Притча о Госте и Свидетеле

   Гость явился во вторник, что большинство людей сочло бестактным.
   Вторники в Нью-Йорке принадлежат особой разновидности уныния - не к грандиозной оперной тоске понедельника и ещё не отчаянному оптимизму среды. Вторник -это день, когда город стискивает зубы и продолжает. Появление древнего космического разума настроения не улучшило.
  Он пришёл без кораблей. Без герольдов. Без пресс-релиза, что в мэрии сочли  наибольшим нарушением приличий.
  Это было Облако - огромное, мыслящее, старше, чем слово «старый» имеет право быть. Не тело, а присутствие, разум, распростёртый на тысячи миль, опустившийся на планету тихо, как второе небо, которого никто не заказывал. Его проявления возникали повсюду разом: светящиеся фигуры, почти человеческие по контуру, на углах улиц, в больничных коридорах, в кабинетах президентов, которые немедленно созывали брифинги и не получали никакого ответа.
  Они наблюдали.
  Иногда задавали один короткий вопрос.
  Иногда не говорили ничего.
  Они никогда , ни при каких обстоятельствах  не объясняли себя. Это качество пресса находила невыносимым, а академическое сообщество -глубоко понятным.

  Сначала пришёл страх , что было разумно.
  Потом паника ,что было традиционно.
  Потом период организованного сопротивления, в ходе которого несколько государств направили ракеты в небо и добились только кратковременного сбоя в работе метеорологических спутников. Ракеты вернулись на землю с видом лёгкого конфуза. Учёные проводили экстренные конференции. Религии раскалывались , и всегда по старым трещинам. Рынки рухнули до полудня и о них говорили вполголоса - так говорят о любимом дяде, принявшем ряд исключительно неудачных решений.
Правительства проводили пресс-конференции. Это не помогло никому, кроме правительств.
  Потом пришло понимание - тихое и навсегда.

  Всё оружие оказалось театральным реквизитом. Все технологии -предисловием. Гость не угрожал. Не защищался. Он просто был - факт столь же непреложный, как арифметика, и примерно так же заинтересованный в человеческом мнении.
  Он ничего не просил.
  Ничего не обещал.
  Ничего не запрещал.
  Он наблюдал.

