двенадцать дней записи

10 апреля
 Клопсикол почти кончился, а это значит, что скоро опять идти к врачу, только уже за новым рецептом. И почему я раньше не обратил на это внимание? Теперь мысль о скором походе к психиатру не дает покоя. Пора идти на работу, не хотелось бы опоздать снова и терпеть крики начальника. Продолжу запись после работы. На работе на удивление было спокойно. Пенсии сегодня не было — заболела? Вместо нее работала новенькая, невысокая, худощавая девушка с хвостиком, на вид примерно лет двадцать пять, может, меньше; какая-то неприветливая и, как мне показалось, грустная. Неудивительно: с такой работой и зарплатой только таким и ходить. Интересно, она заметила, что я на нее тайком смотрел? Не то чтобы я хотел с ней познакомиться, нет, просто я ее раньше на работе не видел.
11 апреля
Мучила бессонница. Долго бродил по квартире, из угла в угол осматривая старые обои, на которые падал холодный лунный свет. Они казались грязными. Комната забита различным хламом, пол липкий, нужно убраться. За окном было тихо и безлюдно, только редкий прохожий, торопясь, проходил мимо дома — наверное, спешил на работу. Ходил на кухню, не мог понять, чего я хочу. Поставил чайник и тут же забыл про него, пока не услышал жженый запах. Снова налил воды и поставил на плиту и опять забыл. Так было несколько раз, пока не решил отказаться от этой затеи. Не заметил, как уснул, проснулся от звонка начальника, который кричал в трубку о том, что уволит, если сейчас же не появлюсь на рабочем месте. Плевать. Кому нужна такая дерьмовая работа? Да и какой от меня был бы толк, если я всю ночь не спал, ходил как в бреду по квартире. Но этому жирному существу, у которого пот воняет мочой, плевать на других. Его интересует только своя жопа, которую он вечно обеляет перед вышестоящим руководством, сваливая свою некомпетентность на подчинённых. Интересно, кем меня заменили сегодня, может, той новенькой?
12 апреля
Она подошла ко мне, та самая новенькая. Сегодня у неё был хвостик — видимо, решила разнообразить образ. От неё приятно пахло каким-то сладким ароматом. Она встала напротив и молчаливо смотрела на меня. Я отвёл взгляд в сторону стола, расположенного напротив грязного окна, на котором лежала куча пронумерованных папок. Думал, она поймёт, что мне неловко от её пристального взгляда. Но она ничего не поняла; сложилось впечатление, что мой, видимо, ощутимый дискомфорт её как-то забавлял. Так продолжалось, наверное, с минуту-две, может меньше, а затем она заговорила: «Вчера начальник вместо тебя работал, не нашёл замену». Я промолчал, всё так же продолжая смотреть в сторону стола с папками, не зная, что ей ответить. Сложилась молчаливая тишина, которую нарушил ворвавшийся в архив начальник с криками о моём вчерашнем прогуле. Пришлось при ней выслушивать всё излитое им на меня дерьмо. Он заявил, что увольнять меня не собирается, но за вчерашний прогул придётся отрабатывать в субботу. Видимо, поход к психиатру за рецептом придётся отложить ещё на неделю. 13 апреля Сон, который сегодня приснился, заставил меня проснуться на два с половиной часа раньше заведённого будильника. Подобное происходит довольно часто, но впервые я решил записывать в начатый дневник сны, точнее, то, что запоминается. Во сне, в молчаливой тьме, я куда-то шёл вдоль заброшенной железной дороги. Я передвигался почти на ощупь, ощущая каждый камень, на который ступала моя нога, — скользкие после дождя шпалы и их характерный, едкий запах дегтя с примесью ржавого железа и затхлой, сырой древесины. Наконец я сошёл с железного пути на узкую, кем-то протоптанную в высокой траве тропу. Грязь налипала на обувь, заставляя мои ноги мерзнуть, а шаг — утяжелять. И так я брёл, пока не наткнулся на железное ограждение, в котором был достаточно широкий пролёт, чтобы я мог пролезть. Когда оказался за забором, я увидел стаю голодных собак, которые жадно ели, скалясь и рыча друг на друга. Я замедлил шаг, стараясь не привлечь к себе внимание в попытке обойти их. И с каждым моим шагом картина становилась всё чётче, я уже мог разглядеть в тусклом свете мерцающего одинокого фонаря каждую грязную собаку. Их морды были в крови, глаза бешеные, они кусали друг друга и лаяли. Я спрятался за какими-то развалинами, надеясь, что смогу переждать, пока они убегут, чтобы я мог пойти дальше, но они не уходили. Я стал наблюдать за ними, сердцебиение участилось, в ногах и руках появилась дрожь. Приглядевшись, заметил в грязи обгрызенную человеческую руку. Я попятился назад в попытке уйти незамеченным, но споткнулся и упал в лежащий мусор, создав громкий звук. Собаки на миг утихли, словно отслеживая, с какой стороны до их чувствительных ушей донёсся звук, а затем с лаем бросились в мою сторону. Я старался бежать изо всех сил, лёгкие начинали гореть, ноги жгло, я чувствовал, как силы меня покидают, но продолжал бежать в попытке спастись, пока не ощутил острую боль от укуса в ноге. Я упал в грязь, стараясь отбиваться от собаки, вцепившейся в правую ногу, но она крепко сжимала свою пасть, вонзая свои острые зубы глубже, а затем набросились и остальные псы. Моя кровь проступала через прогрызенную грязную одежду, от боли в глазах темнело, я кричал, молил о помощи, пока клыки не впились в шею. И тут я проснулся в липком холодном поту, осматривая ноги и руки на предмет укусов какое-то время, не понимая, что это был всего лишь сон.
