Хрустальный шлем Протея. гл. 4

4. Багира


Если велосипедист рассчитывал удивить комиссара своим исчезновением, то этого не случилось. Конфеткин уже понимал, что он попал в некий запредельный мир, в котором действуют свои законы – отличные от тех, к которым он привык на Земле.

Так вот, он приблизился к велосипеду, откинул крышку корзины, что стояла на багажнике, и из неё высунулась чёрная усатая мордочка кошки с большими зелёными очами. Шерстка у неё была гладкой и блестящей – так и хотелось погладить её рукой. Кошка лениво потянулась, подобралась и с грациозным изяществом выпрыгнула из корзины. Какое-то время она сидела на земле – неподвижная, словно изваяние – потом величаво поднялась на лапы и царственной походкой двинулась вглубь развалин.

Конфеткин последовал за ней.

Кошка шествовала с важным независимым видом куда-то вглубь старых каменных лабиринтов, пока не вышла на площадь.

На площади стояло сооружение, навевающие ассоциации с древним римским амфитеатром, и кошка чинною поступью вошла в открытые ворота. Конфеткин продолжал двигаться за ней.

Чёрная красавица прошла по багряной ковровой дорожке между идущими вниз уступами сидений, на которых сидели зрители, и вышла на арену. Комиссар уселся на свободное место и стал наблюдать.

На арене стоял какой-то губастый мужчина с приплюснутым носом и жидкой бородёнкой. Он был в чалме и в белой ризе, вроде тех, в которые так любят обряжаться индийские брамины, и на его лбу была начертана белая тилака . Рядом с ним стояла женщина в пурпурном платье с багряным покрывалом на голове. На её лбу сиял золотой обруч тончайшей филигранной работы, с которого свисали золотые же бусинки и звёздочки, а шею украшало драгоценное ожерелье. Лицо у неё было довольно красивое, брови и ресницы подведены чёрный краской, и вокруг глаз наложен тёмный макияж. Неподалёку от этой пары возвышался бронзовый столп в античном римском стиле с круглым навершием.   

Кошка выступила на арену, и при её появлении публика поднялась с мест и принялась кричать:

– Велика Багира Небесная! Велика Багира Небесная!

Под восклицания возбужденной толпы кошка проследовала к столпу и ловко запрыгнула на него. Она уселась на задние лапы и замерла, словно изваяние.

Человек в белом одеянии воздел длань вверх.

Публика смолкла.

На арену пестрой цепочкой выбежали люди в шутовских нарядах. Взявшись за руки, они стали огибать чёрную кошку, сидящую на столпе, и мужчину с женщиной. Образовав живописное кольцо, арлекины принялись кружить вокруг кошки и колдовской пары.

Чародей в белом одеянии воздел длани к хмурым небесам и выкрикнул гортанным голосом:

– Алубала Алабу!

Арлекины попадали на землю, словно сраженные стрелами.

С низких сизых небес послышалась тягучая заунывная музыка.

Чародей поднял открытые ладони на уровень груди и его ноги стали медленно отрываться от земли. Музыка стихла. Публика затаила дыхание. Чародей левитировал. Он парил над чашей Колизея, и его одеяния трепетали, словно крылья птицы. Вот он взлетел под самые тучи, простёр руку в серое поднебесье, в небе громыхнуло, сверкнула молния, и в его руке оказался огненный трезубец.

Чародей метнул трезубец вниз.

Трезубец вонзился в землю, и из-под его зубцов брызнул фонтан воды. Вода стала растекаться по арене, окрашиваясь в тона запекшейся крови, и вскоре покрыла лежавших на земле арлекинов. Вот она уже достигла бортиков арены, так что над поверхностью воды остались лишь чёрная кошка на круглом навершии столпа и женщина, стоявшая по грудь в багровых волнах. 

Чародей спустился с небес и принялся расхаживать по водным хлябям, затем подошёл к рукояти торчавшего из воды трезубца и выдернул его из земли. Вода стала поглощаться ареной цирка.

Как только вода схлынула, колдун поднял трезубец и метнул его ввысь.

Трезубец блеснул в воздухе, превратился в огнедышащего дракона, полетел над стадионом и скрылся в мутном мареве туч.

Чародей подошел к лежавшим на арене бездыханным арлекинам, воздел над ними руки и пророкотал:

– Алубала Алабу!

Арлекины зашевелились и, пошатываясь, словно пьяные, стали подниматься на ноги.

На другой конец арены выбежали гладиаторы – одни в алых доспехах, а другие в белых. Вооружённые короткими мечами и копьями, они устремились друг на друга, и тут перед глазами Конфеткина всё поплыло, перед ним появилась серая рябь, вроде той, которая возникает во время кинофильмов при рвущейся пленке, и Колизей исчез.

