Влюблённый в жемчуг 9

Начало см.http://proza.ru/2026/04/11/1083

Остро отточенное лезвие бритвы неторопливо снимало мыльную маску с лица Томо и тяжесть прожитых лет с его души. После каждого прикосновения холодной стали к коже в чаше с водой оказывались не только увязшие в пене срезанные волоски, но и годы стремительно промелькнувшей жизни. В мутной пучине уже исчезла и память о детстве в рыбацкой деревушке, и последние слова умирающей от испанки матери, и прощальный гудок судна «Зеландия», увозившего интернированных японцев из бухты Thursday Island навстречу неизвестности. И только Глория не хотела уходить, препятствуя встрече с вечностью. И сколько бы Томо ни скрёб лицо, сколько бы ни чертил на заменившем белый шёлк листе бумаги слова «Милая, не ищи меня…», она, словно часовой, продолжала стоять у разделяющей миры невидимой двери…

Дверь, отделяющая комнату блокового от общего помещения, приоткрылась, впустив Изао Хаяси из соседнего барака. Паренёк с душой художника, ни на минуту не расстававшийся с бумагой и карандашом, стал единственным другом, появившимся у Томо за два проведённых в лагере года. Глядя на ставшего солдатом школьного учителя из небольшого городка префектуры Окаяма, бывший дайвер узнавал в нём себя: они были не только душевно близки, но и походили друг на друга, словно родные братья. В этот раз в руках Изао не было наброска нового рисунка.  Расстегнув драповую куртку, он извлёк из её тёплой глубины усаженную крючками бейсбольную биту. Положив ставшую оружием биту на стол, он обратится к другу со словами: «Ребята из твоего барака все, как один, проголосовали против восстания. Как же получилось, что ты один выбрал бунт и смерть?»

Бросив взгляд в зеркало, Томо срезал несколько пропущенных волосков на подбородке и вытер лицо бело-голубым полотенцем. Ополоснув лезвие бритвы, от отложил её в сторону, после чего поднял глаза на названого брата. Боль, заполнившая тёмные глаза дайвера, выплеснулась наружу словами: «Та, с разговора с которой я начинал каждый новый день, уже два года как мертва. Чем скорее я встречусь с ней, тем лучше, смерть принесёт с собой покой».
- А как же сын? Каково ему будет потерять и мать, и отца?
-  Мой сын носит фамилию Хансен и вырастет в уважаемой семье. Представляешь, как будут здесь, в Австралии, относиться к нам после войны? Не хочу, чтобы моего ребёнка называли ублюдком из-за отца-японца, - лёгкие морщины в уголках губ Томо стали глубже от горечи слов.
- Но ты ведь можешь увезти мальчика домой, в Японию, - сказал Изао, с сочувствием глядя на друга.
- Дом человека там, где он счастлив. Мой дом остался на острове, куда я уже не смогу вернуться, а о том, что ждёт меня на родине, я и сам не знаю…

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только долетающими через приоткрытое окно мелодичными голосами каравонгов. Погожий августовский день шёл навстречу вечеру, стараясь изловить играющее с ним в кошки-мышки солнце, спрятавшееся за золотистой облачной чешуёй. Мимо барака по направлению к душевой прошла группа военнопленных из соседнего корпуса: воин, решивший принять смерть в бою, обязан соблюсти не только чистоту устремлений, но и телесную опрятность. Рука Изао невольно прикоснулась к карману рубашки, где лежали пакетик с галетами, пачка сигарет и кусочек мыла, которые он собирался унести с собой в загробную жизнь. Талию бывшего учителя обвивали мягкие руки банного полотенца, призванного обеспечить хозяину максимальный комфорт на выбранном им пути по дороге Невозврата.

- Ты любишь жизнь и умеешь ценить её красоту. Почему же ты проголосовал за смерть? – голос Томо потревожил тишину, покинувшую комнату блокового через полуоткрытую дверь.
- Несколько дней назад ты сам рассказал нам о том, как американцы стёрли в пыль аэродром и укрепления на острове Saipan*. Женщины прыгали со скал в море, прижав к груди детей, предпочитая умереть, но не попасть в плен к врагу. Я же - солдат, воспитанный на коде чести «Bushid;», где говорится, что путь воина – это смерть. Сдача в плен позорна, восстановить потерянную часть можно, только пролив собственную кровь. Теперь мы наконец-то встретим смерть в бою, как и положено солдатам Императора, чтобы окончательно не превратиться в сидящих в клетках кроликов, которых кормит чужая рука.
Голос Изао звенел, словно меч самурая под ударами клинка противника. В этих звуках была правота, которую Томо не мог не признать. Поднявшись со стула, дайвер обнял друга со словами: «Мы выбрали путь, с которого уже не свернуть, брат. Встречаемся у твоего барака после сигнала горна».

