмоциональный момент ученик ворвался к нему. Вагнер сам подтверждает данную ему же характеристику:

Und ich, ich bliebe wohl, ich mag es immer sagen,
So immerdar bei Euch und spraeche fort!

А я – хоть навсегда готов бы здесь остаться,
Чтоб только продолжать ученый спор!

Далее, призывы Фауста к “подземному духу” не заканчиваются. Он хочет стать могучим, как божество, и это является наивысшим проявлением гордыни, которые мы встречаем в этих строках:

Die ganze Welt wollt' ich umfassen,
Und voller Entzuecken,
Wie ein Gott, des heiligen Genusses kosten...

Весь мир хотел обнять я, и полный упоенья,
Как Бог, хотел вкусить святого наслажденья –

Он даже обвинял Его, Бога, в отвержении своей же собственной частички, своего дитя, которому даровал душу:

Du hast mich abgewiesen; ein Augenblick,
Und ich bin wieder Mensch, — mein Los ist unergruendlich!

Ты оттолкнул меня; одно мгновенье ока –
И вновь я человек, – безвестен мой удел!

В конце первой сцены мы видим сопротивление Фауста, восхволяющего смерть в своем достаточно длинном монологе, обрести знания, но, прежде всего, счастья в ином мире. Этому, т.е. отказу о самоубийстве, способствуют ангелы, поющие песню о Христе и его необратимом процессе смерти.

апрель 2022