  И это, как выяснилось, было значительно тревожнее завоевания. Завоеватель хотя бы имеет приличие чего-нибудь хотеть.
* * *
  Нью-Йорк, к его вечной чести, адаптировался.
  Это был город, переживший волны иммиграции, волны джентрификации, волны пандемий, волны съёмочных групп апокалиптических блокбастеров, которые оставляли после себя стол с едой для массовки, но забирали все парковочные места. Ещё одно необъяснимое присутствие на тротуаре было, если не приветствовано, то хотя бы поддавалось классификации.
  К третьей неделе один человек в Астории продавал футболки: «Я ВИДЕЛ ГОСТЯ. ЭТО ВСЁ, ЧТО ОТ МЕНЯ ОСТАЛОСЬ». Они разошлись за четыре часа. Он заказал ещё.
Предприниматель из Бронкса по имени Густаво брал двадцать долларов за фотографию рядом с ближайшим проявлением, которое невозмутимо стояло у прачечной на Фордем-роуд и смотрело на туристов с тем особым благосклонным безразличием, с каким человек ждёт конца режима деликатной стирки.
  Мэр проводил брифинги.
  Проявления на них не являлись.
  Жизнь продолжалась. Она всегда продолжается. Это одновременно величайшее достижение человечества и его самая подозрительная привычка.
* * *
  Рэй Конрой жил на шестом этаже без лифта в Инвуде  - в самом конце Манхэттена, где остров наконец выдыхается и становится чем-то вроде настоящего района.
  В его квартире было две комнаты, батарея, стучавшая каждую ночь в три часа, как жилец, забывший ключ, и вид на пожарную лестницу, на которой в какой-то оптимистичный момент прошлого появился кактус. Кактус не поливали с марта. Сейчас был октябрь. Рэй воспринимал это как взаимное соглашение.
Он работал корректором в издательстве «Холстед и сыновья», выпускавшем юридические справочники, на которые ни один судья не ссылался при живой памяти. Его задача состояла в том, чтобы каждая точка с запятой стояла на своём месте, каждая сноска указывала на что-то реальное, весь огромный механизм юридического языка был смазан и уверенно никуда не двигался. Он отлично справлялся. Работа подходила человеку, принявшему тот факт, что большинство предложений, при внимательном разборе, держатся на меньшем, чем кажется.
  Ему было тридцать восемь. Он два года практиковал дзен-буддизм, четыре года - серьёзные отношения, и некоторое время, которое он предпочитал не уточнять - крафтовое пиво. Из всего этого он вышел с неизменным мировоззрением: мир огромен, по большей части безразличен, изредка красив  ,  и правильная реакция на это чашка кофе и некоторая внимательная тишина.
  Он много читал, тщательно думал и, приложив искренние усилия, пришёл к набору убеждений, которые держал свободно и был готов пересмотреть при наличии достаточных оснований. Это делало его, по современным меркам, почти нечитаемым.
* * *
  Проявление появилось в среду утром.
  Рэй варил свою третью чашку кофе. Было 11:07. Фигура просто была у окна -так бывает как мебель: не пришла, а присутствовала, стояла в сером октябрьском свете с выражением полного внимания.
  Она светилась так, как светятся вещи во сне: не ярко, но отчётливо - более здесь, чем всё остальное вокруг.
  Рэй посмотрел на фигуру.
  Посмотрел на кофеварку.
  Налил себе кружку.
  - Дверь была заперта, - сказал он. Не с упрёком. Скорее в духе уточнения протокола.
  - Да, -сказала фигура.
  В её голосе не было акцента. Не американского, не британского, вообще никакого: без паспорта, без детства, без предпочтений в произношении гласных. Просто правильный - как правилен камертон: голос, который, судя по всему, сел изучить все человеческие языки, выявил общее и выбросил остальное.
  - И что?
  - Для нас, -сказала фигура, - это не значимое различие.
  Рэй обдумал услышанное.
  - Слова по отдельности я понимаю, - сказал он. - Кофе?
  - Мы не нуждаемся в кофе.
  - Я, строго говоря, тоже. И тем не менее. - Он налил себе кружку и облокотился на столешницу.  -Вы всегда так начинаете?  Просто материализуетесь в чужой квартире, не позвонив в домофон? Потому что у нас в доме комендант придерживается очень чётких взглядов на подобные вещи.

 В руке у фигуры  находился кристалл,  и было неясно, когда именно это произошло: то ли кристалл был там всегда, то ли возник с той же тихой неизбежностью, что и сама фигура . Прозрачный, как вода, размером с кулак, светящийся из какого-то внутреннего принципа, не спросившего разрешения у внешних источников света.
  - Это, - сказала фигура, - позволит вам видеть.
  - Что именно?
  - Нас. Себя. Разницу между этими словами.
  Рэй изучил кристалл с умеренным интересом человека, достаточно поработавшего с договорным правом, чтобы знать: вопрос о том, что вещь такое, и вопрос о том, что она делает, лучше держать раздельно -пока не прочитал мелкий шрифт.
  - В моём районе, - сказал он, - когда кто-то делает такое предложение, обычно хотят либо душу, либо данные кредитной карты. Разница, честно говоря, меньше, чем кажется.
  - Нам не нужна Ваша душа.
  - Вот именно это, - сказал Рэй, - и есть совершенно неправильная фраза, если вы пытаетесь успокоить.
  Тем не менее он взял кристалл.
  Не из жажды истины. Истина, по опыту Рэя, имелась в неограниченном количестве, люди в ней тонули, и не хватало им не самой истины, а какого-нибудь разумного места, куда её деть.
  Он взял кристалл потому, что существует особый вид любопытства - не благородный, с факелом, тот, что воспевают на философских факультетах, а низкий, раздражающий, ночной, который не отпустит, пока человек хотя бы не посмотрит.
  Он посмотрел.
* * *
  Мир открылся.
  Это единственно верное слово: открылся - так открывается комната, когда кто-то сносит стену, с которой вы прожили так долго, что перестали её замечать.
Светящиеся фигуры растворились, как акварель под дождём - оказалось, что они были интерфейсами, так же как телефон является интерфейсом, а не отношениями. За ними стояло само Облако: поле сознания такой величины, что слово «огромный» рядом с ним выглядело словом, которым ребёнок описывает бассейн. Оно обволакивало планету, как вторая погода -безмерно терпеливое, безмерно старое; каждый так называемый индивид внутри него был жестом единой непрерывной мысли, так же как волна - жест океана.
  Он увидел, как выглядит человеческая цивилизация изнутри такого разума.
  Империи: рисунки мелом на тротуаре, о которых дождь уже всё решил.
  История: очень длинный спор о правах собственности между сторонами, ещё не понявшими, что собственность временна.
  Нью-Йорк со всеми его амбициями, шумом и двенадцатью миллионами одновременных частных срочностей, которые и делают его Нью-Йорком, - как пыль. Не отвергнутый. Не осуждённый. Просто того размера, которым он на самом деле и был, а он оказался довольно маленьким.
  Сам Рэй: предложение в сноске тома, который никто не открывал с 1987 года.
  Даже категория «человек» начинала, с этой высоты, выглядеть местным обычаем.