Завязав на затылке концы белой повязки хатимаки, символизирующей непреклонность намерений, Томо снова стал проживать события дня, приведшего его к роковой черте. Когда подполковник Браун в предельно вежливой форме уведомил главного по сектору «B» Акиру Канадзаву о том, что седьмого августа все военнопленные в звании ниже младшего капрала будут отправлены в лагерь «Hay», старший сержант вскочил с места, не в силах справиться с волнением.
- Мы потеряли свободу и честь, не сумев встретить смерть в бою. Всё, что у нас осталось – это мы сами. В армии Императора сержанты относятся к рядовым, как к младшим братьям. Разлучить нас – это значит разорвать семью. Почему мы не можем покинуть лагерь вместе?

Пока Томо переводил сказанное начальнику «Cowra», глаза японца не отрывались от лица австралийского офицера. Прошедший Первую мировую и испивший горькую чашу поражения в сражении при Галлиполи**, подполковник Браун сохранил уважение к пленённому врагу.
- Если мы переведём всех военнопленных из сектора «B» в лагерь «Hay», то он окажется более переполненным, чем «Cowra» сейчас. Решение было принято вышестоящим командованием и обсуждению не подлежит, мы оба обязаны подчиниться приказу. Прошу вас уведомить старших по баракам о предстоящем в понедельник переводе. Это всё, что я хотел вам сообщить, увидимся завтра на утренней перекличке, - Завершая встречу, Монтегью Браун склонил голову в почтительном полупоклоне и подал знак застывшему у двери конвоиру.

Час спустя Акира Канадзава объявил двадцати блоковым новость о решении начальства отправить рядовых и младших по званию в лагерь «Hay». Стараясь быть справедливым, он добавил, что не видит злого умысла в решении австралийских офицеров, которых можно обвинить только в непонимании характера японцев. В противовес ему выступил бывший лётчик-истребитель с перечеркнутым толстым шрамом лицом, из-за которого один из его тёмных глаз смотрел вниз.
- О чём здесь спорить? Всё предельно ясно: судьба даёт нам шанс умереть с честью, как и положено воинам. Вернуться домой живыми после позора пленения невозможно, вы это знаете не хуже меня. Именно поэтому мы и назвались чужими именами, надеясь не запятнать свои, - Пилот, сбитый в 1942 году неподалеку от австралийского города Darwin, оказался хорошим оратором и заставил многих из блоковых покаянно склонить головы.

Многих, но не всех. Старший по десятому бараку, молодой парень с открытым лицом, встал, опираясь на костыли, и заговорил с бывшим истребителем глухим от гнева голосом: «Когда меня призвали, я оставил дома жену, носящую под сердцем нашего первенца. Какую пользу принесу я своему сыну, превратившись в кучку гниющей плоти? Ты, Тадао, стал первым попавшим в плен японцем и живёшь в лагере уже почти два года. Что помешало тебе смыть позор кровью?»
Когда-то назвавшийся ложным именем Тадао Минами сержант Тоёсима подошёл вплотную к молодому блоковому и, обдавая табачным запахом, почти прокричал ему в лицо: «Тогда я был здесь один, а теперь нас целый батальон. Мы можем освободить наших офицеров, смести охранников и захватить город. Покажем этим чёртовым австралам, на что способны воины Императора!»
Ставший между спорщиками лидер сектора «B» положил конец разногласиям, распорядившись провести голосование по баракам. У каждого военнопленного теперь был выбор между подчинением приказу лагерного начальства и восстанием. С незначительным перевесом победили проголосовавшие за бунт, в их числе был и сраженный вестью о гибели жены и свёкра Томо.

