41-я миля. Главы 4, 5

Глава 4. Нецёт

Окся росла ребёнком тихим, взрослых не донимала, не капризничала, даже, когда в люльке ещё лежала, плакала очень редко. Бывало, мать крикнет Марфе или Офе: «Глянь-ка в люльке, жива ли? Вроде бы уж кормить пора, а она и не просит». Когда на ножки встала, даже не заметили. Просто как-то потеряли её из виду, обыскали, и двор, и огород, а обнаружили за овином, где она молча играла с щепочками. Говорить по деревенским меркам начала рано, ещё до двух лет. Но запомнили этот момент все в семействе. Однажды, глубокой ночью переполошила всю избу истошным криком: «Нецёт! Нецёт!»  Крестиния Васильевна спросонья не сразу сообразила, что случилось, метнулась к малышке и схватила её на руки. Окся обвила её за шею ручонками, прижалась мокрым от слёз личиком к груди и, трясясь худеньким тельцем всё повторяла и повторяла:

– Нецёт! Мама, нецёт, нецёт, Мама! Мама! Нецёт!

Кто такой Нецёт? Что это такое? Понять было невозможно. Но это нечто время от времени пугало девочку во сне. Уж и к батюшке обращались, и к знахарке тайком ходили, а «пелема ве» так и продолжал преследовать Оксю по ночам.

Когда девчушка чуть подросла, Братья, отроки, Алёшка и Яша нашли себе забаву, дразнить сестрёнку. Из пучка соломы соорудят что-то наподобие куклы и прыгают с хохотом:

– Нецёт пришёл! За Оксей Нецёт пришёл! Прячься скорее! Нецёт заберёт тебя, – визг перепуганной малышки только ещё больше раззадоривал хулиганов.

Уж, и вожжами их стегали, и хворостину пускали в ход, и всем, что под руку попадалось охаживали, но ничто не могло заставить озорников отказаться от развлечения. А уж когда в деревню заходил «ашу анци, братья не упускали такой возможности потешиться над сестрой.

Попрошайка тот, в рванной грязной одежонке, стремительно проходил по улице, заглядывая за калитки и ворота на несколько секунд только для того, чтобы пробурчать:

– Дашь, дашь, не дашь, чёрт с тобой, – и торопливо удалялся к следующему хозяйству, оставляя за собой шлейф смрада, и только лохмотья трепетали на вету.

Зная коварство этого нищенки, люди поджидали его с подаянием, если успевали заприметить «дашь-дашь» ещё в начале улицы. Братья же ласковыми уговорами заботливо подводили Оксю к самой калитке и, когда та распахивалась, с криками выталкивали сестрёнку чуть ли не в объятия убогому:

– Вот твой нецёт пришёл! Встечай его!

Девочка, сотрясаясь от ужаса, заливалась таким визгом, что «дашь-дашь» сам перепугавшись, отскакивал от них и почти бегом, с громкой руганью, иногда оборачиваясь, удалялся, пропуская в запале пару-тройку дворов. После таких шуток полубесчувственную Оксю на руках заносили домой, Мать с молитвами отливала девочку, но она всё равно надолго замолкала, жалась по углам, даже на вопросы переставала отвечать. Такое состояние продолжалось неделю, две. Ох, и пороли потом озорников! И на горох-то их ставили, и без еды до следующего дня наказывали за эти беззлобные, но такие дикие выходки.

Но однажды эти, необузданные разумом, затейники доигрались. После того прохода попрошайки по деревне Оксю не получилось отчитать молитвой. Даже после окропления святой водой она не открыла глаза. Не проснулась она и на следующий день. Но, когда сон продлился более трёх дней, отец заказал в церкви молебен. А лихоимцы братья от заутрени и до окончания вечерней службы на коленях простояли там и с искренним усердием били лбами об пол поклоны, вымаливая у Бога себе прощения, а сестрёнке выздоровления. Отроки погодки Яша и Алёша враз повзрослели. Да и Егорка молился, захлёбываясь слезами.