Комиссар Конфеткин погрузился в чёрный омут небытия.

Неожиданно он вынырнул из него и обнаружил себя стоящим на пустынной мостовой, с охровой торбой, свисавшей с его плеча на длинных лямках. Мостовая шла под уклон, и Конфеткин двинулся по ней. Но едва он сделал первый шаг, как из-под его пяты раздался слабый стон. Он остановился. Ему почудилось, что он наступил на какое-то живое существо.

Постояв в нерешительности, Конфеткин сделал ещё шаг, другой… и – удивительное дело! – при каждом его шаге камни жалобно стонали. 

Он остановился. 

– Кто вы? – вопросил он в сердце своём.

– Люди, – ответил ему некий камень. – И нами устлана эта дорога.

– И куда же она ведёт?

– В никуда.

– Но как же вы превратились в камни, если вы люди?

– О, да! Да! – ответил ему один из булыжников с тяжелым вздохом. – Мы тоже были некогда людьми – такими же, как и ты. И мы тоже были молоды и красивы, и в нас бурлила жизнь, и кипели надежды на счастливую жизнь, и мы строили грандиозные планы на будущее, и оно казалось нам светлым и радостным. Некоторые из нас были даже талантливы. Иные были известными общественными деятелями, иные учеными, поэтами, актерами. Немало среди нас чиновников и простых работяг. И все мы гордились собой, и каждый из нас шёл по жизни своим особым путём, так, как сам того желал, и считал себя кузнецом своего счастья. Но постепенно мы погрязли в рутине повседневной жизни, сердца наши ожесточились, окаменели и погрузились во тьму. И тогда мы попали сюда. И теперь ты ступаешь по нашим окостеневшим сердцам. И нет у нас больше надежды на то, что над нами воссияет свет Любви и просветит наши сердца. Мы на веки вечные обречены лежать бездыханными брусками во лживом мраке этого мира.

Из ближайшей подворотни вынырнул какой-то тип маргинальной наружности и окликнул комиссара:

– Эй, братуха! У тебя закурить не найдётся?

Это был щуплый, неряшливо одетый человечек с испитой прыщеватой физиономией. На нём были ободранные джинсы с распахнутой настежь ширинкой и соломенная ковбойская шляпа, уже изрядно потрепанная и, вполне возможно, найденная им в каком-нибудь мусорном баке. На шее болтался узкий грязно-коричневый галстук – похоже, не так давно им вытирали сапоги.   

Он направился к Конфеткину, расхлябанно вихляя бедрами, как это обыкновенно проделывают некоторые урки, желая придать себе побольше весу. 

– Я не курю, – ответил ему Конфеткин.

– Что, здоровье бережешь?

Реплика была прогнозируемой, и Конфеткин не стал отвечать.

– И правильно делаешь, – сказал приблатненный. – Здоровье надо беречь.

Он протянул Конфеткину руку:

– Бизон. Слыхал о таком?

Комиссар сделал вид, что не заметил протянутой ему руки.

– Что-то не приходилось.

– Да ты чо? – изумился Бизон. – Меня же тут все знают. Ты чо, залетный?

– Вроде того.

– Я так и подумал. А я тут центровой. Ты понял? Я держу в своих руках весь центр.

Бизон кичливо подбоченился, вывернув вперед пятку правой ноги.

– Я контролирую весь этот район. Сечешь? Весь трафик – то есть, я хочу сказать, вся воровская шняга, идёт через меня. Без моего разрешения тут и лягушка не квакнет. Коля Котлета, Масяня, Лео, Беляш, Матрос, Лёня Космос – слыхал о таких?

– Нет.

– Ну, так вот, это моя бригада.

Гордыня так лезла из него, как дерьмо из унитаза.

– Так что держись меня, брателла, – покровительственным тоном продолжал Бизон. – Если у тебя возникнут какие-то проблемы – ты только маякни мне, и всё будет тип-топ. Я мигом улажу всё твои дела. Ты понял? 

– Замётано, – сказал Конфеткин. –  Ну, бывай.

Он двинулся вниз по мостовой, но Бизон увязался за ним. Конфеткин вполуха слушал его хвастливый трёп:

– Тромбон, Бидон, Димон и прочие чуваки пытались тут на нас наехать, права нам свои качать – так мы их так отмудохали…

Булыжники под его ногами больше не стонали.

Не прошли они и сотни метров, как из другой подворотни вышел ещё какой-то тип. Он был в отутюженном костюме мышиного цвета, в сером галстуке и в чёрных тупорылых ботинках. Его пиджак, едва ли не до самого пупа, был увешан всевозможными орденами и медалями. Он сурово хмурил кустистые брови.

