Листая страницы истории жизни... Воспоминания

                НАШ  ДОМ
      Наш дом отличался от других домов посёлка.  В основном, в поселке с поэтичным названием Синицыно, который составлял часть Воленского сельского совета и по странным обстоятельствам  принадлежал  к сельской местности, хотя территории и до него и после относятся к Железнодорожному району города Воронежа, дома были или старинные, приземистые из красного кирпича или маленькие, сделанные на скорую руку, лишь бы было, где жить.  Это потом дома перестраивали, возводили двухэтажные, проводили отопление, газ, удобства. А наш пятистенок так и стоит жилой площадью 7 на 7 с печкой посередине.
     Окна  дома выходят  не на улицу, как в других домах, а в сад. Плодовые деревья окружают его.   На большую грушу перед окном зимой вешали кормушку, туда прилетали и клесты, и снегири, и сойки, и щеглы, и репелы, и, конечно, воробьи и синички. Морозными днями моим любимым занятием было наблюдать в окно за птицами. Весной деревья расцветали, обнадёживая богатым урожаем, а  ближе к осени родители вёдрами раздавали вкусные груши и ранние яблоки  «Белый налив», которых ещё у сельчан не было.
    В новый недостроенный дом мы переехали, когда мне было около 5 лет.
     Мы – это мама, папа, бабуся, младший брат и я.  Первым делом нужен был туалет. Его сделали сразу за домом, стены сплели из прутьев и повесили занавеску вместо двери.  Теперь мне надо было смотреть, чтобы несмышлёный брат  не ходил туда. А он, как на грех,  всё тащил в рот:  мел, уголь, глину.  А однажды проглотил шлак ( имеются ввиду отходы от угля протопившейся печки, их выбрасывали рядом с домом, а после этого случая стали выносить за калитку).  Пришлось родителям немедленно везти Колюшка (так называли братика в детстве)  в больницу,  в город. А город за 25 км, машин тогда в посёлке не было, единственная связь – поезда.  Брат очень сильно плакал, до синевы, но слава Богу -  обошлось.
    Для тог, чтобы положить пол, нужно подсыпать под перерубы  землю.  Набирали её тут же с участка, перед окнами дома. Образовалась огромная  яма, длиной метра три  - четыре, туда ссыпали мусор, выливали помои после мытья посуды. К посуде у нас  было тоже особое отношение: для первого и второго своя тарелка, вилки, ложки. Только ножей не подавали.  Часто на десерт бабушка готовила то мус, то кисель, то гоголь- моголь, то ещё какую вкуснятину.  К такому десерту полагались чайные ложечки...  И вот однажды всё это пропало: ни вилок, ни ложек. Искали, недоумевали, спрашивали у мастеров, у нас, детей. И каким - то чудом заглянули в яму. Вот там – то среди мусора блестели наши вилки, ложки.  Брат поиграл.
    Тяжело дался мне погреб, который вырыли рядом с домом, а потом над ним возник чулан, присоединенный к сенцам, а на месте крыльца  -  большая светлая веранда. Погреб, я, конечно, не копала, а ведра с глиной разносила по участку. Если  учесть, сколько мне было лет, и какая тяжесть ведра с землёй и глиной, то руки тряслись и ноги подгибались. Но раз надо, значит надо.  Я так к порученному относилась всегда. А кто будет помогать?  Бабуся старенькая, брат маленький, отец на работе, маме некогда. А потом училась копать, сажать, полоть, окучивать.
   Участок большой, 25 соток.  Уже посадили вишни, сливы, смородину. Она отделила участок под овощи  от огорода под картофель.  Ведь основным продуктом питания была картошка:  жареная, варёная, тушёная, картофельные котлеты, запеканки,  драники.  Эти  18 соток  распахивали на лошади.  Когда приходило время пахать,  дома царила  колгота.  Надо было  договориться, чтобы  не опоздать,  потом  пахаря  угощали, и пока он выпивал и обедал, лошадь  стояла  во дворе, и можно было подойти,  дать морковку или даже потрогать.  Сажать картошку приглашали мамину сестру и кого- то из соседей. Разбрасывать  клубни  под  соху  надо  умело  и  быстро,  потому что лошадь одна,  а огород не только у нас. 