Только на восьмой день, вернее ночь, Окся тихонько сползла с сундука под окном, где ей соорудили ложе поближе к иконам. Огонёк на лучине уже добирался до светца. Скоро, значит, скоро кому-то из барышень подниматься коров доить, чей сегодня черёд. Девчушка босиком, неслышно прошлёпала в сенцы, зачерпнула ковшом из ушата немного воды, но успела сделать только пару глотков, как ослабевшие ручонки разжались, ковш стукнулся о деревянный борт и плеснул на малышку студёной воды.

От резкого взвизга все в избе проснулись. Но какой же это был радостный переполох. Первым делом Крестиния Васильевна положила в мисочку немного каши, которой вечеряли, но в большом чугунке ещё и на утро, как всегда, оставалось, добавила туда молочка и принялась кормить дочку.

Вроде бы всё и обошлось, но что-то странное появилось в поведении Окси. От её взгляда хотелось спрятаться. Эти небесно-синие глаза чем-то пугали – была в них какая-то глубинная, непостижимая простым умом, таинственность. За всем загадочным в деревне усматривалась опасность. А один разговор между младшими детьми не на шутку встревожил мать семейства.

– Чего ты всё ластишься к Яшке и Лёшке, а я как будто не родной? Они больше тебя дразнили, – с обидой, почти со слезами упрекал Егорка Оксю. С того памятного случая прошло уже более трёх лет.
– Мы с тобой долго будем жить, а их война заберёт. Тебя война оставит, а их нет.
– Так война давно кончилась.
– Скоро ещё будет. А потом ещё. Ты вернёшься, а они нет. А туда, дальше, дальше ещё твоя будет война, а потом ещё твоя. Тебя никакая война не заберёт

Сердце заиндевело у матери от услышанного. А ещё через три неполных года началась империалистическая война. Яков и Алексей к тому времени успели жениться, и детей народить.

Сыну Якова ещё и годика не исполнилось, когда молодого отца призвали на фронт. Случилось это весной тысяча девятьсот пятнадцатого. Воевал он исправно, даже Георгиевским Крестом отметили. Прислал домой два письма и фотографическую карточку с наградой на груди.

К концу зимы шестнадцатого года сельский староста из Зиновьевки постучался в избу. Михаил Алексеевич нахмурился, а на сердце, почему-то, стало очень тяжело. Он не ждал от этого прихода ничего радостного. Хорошо, что мать и снохи занималась скотиной в хлеву. А детишки серьёзному разговору не помеха.

– Миша, тут такое дело, в волость я ездил намедни. Волостной старшина велел уведомить вас, что ваш сын, Яков Михайлович без вести пропавший. Ну, вот и всё, что я хотел вам обсказать. Поеду я, пожалуй, восвояси. Конь притомился, из волости всё ж к тебе вот завернул, Прости за горькую весть. Бывайте.

Когда бабы вернулись в избу, глава семейства всё ещё сидел на скамье, широко расставив ноги, уставившись глазами в пол, опершись локтями на колени и бездумно теребил шапку в руках.

– Чего это староста приходил? – спросила молодуха, жена Алексея.

– Нет у нас больше Якова, сгинул безвестно на войне.

Жена Якова охнула и забилась в рыданиях, вслед за ней громким плачем наполнилась вся изба. Жена Алексея подхватила младшую дочку, что была всегда при мамке, забилась в тёмный угол избы, крепко прижимая к себе малышку, и только там дала волю беззвучным слезам и страхам за своего воюющего мужа.

Алексея призвали в первую мобилизацию. Он порадовался и понянчился только со старшенькой девочкой, а свою младшенькую так и не успел увидеть. Всю империалистическую отвоевал, как и положено верноподданному солдату: дважды был ранен, обучился на телефониста. Что уж и как там происходило, но оказался он в Красной Армии. Об этом стало известно из одного единственного письма, полученного из Сибири. В том же году, вначале лета он погиб под Новониколаевском, откуда началась гражданская война после падения столицы Сибири, и где особо зверствовали чешские войска.

– А ведь Окся ещё ребёнком всё прознала, – заглушала в себе горькие мысли Крестиния Васильевна.