14 апреля
На удивление, сегодня рабочий день прошёл спокойно, начальника не было и некому было на меня орать. Подумать только: если из социальной среды убрать определённые негативные элементы, которые подобно паразитам лишают человека его более-менее комфортного существования, то и воздух вдруг становится чище. У меня даже получилось немного заговорить с новенькой, когда встретились в коридоре у аппарата с кофе, точнее говоря, ответить на её «Привет, и как дела?». Возможно, со стороны я выглядел глупо и смешно, но это моя маленькая победа над собой. Заметил, что сегодня от неё пахло не так, как вчера и позавчера: другой аромат, в котором слышались нотки сирени и роз. Также хвостик она не стала сегодня собирать, вместо него у неё были распущенные волосы, вместо брюк — длинная юбка, кажется, тёмно-синего цвета, хотя блузка и пиджак вроде как остались прежними, но, возможно, я и ошибаюсь. После работы зашёл в магазин, надеясь увидеть ту продавщицу, но её снова не было на работе, наверное, она уволилась. Купил сигареты, молоко и хлеб, остальные продукты нужно будет докупить поближе к дому. Думаю, мне стоит перестать заходить в тот магазин в надежде увидеть продавщицу, всё равно это бессмысленное занятие.
15 апреля
 Заметил, что за мной следят с третьего этажа дома напротив. От этой навязчивой, как муха, мысли решил пройтись под окнами своего дома, чтобы посмотреть со стороны: видно ли квартиру или это всего лишь паранойя? Оказалось, что вся моя однушка как на ладони, а значит, ему видны все передвижения по квартире и то, чем я занимаюсь. Также наверняка он видит весь этот бардак: гору посуды в раковине, немытый липкий пол, забитую мусором из кучи ненужных газет, различных книг и старой советской техники комнату с ее старыми, грязными, местами ободранными обоями. И здесь возникает законный вопрос: что ему от меня нужно? Неужели обо мне как-то прознали, а теперь ждут подходящего момента, чтобы схватить? Нет, не дамся! Нужно сходить в магазин, купить плотные шторы для кухни и комнаты, таким образом закрыть обзор; еще стоит прикупить бинокль. Пока шел до магазина, оглядывался по сторонам в страхе, что за мной и вне квартиры могут следить; решил пройтись дворами мимо серых панелек и скудных детских площадок. Какое-то время за мной шел мужчина, заставил понервничать, но ближе к магазину он завернул во второй подъезд пятиэтажного кирпичного дома. Обратно шел той же дорогой, что и в магазин, но на полпути к дому заметил, что забыл купить сигареты, пришлось немного изменить маршрут. И сам не понял, как оказался в продуктовом, где работала та продавщица, которую я уже долгое время не видел, и в этот раз ее снова не было. Вместо нее была все та же женщина в возрасте с большими очками для зрения, которые на ее небольшом лице смотрелись подобно черепахе из советского мультика. Странно, я ведь мог зайти и в другой магазин, проходил же несколько, а оказался именно в этом.