      За маминой сестрой, моей крёстной посылали меня (телефонов тогда не было).  Мама Мотя жила довольно далеко на улице Логовая, это не меньше километра,  а, наверное, чуть- чуть побольше. Улица пересекалась двумя логами. До первого доходила быстро. А взбираться на второй уже было тяжело. Мама Мотя никогда ни в чем не отказывала.  Она, как старшая сестра, часто одалживала  деньги, в трудную минуту всегда спешила на помощь. У отца был горячий характер, несколько раз слышала, как он пытался её выпроводить, а эта маленькая женщина с твёрдой настойчивостью говорила: « Я не к тебе пришла, а к сестре», - и никогда на него не обижалась.  Потом как ни в чем не бывало вместе сидели за столом.  Все мы её любили, и папа тоже.
     Ранним утром трава  и стебли прошлогодней полыни  покрыты изморозью, но вот начинает припекать солнце, иней постепенно тает и от земли исходит особый пар, который бывает только весной, когда она, отдохнувшая за зиму, оживает после зимней спячки…
     Идёт время, и дом преображается: наконец- то положили полы. Струганые доски плотно подходят друг к другу. А когда появился первый настил, мой младший братик не мог сдержать своей радости. Он лег на эти доски, прижался к ним щекой и умильно улыбаясь, гладил.
И вдруг беда.  Начали один за другим гореть дома. Поджигатель разбивал стекло, бросал бутылку с горючей смесью и дом загорался. Конечно, все были напуганы. Родители заказали толстые, деревянные ставни, которые мы вставляли на ночь, запирая их на засов. На дверях тоже появились крепкие задвижки. Это лето было очень тревожным. Потом поджигателя поймали, судили, и страх постепенно улетучился.
   Наш дом всегда охраняли собаки. Они были разных пород.  И дворовые, и охотничьи. Перечислю тех, которых помню: рыжеватый, лохматый, сердитый и охочий до соседских кур Амур; большой поджарый преданный Орел, у которого были глаза разного цвета (папа говорил, что это порода такая:  орлекино);  красивый русский спаниель Лайма; большую часть времени она жила дома, но всё равно согрешила и принесла нам сына Пегаса, который был очень привязан ко мне и сопровождал даже на свидания с будущим мужем. Был построен вольер для гончаков: Грома и Гая. Гай был пегим, а Гром тёмно – белым.
    Однажды отцу подарили прекрасного добермана чистых кровей, с очень хорошей родословной. Наша радость от приобретения замечательного кобеля завершилась трагически.  Под Новый год приехали гости, папин сослуживец с женой и дочерью. Было приготовлено много мясных блюд:  закуски, горячее (холодец, котлеты, буженина). Образовалось множество мясных костей, которых отдали Рою, пусть побалуется. Кто же знал, что многие из этих костей ему нельзя было давать, и они у него колом станут в прямом смысле этого слова. Он мученически умирал  ночью под Новый год. Мы плакали, но  ничего не могли сделать. Ветеринара на всю округу не было. А когда под утро кого- то нашли, было поздно.
   А потом поставлять собак стала моя дочь, которая  уже училась в сельско- хозяйственном институте на ветеринарного врача.  Как - то в марте она нашла небольшую беспризорную собаку и назвала её Мартик.  Искупала, откормила и отправила  деду. Тот поправил имя на Марсик и оставил жить в своём доме.
Время от времени в доме появлялись кошки, но как только они начинали гадить, куда- то исчезали. Я любила после купания выбирать у них блох, а новых котов называла по имени тех, кто за мной ухаживал. Так некоторое время у нас жили коты Боря,  Юрик, … А все кошки были Мусями. Одна из них, оставшаяся от папы (ему её в дом принёс брат) до сих пор живёт со мной в Старом Осколе. Это мудрая, хитрая, осторожная, неласковая трёхцветка. Муся много пережила, пока жила с собаками. Она кастрирована, с перерезанными связками, чтобы не орала, но  всё равно ухитряется кричать утробным голосом, особенно под утро. Муся никогда не садится на колени и ни разу не купалась, по крайней мере, мне не даётся. Что иногда позволяет, так это себя чесать, и то, не открывая живота. Она перестала доверять людям. Но вернёмся к нашему дому.