-  Итак, большинство из нас выбрало дорогу чести, - сказал Акира Канадзава, проводя в воздухе невидимую черту. – Мы отдаём себе отчёт, что скорее всего этот путь приведёт нас к гибели, но важна именно попытка смыть пятно позорного пленения. Те из нас, кто получил увечья в бою и не может принять участия в восстании, могут добровольно уйти из жизни в оставшиеся до назначенного времени часы. Остальные покидают бараки в два часа ночи после условленного сигнала, после чего здания будут подожжены.
- Если мы сможем отключить освещение на «Бродвее» и подожжём корпуса, то наши силуэты на фоне пламени будут хорошо видны охранникам. Не думаю, что нам стоит это делать, - возразил главному Томо.
- Ещё как стоит! – подключился к разговору бывший лётчик, сжимавший в руках отполированный до блеска горн. – При виде горящих в темноте бараков австралам точно станет не по себе, ведь большинство из них - недавно призванные необстрелянные юнцы. Всё их преимущество заключается в том, что это мы сидим за колючей проволокой.
- Ты прав, сержант, - согласился со словами пилота «Mitsubishi Zero» лидер восстания. – Прорываться будем четырьмя группами. Две группы должны преодолеть три внешних ограждения и десятки метров лежащей между ними колючей проволоки, вырваться за пределы лагеря и подойти к пропускным воротам снаружи. Двум другим предстоит ворваться на «Бродвей», туда, где сходятся выходы их всех четырёх лагерных секторов. Один отряд должен освободить наших командиров, заключённых в корпусах сектора «D», другой – захватить оружейный арсенал. Мирным жителям вреда не причинять, воины Императора не воют с женщинами, стариками и детьми. Готовьтесь к сражению, братья…

Каждый готовился к последней битве по-своему: кто-то стоял в очереди в душевую, кто-то затачивал похищенные в столовой ножи и превращал в смертельное оружие бейсбольные биты. Бывший лётчик-истребитель вновь и вновь проходился кусочком замши по золотистой поверхности горна, который у него каким-то чудом не изъяли при прибытии в лагерь «Cowra». В мыслях он снова возвращался к позорному пленению на острове Melville, где после аварийного приземления был обезоружен полуголым островитянином из деревушки в Snake Bay. Подталкивая его копьём в спину, дикарь сдал воина Императора с рук на руки австралийским инженерам, возводившим укрепления на соседнем острове. Полученное сотрясение мозга и наполовину ослепший глаз – не оправдание. Молодой блоковый прав: он мог тысячу раз смыть позор поражения кровью, с таким клеймом продолжать жить невозможно. Ну что ж, этой ночью он свой шанс уже не упустит...

Томо вспоминал о тех немыслимо счастливых днях, которых подарила ему любовь Глории. Он старался представить, на кого похож их двухлетний сын, но получалось плохо: дайвера преследовало чувство, что откуда-то издалека за ним наблюдают чьи-то глаза. Бросив последний взгляд в складное походное зеркальце, он даже уловил их голубоватый отсвет. Если ему суждено пережить сегодняшнюю ночь, то возможно, у него когда-нибудь и появится шанс раскрыть тайну зазеркалья…

Названый брат дайвера Изао Хаяси рисовал по памяти «Мадонну Литту», обречённую на вечную жизнь гением великого Леонардо. Бывший учитель хотел подарить рисунок молодому блоковому, категорически отказавшемуся принимать участие в восстании. Доказавший храбрость в бою и получивший увечье в сражении за залив Milne в Новой Гвинее сержант Микава хотел жить ради встречи с семьёй. Возможно, что пробившийся через плоть веков свет улыбки Мадонны откроет ему путь к счастью…

Звук военного горна возвестил о начале битвы, прошив серебряной стрелой пелену ночи. Кроваво-красное светило – порождение сотен слившихся воедино алых кругов на головных повязках восставших, появилось на небе по соседству с тонким серпиком луны. По его устремившимся к земле копьям-лучам в лагерь спустился Золотой человек. Улыбнувшись смертельно прекрасной улыбкой, создание протянуло к бунтовщикам полыхнувшие пламенем преисподней руки. Японцы в едином порыве бросились навстречу божеству, подтвердившему своим появлением правоту древнего знания о том, что главной целью любого живого существа является умение красиво умереть.  Песня смерти дзисэй совой пронеслась над лагерем, роняя в толпу кинжально-острые перья.