16 апреля
Кажется, на нем сегодня была серая, с мокрыми пятнами пота в подмышках рубашка, которая торчала из-под черных брюк. Видимо, после утренней клизмы с кофе у него поднялось давление, хотя, учитывая факт небольшого опоздания на работу, возможно, ему пришлось местами пробежаться, устроив встряску своему жирному пузу, что объясняет его сегодняшний неряшливый вид. И все для того, чтобы собрать всех, как на линейке, в узком длинном коридоре, отделанном коричневыми реечными панелями, со множеством одинаковых глянцевых дверей, которые отличают друг от друга серебристые таблички, для объявления новых рабочих требований. Теперь рабочий день будет не с восьми до пяти, а с девяти до шести, обед не час, как раньше, а полчаса и два пятнадцатиминутных перекура. По его мнению, это как-то поможет нам выйти в срок и закрыть все предыдущие «висяки». Пока он говорил свою зажигательную, как ему казалось, речь, его второй подбородок дергался словно в конвульсиях, вызывая во мне отвращение. Коллеги же, впрочем, как и я, молча слушали все это несправедливое дерьмо, которое будто растекалось, оставляя за собой зловонный осадок. И в какой-то момент я перестал слушать все, что он говорил об этих дедлайнах, премиальных и прочем; мои мысли перешли в иную форму: я стал представлять, как посылаю его и эту ненавистную работу к чертям и демонстративно ухожу прочь к выходной двери. Иногда, сам того не понимая, почему-то искал глазами новенькую, а затем тайком бросал на нее свой взгляд. Она стояла примерно в пяти метрах от начальника, не смотрела в пол, как я; наоборот, она смотрела на него прямо, иногда прикусывая нижнюю губу, словно вот-вот сорвется с цепи. Как только речь начальника утихла и прозвучала команда «отправляйтесь по рабочим местам», я посмотрел в лица коллег — в них читалось недовольство, смешанное со злостью; они стали сбиваться в маленькие группы по два-три человека, высказывая шепотом свои претензии. Странные существа, ищут мнимой поддержки друг у друга, выплескивая свою желчь на начальника после того, как все закончилось. Конечно, проще блеснуть своей «эрудицией» в поисках ложной поддержки, основанной на взаимном раздражении, среди куриц, чем своевременно и аргументированно высказать свое мнение.
17 апреля
 Каждый раз, когда прихожу на работу, у меня появляется неистовое желание уволиться. Проблема в том, что желание так и остается в тени серых, давящих дней. Я загнутый, забитый болезнью человек, который боится неизвестности завтрашнего дня. И что мне принесет увольнение? Ровным счетом ничего, кроме лишних беспокойств. И если подумать, новенькая стала для меня чем-то, напоминающим кандалы: пристегнув себя к этой проклятой работе, она ограничила мое потенциальное движение вперед. И самое интересное здесь то, что я не против. Сегодня я не видел ее на работе, вместо нее оказалась пенсионерка — видимо, вышла с больничного или из отпуска. Она презрительно посмотрела на меня, когда я заносил папки, и цокнула языком. Ее тонкие, старческие губы, выкрашенные ярко-красной помадой, расплылись в кривой ухмылке, словно говоря: «Ты еще здесь?» Старая ведьма так и жаждет в своих маразматических мечтах того, чтобы меня уволили или я уволился сам. Когда проходил по длинному коридору в курилку, проходя мимо множества одинаковых дверей, я надеялся встретить новенькую около кофемашины, смакующую это поршневое кофе, от которого у меня изжога, но встречи так и не произошло. Вместо нее была тишина, которая нарушалась приглушенными голосами, доносящимися из-за глянцевых дверей. Я подходил крадучись, словно вор, подставляя свое ухо к каждой деревянной, чуть прохладной двери ради того, чтобы услышать ее бархатистый, нежный голосок. Минув с десяток дверей подряд, нервно оглядываясь по сторонам, я почувствовал, как меня начало охватывать странное чувство; оно не было похоже на страх, но отдаленно его напоминало. И вот, когда я почти отчаялся в своих поисках, у предпоследней двери, почти у выхода, услышал ее бархатистый голос. Мой дух замер, будто я прыгнул с тарзанки вниз головой, и тут же мне стало спокойно и тепло, словно я укутался в теплое, пушистое одеяло. В какой-то момент, прислонившись к чуть прохладной деревянной двери, как бабка-сплетница, поймал себя на мысли: что я делаю? Почему постоянно ищу ее на работе? И пока я увлеченно искал ответы на вопросы, дверь открылась, нарушая равновесие; недоумевающие взгляды трех женщин резко сменились громким, почти лошадиным ржанием.