      Вот уже поштукатурены и побелены стены внутри и на окнах появились занавески. Чтобы справиться с тяжёлой работой приглашали поселковую женщину тётю Маришу,  которая жила на нашей улице ближе к лесу. Крупная женщина, одна растившая сына,  она за денежку помогала  мазать, белить, стирать. Изнурительный труд и постоянные нехватки плохо отразились на здоровье мамы. А тут ещё осенью в мороз ей срочно надо было окапывать сливы. Заболела, ангина дала осложнение на сердце. Лечилась. А потом ездила в санаторий в Крым, в Ливадию.
      За путёвкой папа отправился в Рождественскую Хаву  на перекладных, и на это ушёл целый день. А была зима, мороз, метель, еле дождались его.  Мама дальше Воронежа нигде не была.  Поэтому волновалась, опасалась.  Ехать было не за что и не в чем. Мамин брат, Петр Андреевич, мой крёстный,  работал на железной дороге бригадиром ревизоров, купил билет. На время одолжила сапоги и пальто дяди  Колина дочь Люба, мама Мотя дала новый пуховой платок, а платья и туфли  были. Вот так и поехала моя мама восстанавливать здоровье в Ливадийский  дворец, где когда  - то останавливались цари.
     А мы с братом заболели корью. Температура  под сорок.  Папа на работе,  а бабушка с нами управлялась. В холодное время выручала печка.
Мы каждый день с нетерпением ждали весточки от мамы. И она за короткий срок успела прислать нам по открытке, письмо и фотографию. Такая красивая в одном платье стоит в аллее из лаврового листа.  И открытка,  и фото хранятся у меня.
    Но вот мы дождались нашу маму. До сих пор ощущаю её прохладную  руку, повыше локтя, к которой прижалась своей горячей головой.  Она держала на руках  брата  и была совершенно счастлива, что вернулась домой.  Мама  привезла крымские растения в горшочках, потом мы много лет не покупали лавровый лист, кустики  росли  у нас на подоконнике;  именные тарелочки мне и брату; разные бусы из ракушек и прочие безделушки. Она с удовольствием рассказывала, как всем понравились наши рисунки, которые мы ей послали, как подружилась с соседкой по комнате, приехавшей из Киева. В общем, это было событие.
    Папа в отсутствии мамы её ревновал и уже к весне тоже отправился на курорт в Пятигорск. Также присылал открытки и привёз две именные чашечки для меня и брата. Кажется, они и сейчас целы. А ещё целый пакет фотографий  экскурсий по Кавказу. Долго потом отсыпался после своего курорта.
   Когда была в третьем классе, провели радио, и стало возможным слушать интересные радиоспектакли,  концерты, новости, «Пионерскую зорьку».  А потом провели электричество, протянули провода поверх побелки и штукатурки, и в каждой комнате появилось по электрической лампочке. А до этого семья собиралась под абажуром керосиновой лампы. Абажур делался из тетрадного листка, и, когда он обгорал, изготовляли новый. Отец любил прикуривать от лампы. Под таким абажуром  мама писала  планы и проверяла тетради, а ещё вечерами читали вслух  красивые романы:  «Хождение по мукам» Алексея Толстого, «Угрюм – река» Шишкова.
     Нередко в дом приглашали соседских детей, сажали за стол и мы вместе обедали: куриный суп, котлеты, какао, поровну  делили шоколадные конфеты, а потом они оставались играть с нами во дворе, так как за калитку нам выходить не разрешалось.
   Маме надоело подмазывать и подбеливать дом. Она хотела это делать с папой, а тот всё откладывал, то работа, то рыбалка, то охота.  После осенней охоты уже холодно, морозы начинались.  И приходилось разогревать воду, чтобы размораживать глину, а потом месить руками и замазывать дыры.  А пока белить, становилось совсем холодно… Вот  иногда и оставался наш дом в зиму пятнистым. Стыдно от людей. И тогда решили его обить и покрасить.    Помню, провезли доски на лицевую сторону, а на заднюю  стенку коридора хороших досок не хватило, обивали  маленькими досточками,  из – под них сейчас труха сыплется.  До сих пор дом обит и покрашен в голубой цвет.    Раньше и заборчик голубым был, а теперь современный забор, за которым не виден палисадник.