Боевой клич «Банзай!» вырвался из сотен глоток, и японцы с яростью бросились на штурм заграждений из колючей проволоки, набрасывая на них захваченные из пылающих бараков одеяла. Очень скоро многим удалось прорваться к подъездной магистрали «Бродвей». Первым, увидевшим карабкающихся через двухметровые ворота восставших, был Нед Робинсон, нёсший вахту у пропускного пункта, где сходились пути, ведущие ко всем четырём лагерным секторам. Сообразив, что в одиночку ему с этой толпой не справиться, он позвонил в роту и сообщил: «Ублюдки прорываются на «Бродвей», дайте мне дорогу, откройте ворота!». Отшвырнув трубку, сержант понёсся к посту у сторожевых башен рядом с оружейным арсеналом. Он бежал так, как не бегал никогда в жизни, слыша за спиной дыхание преследующих его японцев.

В числе прорывающихся к арсеналу был и Томо, который потерял из вида своего названого брата Изао, но верил, что друг был где-то рядом. Когда почти настигший Робинсона лётчик Тоёсима занёс над головой австралийца усаженную гвоздями бейсбольную биту, блоковый, сгруппировавшись в прыжке, бросился ему под ноги: он не мог допустить, чтобы человеку, выжившему в честном бою, размозжили затылок дубинкой. Бывший пилот и дайвер упали вместе, а преследующая сержанта толпа пронеслась по их телам. Последнее, что услышал Томо, был хруст сломанного носа захлёбывающегося кровью лётчика-истребителя, совершившего последнюю вынужденную посадку.

Томо снова был на палубе люгера «Мерсия», двигавшегося по течению широкой реки, спешащей на встречу с океаном. Глория была рядом, тепло, исходящее от её светлой, отливающей перламутром кожи было осязаемым, а запах волос кружил дайверу голову. Они не разговаривали, боясь спугнуть словами счастье, устроившееся на нагретых солнечными лучами палубных досках. Влюблённые дивились величию невообразимо высоких, никогда прежде не виданных ими зданий на северном берегу. С противоположного берега реки, оттуда, где виднелся затвор кессона никогда не прекращающего свою работу Сухого дока, за ними внимательно следили чьи-то глаза. От берега к палубе «Мерсии» протянулась едва заметная нить, соединяющая реальность сегодняшнего дня с возможным будущим. Невидимые молоточки телетайпа застучали, донося до Томо послание сына: «Пора возвращаться, отец…»

Дайвер медленно приходил себя, с трудом разлепляя склеенные засохшей кровью веки. Попробовал приподняться, опираясь на саднящие, изрезанные проволочными шипами ладони. Над головой тут же просвистела посланная со сторожевой башни пуля, вынудившая его снова припасть к земле. Рядом лежали тела сражённых на бегу восставших, похожих на застреленных в полёте птиц. Те, кому судьба подарила шанс уцелеть, лежали лицом вниз со скрещенными на затылке руками. Совсем рядом слышались яростные крики японцев и сухое стрекотание пулемётов. Томо, не поднимая головы, дотянулся до нагрудного кармана лежащего рядом трупа с обезображенным лицом. С удостоверения военнопленного на дайвера смотрел дорогой его сердцу друг Изао. Не вытирая слёз, прокладывающих светлые дорожки по его окровавленному лицу, бывший блоковый засунул документы погибшего в карман своей куртки, подменив их карточкой интернированного Томитаро Симидзу. «Теперь мы никогда не расстанемся, брат, я буду жить за нас обоих», - прошептал дайвер, закрывая уставшие от созерцания созвездия Южного Креста глаза друга.

Всё закончилось на рассвете, когда Красивая Смерть повела души японцев к обители Вечной Жизни под звуки радио «Токийская роза» ***, повествующего миру о том, как в ночь на пятое августа доблестные солдаты Императора уничтожили охрану в лагере для военнопленных «Cowra» и победным маршем прошли к городу, сметая всё на своём пути. Это была пропагандистская уловка чистой воды, но Небесное войско уверенно прокладывало путь к Свету под её бравурные звуки, ведь каждый солдат, шагающий в невидимом строю, пожертвовал жизнью ради этих слов.