28 апреля
 Голоса… Эти голоса, которые на протяжении многих лет тошно жужжат, вызывая головные боли. Лекарства лишь отсрочивают эту проблему: пока их потребляешь — голоса в спячке, как только перестаешь пить — они активизируются. Может, стоит полностью перестать пить таблетки и попробовать с этим примириться? А сколько лет я уже их пью? Если вспомнить, то еще со школьной поры, возможно… Нет! Скорее так оно и есть: вся проблема в этих дерьмовых таблетках, которыми меня насильно пичкали с детства родители, чтобы, как они говорили, я был нормальным! Что вообще для них значит «нормальный»? То, что не идет вразрез с общепринятыми нормами? Но абсолютно здоровых людей нет, все больны без исключения и боятся это признать в себе. Отними у человека комфорт, привычный ритм его существования, и ты увидишь, как нечто гнилое, что дремало в нем долгие годы, вырывается на свободу. Решено, с сегодняшнего дня я отказываюсь полностью от лекарств. Уверен, голоса пропадут; возможно, не сразу, как хотелось бы, но со временем точно пройдут. 3 мая От лекарств, как планировал, так и не смог резко отказаться. Пока в упаковке гремят эти продолговатые бледно-розовые пилюли, полностью от их приема избавиться невозможно. Как только они закончатся, не пойду к этой старой суке-психиатричке с ее вопросами: «Как вы сегодня себя чувствуете? Не пропускаете ли назначенный курс лекарств?» Как я себя чувствую?! Как, по ее мнению, должен чувствовать себя человек, у которого в голове коммуналка с кучей жителей, вечно и беспрерывно что-то бормочущих, где не разобрать, чего они от тебя хотят?! Но откуда ей об этом знать? Она с умным видом рассматривает меня с головы до ног, словно я животное в зоопарке, и бесцеремонно, не вытирая своих грязных ног, лезет ко мне в душу! В следующий раз, когда буду на ее назначенном приеме, а это уже скоро, нужно вести себя обычно, не дать повода изобличить меня в намерении отказаться от нейролептиков.
5 мая
На приеме у психиатра вел себя как обычно: взгляд в пол на белую плитку, односложные ответы на ее раздражающие, словно под копирку, вопросы: «да», «нет», «нормально». Ее толстая жопа по обыкновению продолжала ерзать по медицинскому стулу, словно испытывала зуд в промежности, вызывая тем самым раздражающий скрип. Местами, пока она клацала своими тонкими пальцами по клавиатуре с выкрашенными в ярко-красный цвет ногтями, мне хотелось приблизиться к ней вплотную, вцепиться в белоснежный халат и заорать: «Я устал от бесполезных визитов, устал от этих чертовых лекарств! Устал чувствовать себя больным, видеть твое равнодушное лицо!» В итоге покорно сидел в нетерпеливом ожидании, чтобы сбежать из этого вылизанного чуть ли не до блеска каким-то добросовестным работягой ненавистного мне кабинета. Хотя, если подумать, меня ведь никто не заставляет к ней приходить, сам иду по назначенному времени и, главное, стараюсь быть пунктуальным. Что это? Привычка? Или некий страх остаться без рецепта? А может, она успела каким-то ухищренным способом меня запугать, и я не обратил на это внимания? И вследствие этого ее слова, как червь, проникли вглубь моего разума и разрослись, чувствуя себя там весьма комфортно. А раз уж рецепт все же взял и не выбросил в помойку, значит, страх, который она в меня вселила, работает. Вывод: в прежних своих записях я погорячился насчет резкого избавления от лекарств, да и с чего вдруг я наивно решил, что смогу в одночасье переломить сложившуюся годами привычку и зависимость от них? Здесь нужен иной подход: уменьшать дозировку с трехразового потребления до двухразового, посмотрим, что из этого выйдет.