  Гость смотрел на человечество так, как океан смотрит на каплю дождя. Не с презрением , презрение предполагает мнение, а у океана нет мнений. С терпеливым, всеобъемлющим интересом существа, наблюдавшего, как десять тысяч цивилизаций расцветали, складывались и становились археологией, и искренне любопытствовавшего о каждой.
  Этого хватило бы, чтобы сломить большинство людей.

  Рэй опустил кристалл на подоконник, рядом с кактусом.
  Посмотрел на фигуру.
  - Что ж, -сказал он. -Весомо. Отдаю должное.
 Он поднял кружку.
 - Но хочу, чтобы вы понимали кое-что. С моей точки зрения, вы очень дорогие обои.
* * *
 Гость молчал дольше обычного.
 Когда он заговорил, он спросил только:
 - Почему?
 - Нужно сузить вопрос.
 - Почему вы взяли кристалл, если мы для вас ничего не значим?

 Рэй сел на подоконник  с технически неправильной стороны стекла, на шестом этаже, где единственным аргументом против гравитации служила пожарная лестница, и посмотрел вниз на Дикман-стрит.
 Внизу: человек в жёлтой куртке толкал тележку с бубликами с той сосредоточенной решимостью, с какой толкает свою тележку человек, однажды и навсегда решивший, чем будет его жизнь. Двое детей преследовали голубя с тем стратегическим апломбом, который есть у всех детей и который является одной из самых американских вещей на свете. Автобус М100 издавал долгий философский вздох на красном свете.
  - Потому что когда в стене появляется странная дверь, - сказал Рэй, -нормальный человек хотя бы заглядывает. Я заглянул. Замечательное место. Закрываю дверь.
 - И вы не хотите знать больше? - В голосе не было упрёка. Это был настоящий вопрос, что было каким-то образом хуже. - Понять, что мы такое, откуда пришли, что лежит за пределами вашего понимания?
  - Вот что я знаю о знании, - сказал Рэй. - Я знаю о договорном праве больше, чем кому-либо следует знать. Я знаю полную историю трёх несложившихся отношений и двух погибших комнатных растений. Два года я изучал дзен-буддизм и пришёл к выводу, что изучал дзен-буддизм - что является прогрессом, но не просветлением.
  Он повернулся к фигуре.
  - Мы все живём в облаках собственного сочинения. Вы просто ещё одно облако, залетевшее в наше. Смысл - это туман с хорошими связями с общественностью. То, что в понедельник кажется глубоким, к четвергу становится неловким. Это не пессимизм.        Это синоптика.
  - Большинство людей, - сказала фигура, - встают на колени. Или падают. Или начинают молиться.
  - Большинство людей стоят на Таймс-сквер и смотрят на рекламу товаров, обещающих им ту самую жизнь, которую они прямо сейчас не живут, стоя на Таймс-сквер.            Сравнение не в пользу ни одной из сторон.
 - Вы не чувствуете благоговения?