   Целым приключением стало обнаружение  того, что сгнили ведущие венцы, и их срочно надо было менять. Я тогда была уже в пору юности.  Наняли местных мастеров,  а я у них - в подмастерьях. Подавала скобы, гвозди, шкурила брёвна и помогала их катать. Мама тогда впервые растерялась, не веря, что всё возможно исправить. Трудное было лето, не помню, какой год.
      Пришлось выслушать весь мат и весь ор отца, когда он подбивал потолок в чуланах, а я держала каждую доску.
 Соседей развлекал отцов мопед. Он купил его с какой- то премии, чтобы ездить на рыбалку и хотел прямо на нём из города доехать до дома. Ну не тут – то было. Не хотел он ехать к нам. По дороге  поломался, и пришлось отцу волоком  тащить его до нашего дома. Сколько помню, он его постоянно чинил. Проедет один круг по Школьной и Песчаной, мопед потарахтит – потарахтит и снова замолкает. И так бессчетное количество раз. Чем не развлечение для неработающих соседей. Видимо, мопед не ко двору пришёлся.
     Дом, наш дом!  Как хотелось, чтобы в нём было уютно и красиво.  У  нас уже был диван, этажерка,  два квадратных деревянных стола принесли из Тресвятского,  купили телевизор, а когда появилась стиральная машина «Волга»,  брат  шутил: «Вот у нас машина «Волга»  есть». 
Дом был рядом со школой и проверяющих, обычно, приводили обедать к нам, иногда даже ночевать оставляли.
     Очень хотелось, как- то всё преобразить.  Как только поступила на работу, уговорила мебель в кредит купить. Ездили, искали. И вот в районе  кинотеатра  «Луч»  увидели  то,  что понравилось.  Да,  столько мебели, пожалуй,  редко у кого было. Это две деревянные кровати с прикроватными тумбочками,  трёхстворчатый шкаф, сервант, книжный шкаф, трельяж, комод, банкетка, обеденный раскладной стол, четыре стула и софа. Об этом можно только мечтать. Оформляли до вечера. Конечно, в этот день нам в Синицыно никто не повёз. А на следующий день я отпросилась с работы, папа был во вторую смену, ему пришлось сразу ехать на завод, а я с грузчиками привезла мебель.  Вот это была радость. Не чувствуя тяжести, двигала кровати  и  шкафы.  Когда мама пришла из школы, всё стояло по своим местам. До сих пор удивляюсь, как мне это удалось. 
        Спилили старые яблони на школьном участке, окно кухни и комнаты  как раз выходило на них. На этом месте начали строить учительский дом. Школа стала средней, и требовались новые учителя. А в наших окнах замаячил серый скошенный забор….
  Когда я была на втором курсе института, мы из дома в последний путь проводили бабушку, папину маму.  Её парализовало в 60 лет, она наклонилась завязать шнурочки на ботиночках у брата и упала. Полгода мама ухаживала за ней, пока не стало лучше, она поднялась, но уже хлопотать по хозяйству не могла. Только если посуду помыть, телевизор посмотреть или разговор поддержать, речь к ней потом вернулась.
Другая бабушка, Матрёна,  мамина мама, иногда гостила у нас, но недолго. Она была старенькая и слепая. Брату Коле никак не нравилась.  Маленькие дети, как я заметила, недолюбливают  стариков. Он мог подойти, ущипнуть или что- нибудь бросить в неё.  Немного погостевав, уехала к другим, вернее её отвезли,  а потом и вовсе умерла.
  Когда брату пришла  пора  идти в Армию, в доме устроили проводы.  Были его друзья, звучали песни под гитару и баян.  Наш дом слышал много музыки, так как Коля  учился сначала частным образом, а потом окончил музыкальную школу.