6 мая
 Сегодня звонила мама, спрашивала, как моё самочувствие и принимаю ли я лекарства. С чего это вдруг она решила позвонить спустя долгое время? Словно она что-то почувствовала или ей что-то обо мне рассказал психиатр? Но что тот мог ей обо мне сказать? Может, я был неосторожен в своих ответах или, возможно, её насторожило что-то в моём поведении? С другой стороны, что это меняет? Ей всегда, сколько себя помню, было плевать на меня, и никогда особой любви ко мне не испытывала, особенно после рождения младшего брата от отчима. Взять хотя бы тот пример, когда меня отправили в больницу всего на неделю, а эта неделя обернулась несколькими долгими годами обследований — мол, я их напугал своим поведением, и они хотели как лучше. А затем отправили жить в квартиру к покойной бабушке в другой город, лишь бы подальше от них, где не сочли нужным сделать хотя бы небольшой косметический ремонт. Сломала мне жизнь и звонит, словно ничего не было. Неужели надеется, что я всё забыл? Нет, я всё отчетливо помню: тот холодный зимний вечер, их брезгливые, пренебрежительные взгляды, долгую и изматывающую дорогу и игру в молчанку на вопросы «Куда едем?» Ту пятиэтажную кирпичную больницу, зелёный цвет стен, специфический запах антисептика, который психологически подавляет, вселяя мысли о бренности жизни даже у здорового человека, и эти длинные коридоры со множеством палат. Врачей-садистов, которые с нездоровым удовольствием и горящими глазами, будто выиграли в дешевой лотерее миллион, издевались над своими пациентами. Того убогого, низкорослого, с небольшим горбом на спине и хромающего на правую ногу медбрата, работающего в ночную смену. Этот ублюдок отличался от других особой жестокостью к пациентам. Каждый свой ночной обход он заходил по обыкновению в одну и ту же палату, и пока остальные спали после приема психотропных лекарств, которые работали не только на успокоение больного, но и вызывали сонливость, он вытаскивал сонного пятнадцатилетнего парня для издевательств над ним. Помнится, однажды, по чистой случайности, поскольку захотелось справить нужду, а туалет располагался в конце коридора, мне довелось наблюдать неприятную картину: из тринадцатой палаты вышли двое — медбрат, которого прозвали из-за походки Пингвином, и тот парнишка. Пингвин взял его под локоть, словно некий джентльмен из старого дешёвого кино, и повёл в свою маленькую, такую же убогую, как и он сам, каморку. Там, в этом маленьком спальном месте для ночного персонала, он его насиловал под страхом сделать из парнишки овоща. О вкусах Пингвина и его предпочтениях сексуального характера к юношам со смазливыми личиками знали все, но никто не мог ничего с этим поделать, поскольку его мамаша была директором этого заведения.
11 мая
Уже начиная с четверга прошлой недели я, как и планировал, уменьшаю дозировку лекарств. Поначалу я принимал их три раза в день, как и положено, но перед сном вместо целой таблетки пил половину. Спустя еще два дня остановился на двухразовом приеме: утром и вечером. На данный момент, спустя пять дней сниженного приема, я не наблюдаю негативных последствий. Наоборот, я стал бодрее прежнего; сонливость и вялость остались, но уже не так выражены, как до моего решения снижать дозировку. Может, сократить еще на одну таблетку и принимать только перед сном? Нет, все должно иметь последовательность: сначала дать организму привыкнуть к двухразовому приему, понаблюдать за своим состоянием и только потом, если все и дальше будет протекать благополучно, снизить прием лекарств еще на одну таблетку. Слабак!
13 мая
Сегодня проснулся в холодном поту. Сон, который приснился, был настолько ярким и реалистичным, что я до сих пор не могу понять: было ли это сновидение или забытые воспоминания, вырвавшиеся из глубин бессознательного. Во сне я оказался в родительской квартире — но она выглядела не так, как в моей памяти. Вокруг царила гнетущая тишина, которую нарушал лишь скрип половиц под моими ногами. Звук раздавался так громко и отчетливо, что, казалось, заполнял все пространство квартиры. Я старался ступать как можно тише, чтобы меня не заметили, но предательский скрип лишь усиливался. Пробравшись на кухню, я зачем-то схватил кухонный нож и продолжил красться в спальню родителей. Дверь со скрипом распахнулась, и слабый свет из прихожей разорвал тьму комнаты, оставив на полу узкую полосу желтого света. От скрипа двери и внезапного света проснулись мать и отчим. Они уставились на меня в молчании, словно застывшие фигуры. Но я не узнавал в них своих родных: их лица были стерты — на пустых овалах виднелись лишь рты. Я слышу голос: «Убей тварей». И я беспрекословно, словно под гипнозом, ему подчиняюсь. Сжав крепко в руке пластиковую рукоять ножа, медленно приблизился к кровати. Занес над головой руку для удара — и вдруг мою кисть схватила крепкая рука существа. На этом сон оборвался, и я просыпаюсь в тесной, холодной каморке той самой злосчастной больницы. Я сидел на коленях, из одежды на мне только трусы, дрожа от холода и ужаса. Передо мной стояли двое — женщина и мужчина в белых халатах. Они смотрели на меня, словно на уродца в цирке уродов, и смеялись своим мерзким смехом. Один из них взял что-то в руки и принялся избивать меня, по ребрам и спине оставляя красные полосы от ударов. Я пытался звать на помощь, кричать изо всех сил, но мой голос безмолвно тонул в пустоте.