Она решилась только мужу рассказать, а он строго-настрого приказал молчать про дочкин грех. Пусть девочка живёт спокойно, и так на неё в деревне косо смотрят. А Егорка, кажется, забыл про давний разговор, да и слава Богу.


Глава 5. Погром

Разговоры о том, что царя больше нет, расползались по деревне неспешно. И верили, и не верили, а жизнь продолжалась своим чередом. Без власти народ не останется, а пахать и сеять всё равно надо. Без царя оно, конечно, как-то непонятно, но есть ещё Бог небе, а он-то уж знает, как всё управить. Опять же, война, и армию кормить надобно. Деревня трудилась в соответствии с испокон веков установленными порядками жизни на пахотной земле. И как бы не мудрствовали в городах, а кормиться все будут от крестьянской сохи. Крестьянину некогда было особо рассуждать про какие-то непонятные революции.

Только после осенней ярмарки, в самом конце октября новость, что власть теперь будет принадлежать народу, а земля крестьянам и, что богачи побегут из России в иноземные страны, бросая свои дома, взбудоражила не на шутку деревенских. Да и основные заботы остались только о скотине, почему бы не посудачить, коли досуг появился.

После Рождества в деревню нагрянул хозяин имения на двух тарантасах, без семьи, только два кучера с ним. Михаил Алексеевич чинил упряжь в овине, когда до его слуха издалека донесся звук поддужных колокольчиков. Так ездил здесь только барин. И его управляющий тут же засобирался. Оседлал коня, ногу в стремя и, не взирая на возраст, одним рывком оказался в седле. К имению он прибыл минут через пять, шесть вслед за тарантасами. Хозяин даже в дом зайти не успел, резко повернул голову на топот копыт, а потом развернулся и почти сбежал по ступенькам с крыльца навстречу спешившемуся управляющему. Приблизившись почти вплотную, схватил того двумя руками за плечи, а потом, вдруг, безо всяких церемоний крепко обнял.

– Наверное, прощаться будем с тобой, Миша. Возможно, навсегда.
– Может Бог отведёт и эту напасть?
– Похоже, прогневили мы сильно Бога нашего. Давай-ка, помогай собирать, что поценнее. Мало у меня надежды вернуться сюда ещё когда-нибудь. Семью я уж отравил во Францию. Домик у меня там, около моря купил по случаю. Вот и пригодился. Нехорошие у меня предчувствия.

Осторожно повытаскивали гвозди, отделяя от рам картины, которые потом скатали в рулоны и сложили в специальный длинный ящик проработали весь день. Но перегружать тарантасы не стали, чтобы лошадям посильно было.

– Мы часа три поспим, да, пожалуй, и поедем. Прощай, верный мой человек. Завтра всё ставшееся съестное, зерно, сено, всё, что хочешь забирай себе. Всё равно растащат, а тебе будет плата за верность. Заслужил.

Михаил Алексеевич вернулся домой уставший, сурово насупив брови. Велел Егору, чтобы через три часа двое саней были запряжены и стояли наготове. Женщины пекли хлеб.

– Два хлеба заверните в чистую тряпицу, барину в дорогу. Я посплю, как закончите с хлебом, разбудите меня.

Деревня спала. Нигде ни огонька. Две санные упряжки неспешно переехали мост за усадьбой. Отец велел Егору дожидаться отъезда тарантасов здесь, чтобы его поспешность с приездом за барским добром не испортила прощальных минут. Сам отправился в дом с тёплым, хлебом.

– Бабы будто к сроку напекли. Вот вам на дорожку мягкого хлеба

Вовремя он успел. Уже и колокольчики поснимали, чтобы не привлекать лишнего внимания в дороге. Отъезжающие по-доброму улыбнулись и отбыли в темноту.