    А ещё наш дом слышал голоса птиц, отец был человеком неординарным и в одно прекрасное время взялся разводить птиц, он их покупал, ловил зимой прямо на огороде перед окнами школы. Помню, мне почему- то всегда было стыдно. Сажал этих птичек в клетки, а клетки развешивал по окнам. Бывало, на одном окне по шесть клеток висело: щеглы, репелы, канарейки.  Утро начиналось со щебетания и пения птиц. Они ели  семечки, конопляные зёрна, которые отец привозил с рынка (и никто ни о какой марихуане не мыслил), шелуха летела во все стороны, потом они купались, брызгая на стёкла окон. Нам было велено каждый день чистить клетки, а так как мы с братом иногда забывали, бабушка, чтобы не ругался отец, нас выручала. Лет пять продолжалась это катавасия, пока он не стал разводить уток. Нет, не домашних уток для мяса, а кряковых, для охоты. Чтобы они во время охоты крякали, подзывая других. Купил селезня и двух уток, а потом от них  другие пошли, почти стая образовалась. Сначала для их купания ставили корыто с водой, потом вырыли перед самым домом ямку, наполнили водой, да разве им этого хватит. Начали наши утки улетать на большие лужи, образовывающиеся в посёлке после дождей. Стали этим уткам крылья подрезать, чтобы далеко не смогли улететь. А они всё равно со двора рвутся. Перелетят через заборчик и дальше по над землёй. Летят, кричат, а высоко подняться не могут. Вот и ищем мы по посёлку папиных уток, а то приедет с работы, и скандал будет. Увещевать или убеждать его было бесполезно.  Нам подросткам  это очень не нравилось. Хотелось, чтобы  всё было как у всех. А тут, ну прямо людям на смех, а нам на переживания.
Вот такое птичье пение в музыкальном сопровождении…
   Наш музыкант из армии в дом вернулся  совсем другим человеком: возмужавшим, интеллигентным, с каким- то особенным лоском. Служба у него проходила в Венгрии, в ансамбле Южной группы войск, что,безусловно, наложило свой отпечаток. 
   В доме стали собираться наши друзья, мы взрослели, родители старели. Но по – прежнему  любили отмечать свои юбилеи, в чем мы им всегда помогали.
  На  юбилеи папы приезжали из Воронежа сослуживцы и начальники. В комнатах сдвигали мебель, расставляли  и накрывали столы. Хорошо могли готовить и мама, и бабушка.  Папа сам прокручивал на мясорубке мясо для котлет, тёр хрен, разделывал селёдку и составлял для неё особый соус с горчицей. Много было чего вкусного. Но особенно гости хвалили грибы, картошку, солёные огурчики и квашеную капусту, которую он сам мелко- мелко шинковал. Поднимали тосты за папу, хвалили его, а я не понимала: и за что можно хвалить такого странного человека.
      К маме приходили её коллеги - учителя Синицынской школы и немногочисленные родственники: как правило, брат Пётр Андреевич и сестра Матрёна Андреевна, и то не всегда.  Также произносили тосты,  дарили подарки: так были подарены радиола,  столовый набор  ложек, вилок и ножей и что- то ещё для дома.
     Стали наведываться в дом женихи, да всё не те, не по судьбе. И вот остался один залётный. Не собиралась я за него замуж, да уж больно маме моей и крёстной хотелось меня замуж выдать, да и годы брали своё. Приехал, подали заявление, отметили свадьбу. Книжным шкафом перегородили вход к родителям в спальню, устроились в зале, а брат спал в прихожей на софе. Но не могли ужиться под одной крышей отец с зятем, который то пил, то скандалил. Не мог он простить и понять, как его Анечка терпит пьяные бредни и полную безответственность мужа.
    А время идёт вперёд. Папа,  будучи на пенсии, своими руками во дворе построил летний домик. Потом этот домик  не раз становился на лето маленькой дачей для семьи брата. Жена Надя умела почти из ничего создать уют так, что все мы любили там бывать. Наконец,  в дом родителям провели телефон и мы, живущие на расстоянии, получили возможность общаться с ними, уже немолодыми людьми. Мама долго советовалась, проводить ли телефон, ведь это лишние деньги, а их нет, как нет. Она как- то с пенсии ухитрялась нам хоть чем - то помочь. Грянула перестройка, сожравшая последние  копейки, которые откладывали. И вот не смогли мы помочь родителям провести газ, который тянули по посёлку. Думаю, маму это подкосило.
    Умирали они в своём доме. Сначала не стало мамы. Рак четвёртой степени. Мы с папой были дома. Декабрь 2002 года.  Я приехала под зимнего Николу. Мама успокоилась, но боли усилились, и я поехала добывать обезболивающие в Новую Усмань. Она мало продержалась, до 28 декабря.  И опять, как во время похорон бабушки, жгучий мороз, а на следующий день  оттепель с дождем.