Превратившийся в катафалк военный грузовик с опущенным бортом медленно следовал по магистрали «Бродвей», делая частые остановки. Робинсон и старший сержант Купер делали обход территории, убирая тела погибших. Машина остановилась перед передвижным пулемётным постом, по периметру которого лежали горы трупов, скошенных огнём установленного на платформе пулемёта «Vickers».
- Харди и Джонс – герои, ребята отстреливались сколько могли. Но им было не под силу сдержать всех, ублюдки накатывали на пост волна за волной, пока не зашли парням за спину и не забили их дубинками до смерти. – Даниэль Купер приложил руку к фуражке, отдавая честь погибшим в бою сослуживцам.
- Их тела уже в морге, японцы мужиков так отделали, что смотреть страшно было. Я побывал на войне, но по сравнению с тем, что произошло здесь прошлой ночью, бои в Новой Гвинее кажутся чем-то вроде прогулки перед ланчем с друзьями, - обронил горькие слова Нед.
- Не сомневаюсь, что парней наградят посмертно, а нам всем надо день и ночь за них молиться, ведь если бы Харди не вытащил затвор из пулемёта раньше, чем дубинки опустились на его голову, мы бы с тобой здесь не разговаривали. Первый убитый Jap, которого я увидел, находился всего в четырёх-пяти футах от склада интенданта, набитого ручными гранатами, боеприпасами и другими игрушками этого сорта. Так что сам молись за ребят и детям своим накажи. У тебя дети есть, сержант?
- Пока нет, но обязательно будут, - Нед Робинсон произнёс эти слова, как клятву – после всего пережитого ему, как никогда, хотелось жить.

Среди десятков разбросанных по «Бродвею» безжизненных тел Робинсон углядел одно, лежащее особняком у ощетинившегося колючими шипами забора. Лицо мужчины было обезображено до неузнаваемости, но очертания худощавого тела показались ему смутно знакомыми. Расстегнув драповую куртку погибшего, Нед достал его документы из нагрудного кармана бледно-розовой рубашки. Глаза дайвера Томитаро Симидзу с лёгким прищуром взглянули на него с фотографии. «Ну вот вы и снова вместе, - прошептал Нед. – Знаешь, я хорошо тебя понимаю, ведь если бы эта девушка была моею женой, я бы точно ушёл вслед за ней». Сержант обшарил все карманы бывшего блокового в поисках фотографии Глории, удивляясь её отсутствию. Пытаясь найти этому объяснение, он предположил, что Томо, готовясь к встрече с Вечностью, уничтожил всё самое дорогое перед восстанием. Робинсон не мог не признать, что соперник ушёл из жизни достойно, и склонил голову в знак уважения. Его персональная война с японцами была закончена…

На протяжении девяти последующих дней солдаты и офицеры двадцать второго батальона разыскивали разбрёдшихся по округе японцев и вынимали из петель трупы повесившихся беглецов, не вынесших горькой тяжести бессмысленного освобождения. Чтобы исключить попытку повторного побега, лагерь был переведён на усиленную охрану. В конце августа колонна из пикапов и небольших грузовиков выехала из ворот «Cowra», взяв курс на запад. В собранных на скорую руку импровизированных проволочных клетках, установленных на кузове каждой из машин, сидели выжившие после восстания японцы. Им предстояло проехать более четырёхсот километров по пыльной равнине, чтобы под улюлюканье местных мальчишек въехать в городок, на окраине которого располагался самый изолированный на континенте лагерь для военнопленных и интернированных «Hay».   
   
В свой первый после трагических событий выходной день Нед сразу же направился на почту, где и был с радостью встречен барышней по имени Лили, когда-то вручившей ему записочку с номером телефона. Довезя пухленькую миловидную девицу до ближайшей загородной рощицы, Робинсон расстелил казённое одеяло под деревом с раскидистой кроной, и, исполняя давнюю мечту, одну за другой расстегнул перламутровые пуговки на её блузке. Крепко сбитая молодая плоть выпрыгнула ему навстречу, и он припал к ней, как к источнику живой воды. Оказавшаяся девственницей барышня из почтового офиса отдалась ему с такой страстью, что Нед дал себе обещание жениться, если девушка забеременеет. Ещё до того, как пятнадцатого августа 1945 года мир облетела весть о безоговорочной капитуляции Японии, он уже стал отцом голубоглазой малышки. Встреченная в провинциальном городке конторская служащая оказалась хорошей хозяйкой и заботливой матерью. Фотографию девушки ангельской красоты, с которой муж не расставался ни на минуту, видела много раз, но до конца дней не задала ни единого вопроса, а о большем Нед и не мечтал.