Управляющий с сыном ещё два раза возвращались в усадьбу. Забрали весь провиант, всё, что сгодится для работы в поле, по хозяйству и бабам в доме, конскую амуницию и всё, что нашли полезного в конюшне. Сено решили перевезти следующей ночью. По деревне уж заколыхались светцы, мычали коровы, началась утренняя дойка. Лишние глаза и кривотолки ни к чему. Быстренько перетаскали в овин барское добро, попили парного молока со свежим хлебушком и уснули сразу, едва головы коснулись подушек.


На все пересуды о том, что и в Пензе намедни власть перешла к Советам рабочих и, что главное, крестьян, а богатеи побежали из России в чужие земли, деревенская молодь отреагировали по-своему. Они, вдруг, поняли для себя, что теперь дозволено зайти не только на запретную территорию барской усадьбы, но и в сам дом. Эта дозволенность просто ошеломила. Неужто? И небольшая поначалу ватага побежала в сторону моста на Узе.

– Куда несётесь? Пожар, что ли, где? – спрашивали по пути нерасторопные.
– В барский дом. Теперь он ничей. Айда с нами, – на бегу отвечали зачинщики.

Ватага обрастала любопытными. Когда домчались до имения, сначала оторопели малость, и даже гвалт поутих. Кто бросил первый камень в окно, так потом и не выяснили? Камень полетел гад головами откуда-то сзади. А ведь поначалу хотели просто посмотреть, как живут богатеи. Но этот звон разбитого стекла в огромном окне, большой кусок которого, скользнув по откосу подоконника, воткнулся в мягкую землю, а не разлетелся на мелкие частички, как другие, раззадорил уже взбудораженных подростков и деревенскую молодёжь постарше, к тому времени из любопытства подошедших к усадьбе следом. Второй камень с криком: «Ах, ты противничать?! На тебе, получай! – размозжил в мелкие кусочки непокорную пластину стекла.

После этого воинственного выкрика вся толпа, на ходу вооружаясь палками, камнями, шумно ворвалась вовнутрь через, оказавшиеся незапертыми, высокие дубовые двери. Ворвались и оторопели, молча озираясь по сторонам, поначалу медленно продвигаясь вперёд. Они даже не представляли, что в такой красоте можно жить. Столько всего сверкающего они видели только в церкви. И тут мутная обида захлестнула разум ватаги. Почему такая несправедливость? И осознание, что они ещё очень долго, а может быть и никогда не будут так жить, толкнула их в омут безрассудного, необузданного разрушения.

Разбивались венецианские зеркала, в которые летели причудливые цветные вазы с драконами. Ломались стулья и кресла, чтобы дрынами из их ножек крушить статуи и цветные витражи окон, дырявить обшивку диванов, срывались бархатные и шёлковые занавесы окон и дверей…

И тут раздался выстрел во дворе со стороны главного входа. А следом, мгновенно повисшую тишину разорвал громогласный крик, больше похожий на рёв медведя. Это был управляющий барским имением.

– А, ну выходи по одному! Кто спрячется и не выйдет, пристрелю! И, чтобы все передо мной предстали.

Враз притихшая толпа, глаза в землю, бочком, бочком, один за другим покинули место своего бесчинства и скучковались, спустившись со ступенек.

– И что вы тут учудили, срамники?
– Дык, говорят, дом теперь ничей, всё общее, всё для народа, – пролепетал парень откуда-то сзади за спинами погромщиков.

Михаил Алексеевич привстал на цыпочки, чтобы разглядеть говоруна.
– Это кто тут народ? Это вы что ли? Это папка твой, мамка твоя, это те, что на войне: братка твой, да сыны мои – это они народ! А у тебя до народа ещё народилка не доросла. Ах вы, засранцы, идем-ракша безумные. Здесь можно было школу обустроить, фельдшерскую или ещё что полезное. А теперь что? Кто будет всё это разорение чинить? Я каждого запомнил, с каждого двора спрошу.

Михаил Алексеевич обвёл тяжёлым взглядом молодняк так, что у некоторых плечи невольно подёрнулись к ушам, и продолжил воспитательную речь:
– Не сегодня, завтра морозы залютуют, пропадёт дом расхоложенный. Завтра же, прямо с утра, чтобы здесь были все ваши отцы или старшие братья, ну и вы, кто повзрослее. Будем безобразие убирать и дом на зиму утеплять, чтобы народным добром народ пользоваться мог. А теперь пошли вон с глаз моих, а то и так уж еле сердце сдерживаю.