    Мы с папой ночуем без мамы, вдвоем. Перекладываем вещи, смотрим фотографии. Два года назад у него был инсульт, он лежал в нашей Старооскольской больнице. А я была рядом  с ним, помогая выжить.  Много молилась и о маме, и о папе. Старалась исповедать и причастить. Мама соглашалась, с отцом было сложнее.  Вымаливала…  потом   крестик  надел, а после первого причащения ему стало легче.
 Поднялся,  мог и картошку почистить, и носки постирать. Но одного его оставлять нельзя. Завтра приедут брат с женой, а я отправлюсь домой. Ведь завтра Новый год. И под замком мой муж. Так и будем мы по очереди приезжать к отцу: брат из Воронежа, а я из другой области. Приготовлю, соберу вещи и везу их стирать к себе домой. Так  как сделать это в Синицыно,  нет ни условий, ни времени.  Иногда нас сменяет моя дочь, она выросла,  получила диплом. Но работа связана с дальними командировками.
   Летом мы с ней строим планы по поводу родительского дома и участка. Если  его поделить, то будет место для организации авторемонтной мастерской  племяннику. Пытаюсь поговорить с братом, но поддержки не чувствую. У племянника вырисовывается проблема с наркотиками, и дед не очень хочет, чтобы он приезжал. Но мы находим с ним общий язык,  он даже помогает мне сделать косметический ремонт, деньги на краску и обои выделил дед.
     Дочь вызвалась за свои деньги провести в дом водопровод. Прошу мужа двоюродной сестры.  Делают бесконтрольно, так как мы вынуждены ездить туда- сюда. Но вода проведена. Можно не носить её из колонки, можно поливать помидоры, огурцы, цветы. Пришел брат с друзьями, которые изрекли, что могли бы сделать лучше и дешевле. Да что теперь рассуждать. Главное в доме есть вода.
     Отец пережил маму на пять лет. Когда ему стало совсем плохо,  переехал к нам в Старый Оскол. Ох и потерпел он от мужа моего разных издевательств. Я поменяла место работы, чтобы быть рядом и на чеку.  Комнату, где лежал отец, закрывала на ключ, и время от времени выпроваживала своего драгоценного на дачу.  Не раз приходилось вызывать полицию. Так однажды свой день рождения ему пришлось провести в «обезьяннике». С каждым днём отцу становилось всё хуже. Он беспрестанно звал меня, чтобы облегчить страдания. Но против немощи и старости нет лекарства.
      В ночь приходилось вставать к нему раз 10-20.  Как я жалею теперь, что не выспросила и не записала сведения о родственниках.  Сил и у него, и у меня становилось всё меньше. Я уже не могла его дотаскивать до ванны, а он, если вдруг падал, когда пересаживала, перестилая постель, не мог подняться. Страшно осознавать, что  ничем не можешь помочь родному тебе человеку, и что жизнь приходит к своему логическому завершению.
    Отец знал, где его похоронят, видел памятник для  матери, жены и себя. Договорились, в чем похоронить. Исповедался, причастился. А умереть хотел дома.  Четвёртого апреля ему исполнилось 89 лет. Вечером девятого мая брат с другом отвезли его в родной дом в Синицыно, в это время там жила моя дочь.  Я должна была приехать 14 мая, так как в школе была срочная работа. А  13 мая во второй половине дня папы не стало. Было тепло, цвела сирень, пели птички. Отпевали покойника дома. Гроб поставили под куст сирени. Поминали на веранде.  Безысходной тоски не было. Когда все разошлись, мы с дочерью ощущали чувство светлой грусти, как будто он и не покидал нас. Я и сейчас незримо ощущаю его присутствие.
  А потом началась эпопея с разделом имущества.  Жена брата упорно настаивала на продаже дома,  дочь была категорически против, а мне нельзя было поссориться ни с кем. Вызывали оценщиков.  Пришлось подарить дочери свою долю, а ей выкупить у брата его долю. Так она стала хозяйкой родительского дома в Синицыно. 
    Время диктует свои правила. На большой территории растёт зелёная травка, проложены дорожки, в летнем домике живут собаки дочери, она всю жизнь мечтала о собаках. Только вот в доме ничего пока не изменилось. С двух сторон от родительского дома растут две огромные ели (когда- то родители посадили совсем маленькие саженцы), а уже потом пересадили на то место, где они растут теперь. Одна высокая, стройная,  другая широкая, приземистая.  Как символы родительского дома, они охраняют его покой.