Из окна коридора в госпитале были хорошо видны трибуны и беговые дорожки ипподрома. Человек, избравший имя Изао Хаяси, представил несущихся по кругу скакунов и устроившихся на их спинах жокеев, одетых в яркие куртки. Ему бы очень хотелось, чтобы пустые трибуны вновь заполнились нарядной толпой, а разносчики мороженого и прохладительных напитков весело засновали между рядами, бойко рекламируя свой товар. Мечтания мужчины прервал женский голос, колокольчиком прозвеневший пожелание доброго дня: «Koн-ни-чи-вa!». Обернувшись, Изао увидел женщину в медицинском халате, склонившую голову в вежливом поклоне. Сестра милосердия подняла глаза, и военнопленный поразился тонкой красоте её продолговатого, с нежным овалом лица, на котором, словно цветок гибискуса, пылал чувственный рот.
- Проходите в кабинет на перевязку, - пригласила его похожая на кинозвезду медсестра. – Вы ведь Изао Хаяси из «Cowra»?
Получив утвердительный кивок в ответ, она продолжила: «Меня зовут Омазу, я из интернированных, здесь уже почти три года. Когда нас привезли сюда, я сказала, что вместо работы на огороде или в швейной мастерской хотела бы закончить медицинские курсы. Они позволили, скорее всего из-за того, что я хорошо говорю на английском, ведь многие военнопленные его совсем не знают».

В перевязочной было светло, тихо и пахло лекарствами. Бережно сняв бинты с лица мужчины, сестра обработала антисептиком наполовину затянувшиеся рваные раны, оставленные колючей проволокой. «Ну вот и всё, снова скоро будете красивым, как прежде», - с улыбкой сказала девушка, заканчивая перевязку.
- Я бы предпочёл быть не красивым, а счастливым, но не знаю, смогу ли. Война отобрала у меня любимую женщину… - с горечью произнёс Изао.
- Я тоже считала, что мне не суждено быть счастливой. Так уж вышло, что я была влюблена в парня, по которому сохли все девушки на острове Thursday, а он меня никогда не замечал. – Омазу заглянула в глаза мужчины, положив тёплую ладонь на его покрытую рубцами руку. – Но думаю, что сегодня у меня появилась надежда на счастье…

Двенадцатого марта 1946 года японское судно «Daikai Maru» покинуло Sydney Harbour, унося человека, оставившего сердце в австралийских тропиках, к берегам страны, которую он когда-то считал родной. Рядом с ним была женщина, сердца которой должно было хватить на двоих. Никогда не перестававшую ждать дайвера Омазу не смогли обмануть ни шрамы на лице любимого, ни его новое имя. Пусть просто живёт и будет рядом, всё остальное неважно, вместе они начнут жизнь с чистого листа.

_______________________________________________________
  * Битва за Сайпан (Saipan) (15 июня – 9 июля 1944 г.) стала решающей победой США на Тихом океане, позволив отвоевать остров у Японии и наносить прямые воздушные удары по японским островам.
** 25 апреля 1915 года АНЗАК - Австралийский и Новозеландский армейский корпус ВС Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии произвёл крупную десантную операцию на полуострове Галлиполи в районе мыса Геллес, закончившуюся неудачей.
*** «Токийская роза» («Tokyo Rose») — так называли англоговорящих женщин -радиоведущих, транслировавших японскую пропаганду в годы Второй мировой войны. Наиболее известной из них была дочь японских иммигрантов американка Ива Тогури Д’Акино.

В работе над главой использованы материалы австралийских порталов Anzac Portal и Australian War Memorial https://www.awm.gov.au/commemoration/cowra-breakout, а также стенографическая запись интервью сержанта Эшли Купера, взятого в 1990 г. Даниэлем Коннелл https://www.awm.gov.au/collection/C240899.

На иллюстрации сержант Хадзиме Тоёсима, ставший первым японским военнопленным в Австралии.
Фото Портала Australian War Memorial

                Продолжение следует