Ребятишки помладше стремглав понеслись в деревню, а парни и девки постарше понуро, неспеша последовали в сторону Узы.
– И кто же это дядю Мишу позвал?
 – Да кто, кто? Окся. Она сначала вместе со всеми шла, а у барского дома её не было.
– И в доме её тоже не было.
– Вот ведь какая…
– Какая?
– Праведница больно уж…
– Да, ну её. С ней лучше не связываться.
– И то, права твоя. Как посмотрит иногда, точно душу вывернет.
– А ведь и правда, с домом мы как-то… Точно бесы нами хороводили.
– Может прямо сейчас пойдём, начнём сегодня убираться, пока ещё светло?
– И то верно, Айда.

Уже подходя к дому, ребята заметили, как в окне, уцелевшим от разбоя, неспешно переместился женский силуэт в шляпе с широкими полями. И парни, и девицы оторопели на мгновение. Но только на мгновение, а затем резко, как по команде, развернулись и бегом, молча устремились в деревню. Добежав до первых домов, остановились перевести дух.

– Что это было?
– Барыня старая обиделась на нас.
– По своему добру убивается.
– А если она теперь мстить будет?
– Вот беды-то наделали мы.
– Хоть попа зови.
– Зови, не зови, а порядок наводить надо.
– Страшно…
– А озоровать не страшно было?

Пока отец деревенскую молодь ругал, Окся пряталась за другой стеной дома, со стороны флигеля. И только когда разбежались погромщики и отец направился восвояси, она покинула своё укрытие и нерешительно, подавляя в себе страх, вошла вовнутрь. Узрев последствия необузданных бесчинств, чуть не заплакала, но потихоньку продолжала пробираться всё дальше и дальше.

В комнате, где стояла большая кровать с резными спинками, измятой постелью и разорванными подушками, её внимание привлёк высокий шкаф. Вернее, не сам шкаф, а невысокая, но очень широка, в обхват двумя руками, круглая картонная коробка, которая едва удерживалась наверху, на самом краю, чтобы не свалиться. Видать, выстрел из ружья помешал кому-то спихнуть её вниз. Окся подняла с пола ту самую тросточку с крючочком, которая так веселила деревенскую детвору, подцепила этим крючочком за ленточку, перевязывающую коробку, и рывком скинула её на кровать. Лента от рывка сползла, крышка при падении отлетела, и изумлённому взору девицы, неполных пятнадцати лет, предстала дивная шляпа, какие носили только барыни. Она не удержалась и примерила эту красоту, сдёрнув с головы платок.

В простенке между окон располагалось с отбитым только верхним уголком высокое зеркало в красивой резной раме. Окся обходила кровать, аккуратно, стараясь не наступать на осколки битых ваз, отодвигая их валенками, медленно приближалась к этому зеркалу. И вот, когда она предстала перед ним, то в изумлении замерла на долго-долго. Ей так не хотелось расставаться с этим образом в золочёной раме. Эта девушка с огромными, широко распахнутыми синими глазами, залитая лучами садящегося зимнего солнца, была не она, а неземная шувано или верьава из сказочного леса.

Окся понимала, что никогда не возьмёт себе эту волшебную шляпу, отец заругает. Поэтому она стояла и стояла, и впитывала в себя этот образ. Сколько она так стояла? Опомнилась только когда солнце, забрав свои лучи, ушло за угол дома и сказка сначала померкла, а после взгляда на разорение комнаты окончательно разрушилась. Девица быстро сняла с головы чужое, аккуратно уложила обратно в коробку, закрыла крышкой и снова перевязала лентой. И уже потом только закинула на высокий шкаф несбыточную мечту.
     Домой она почти бежала. Отец с Егором рубили дрова на заднем дворе, поэтому за её долгое отсутствие на хозяйстве отец ничего не выговорил. Мать промолчала, а снохи тем более.