– Здравствуйте, товарищи, – произнёс он глубоким, хорошо поставленным голосом. – Как жизнь, настроение?

– Кто это? – спросил у Бизона Конфеткин.

– Президент.

– Правильной дорогой идёте, товарищи, – произнёс президент, простирая руку вдоль улицы.

Он зашагал рядом с ними.

– Экономика должна быть экономной! – увесисто произнёс президент.

Потом опробовал ещё несколько слоганов:

– Ускорение, гласность, плюрализм мнений!

Теперь их было уже трое.

– А хочешь, – доверительно понизив голос, предложил Бизон Конфеткину. – Я подгоню тебе шикарную тёлку. В постели она творит настоящие чудеса!

Вскоре к ним присоединился ещё один деятель.

Этот был в чёрной поповской рясе, с большим крестом на не в меру разжиревшем брюхе и с чёрной окладистой бородой. Лицо у него было весёлое, озорное – похоже, он уже успел хорошенько причаститься. Маленькие востренькие глазки служителя культа плутовато бегали по сторонам. Ему не хватало только кадила в руке.

Он начал проповедовать.   

– Постится надо строго по церковным канонам, – поп поднял палец вверх. – А иначе – попадете в ад…

– Светлое будущее на горизонте, – заметил президент. – И я вам прямо скажу, товарищи: через двадцать лет мы построим коммунизм, и я покажу вам последнего попа по телевизору.

Лицо пастыря расплылось в медоточивой улыбке – по всей видимости, на него снизошла благодать: 

– Вы – воины христовы! – забасил он. – И каждое воскресенье, как штык, должны быть на службе. А иначе вы не христиане, а говно…

– Слышь, братуха, меня короновали в Тамбове, на воровском сходняке, – крутил свою пластинку Бизон.

– И если ты служишь своему отечеству, – гудел поп, – то все дела должен вершить во славу божью. И без молитвы пакет градов не заряжать! Каждую эту сигару засовываешь, – поп отвел ладонь правой руки за свое плечо, с веселой рожицей изображая, как он заталкивает снаряд в орудие залпового огня, и – «господи помилуй, господи помилуй, господи помилуй…» и потом – поп размашисто перекрестился: «ухх… фьююють! –  он присвистнул с улыбочкой записного идиота и прочертил в воздухе траекторию вылетевшего из жерла РСЗО  смертоносного снаряда. – Полетела, во славу божию, на Львов, Одессу, или Херсон!

Затем к ним присоединился ещё один безумец. По всей видимости, он считал себя большим мудрецом.

Если судить по его наружности, то он, скорее всего, являлся последователем Диогена Синопского, или кого-то в этом роде, ибо одет был без изысков: в простецкие домашние шлепанцы, в пузырящиеся на коленях трикотажные штаны, и в видавшие и лучшие времена грязную серую майку.

Едва они приблизились к нему, как он начал вещать:

– Наш мир – это иллюзия, его не существует. Эта дорога – сон, иллюзия, мираж. И вы – тоже иллюзия. Вас тоже не существует. Бог, деньги, женщины, власть, мирская слава – всё это иллюзия, майя. Мы живем с вами в матрице, это же так просто, но вам не понять. Я прожил миллионы лет. Я был на Марсе и на Венере, на Луне и в созвездии Гончих псов, в Туманности Андромеды и в Атлантиде. Я имел китаянок и негритянок, лесбиянок и инопланетянок – это же так просто, но вам не понять. Я разный, я ношу в себе миллионы сущностей. Я был ливанским кедром, я был тигром, кошкой, Иваном Грозным и Малютой Скуратовым, Джоном Ленноном и царицей Нефертити. И я сам даже не знаю, кто из меня выглянет в следующий момент: Диоген Сицилийский, Ганнибал, Пугачев, или Суворов? Я жил на Брюссельских островах и во дворце царицы Нефертити, я был планктоном и динозавром, Навуходоносором и Цицероном, царицей Савской и Александром Македонским, нильским крокодилом и священным скарабеем – это же так просто, но вам не понять… 

– Нас сорок лет обманывали! – с горечью произнёс президент. – Нас сорок лет водили за нос! Но… зачем же вы так с нами, а?  Ведь мы же свои, буржуинские! 

В сизой дымке, стелившейся над землей, стали прорисовываться очертания кирпичного забора с распахнутыми воротами. За ним возвышалось какое-то помпезное сооружение, и по мере их приближения к нему у Конфеткина становилось всё тягостнее и всё гаже на душе.   


Продолжение следует