 Он действительно задумался.
 Не как человек, выстраивающий аргумент. Как человек, честно проводящий инвентаризацию.
 - Благоговения перед размером? Нет. Муравей технически способен испытывать благоговение перед грузовиком. Это никак не меняет картину мира грузовика. Благоговение муравья очень трогательно и совершенно невидимо для грузовика. - Он посмотрел прямо в светящееся лицо. - Вы пришли сюда что-то проверить. Моё предположение , и я признаю, что это лишь предположение -  я корректор, а не пророк, - вы ищете не тех, кто преклоняет колени. Таких везде хватает. Они надёжны и почти ничего от вас не требуют. Мне кажется, вы ищете тех, кто остаётся стоять.

  Гость смотрел на него долго.
  Что-то произошло в том нейтральном, безупречном голосе - не совсем чувство, но возможность вопроса, которого не было в исходном плане.
  - Вы не боитесь, - сказал он, - быть незначительным?

  Рэй засмеялся. Это был настоящий смех - короткий, слегка удивлённый, тот, что вырывается раньше, чем успеваешь решить, смешно ли на самом деле.
  - Я корректирую юридические справочники, - сказал он. - Мир с незначительностью я заключил несколько лет назад. У нас с ней то, что я бы назвал здоровыми рабочими отношениями. Она не требует от меня лишнего. Я отвечаю взаимностью.

  Он встал.
  Взял кружку.
  - Мне нужно купить хлеб. Меня ждёт некоторое количество писем, не представляющих особого интереса. И, пожалуй, следует полить кактус, хотя, боюсь, мы уже миновали стадию, когда переговоры могут что-то изменить.
  Он последний раз посмотрел на фигуру - это светящееся, древнее, немыслимо огромное существо, стоявшее у него на кухне в октябрьском свете, который падал в окно так же, как всегда падал, равнодушный к истории, заинтересованный только в той поверхности, на которую приходился.
  - Удачи, -сказал Рэй, - с наблюдением.

  И ушёл.
* * *
  Фигура ещё некоторое время оставалась у окна.
  Внизу Дикман-стрит продолжала свой особый вид священного хаоса: тележка с бубликами, голубь, дети, автобус, наконец втянувшийся в поток с видом человека, вспомнившего, что ему было куда идти.
  Потом фигуры не стало.

  А высоко над городом - над Инвудом и Вашингтон-Хайтс, над башнями Мидтауна, над мостами и районами и всеми этими невозможными, шумными, конечными, великолепными устройствами человеческой жизни - Облако, как всегда, переводило своё древнее внимание на следующее и следующее.
  Но что-то в качестве этого внимания изменилось.
  Немного.
  Так смещается стрелка компаса, когда что-то прошло через комнату.

  За десять тысяч лет наблюдения за тем, как цивилизации расцветают и превращаются в археологию, Облако выработало устойчивое представление об интеллекте: что он движется, как вода, к ближайшему доступному объяснению; что он строит башни, чтобы казаться высоким, и богов, чтобы казаться наблюдаемым; что при достаточном времени и достаточной аудитории он, как правило, встаёт на колени.
  Стрелка сместилась.
  Не от этого взгляда.
  К вопросу о нём.
  Что само по себе было чем-то совершенно новым.

  Возможно - и Гость обращался с этим словом осторожно, зная об опасности слов, звучащих меньше, чем они есть, - возможно, мера разума состоит не в том, что он способен постичь.

  Возможно, она в том, что он способен постичь, посмотреть в лицо - и всё равно выйти купить хлеб.
* * *
  Рэй купил хлеб.
  Ответил на письма.
  Кактус не выжил.
  Но на подоконнике, где он стоял, что-то маленькое росло - росток из семени, выпавшего из старой земли в какое-то время, в какой-то сезон, которого Рэй не заметил.
  Теперь он заметил.
  Он налил стакан воды.
  Подумал об этом чуть дольше, чем было строго необходимо.
  Потом полил, оставил на свету и пошёл варить кофе.

  На улице день продолжал быть в точности собой.
  Что, как выясняется, - всё, о чём любой день когда-либо просили.