Рассказ про часы Ракета

Август второй половины восьмидесятых был огненно горячим. Ветер полновластным хозяином облетал деревенские улицы и дыханием своим напоминал включенный на полную мощность фен. Он моментально высушивал стираное белье, развешенное над выжженной солнцем лужайкой, подпаливал кожу купающихся людей, поднимал столбы пыли и забивал ее во все отверстия и щели. Казалось, что солнце пыжилось дать этому ветру столько жара, чтобы он мог выжигать людям глаза и уничтожать целиком гектары густо заселенной Рязанской земли.

Мне было семь или восемь, я наслаждался каникулами. Содранные коленки и локти в зеленке –  все было не по чем! Прятки, чужие сады, велосипеды, пруд и шалаши…

Но время жестоко. 

Были тогда похороны. Я почти не помню как оказался на кладбище в гуще почти незнакомых пожилых людей.
Были венки и ленты. Платочки бабусек и их маленькие седые головки трепетали в мареве летающей в воздухе пыли. Многие спрятались под высокой березой в тени, кто-то ушел к автобусу. Подслушивая разговоры взрослых, я узнал, что к Прониным давно никто не приходил и что, оказывается, дочка старш;я опять вышла замуж и этот её новый муж тоже сел в тюрьму. Наверное, чтобы старому не скучно было… а так-то не мешало бы оградку подкрасить им… Прониным…

Пахло спичками, мужицким потом, пылью и сырой землей. Иногда откуда-то ветер приносил запах свежих яблок и луговой клубникой, на доли секунд успевая отвлечь меня от происходящего. Тихо поскуливали женщины, в такт им периодически взвизгивали лопаты, врезаясь в камни – с хрустом и каким-то надрывом. Копающие останавливались иногда, пили воду из железного бидона и молчали. Яма углублялась, постепенно превращаясь в могилу. Я смотрел на каменную плиту за оградкой по соседству. По фамилии Старовойтов, высеченной на камне, от последней буквы к первой полз жук. Как бы задумавшись, он остановился в ложбинке большой «C» и замер там, в тени.

Наконец лопаты перестали бесновато танцевать и уткнулись вертикально в комья глинисто-песчаной рязанской земли. Под усилившийся плач меня кто-то взял за руку, во вторую сунул большое яблоко и повел в сторону. Помню, мне хотелось обернуться, помню, заголосила ворона, перебивая плач. Я задрал голову и долго выискивал ее глазами. Эти минуты вылетели из головы навсегда. Я не помню, видел ли, как опускался гроб, как закапывали яму и складывали на холмик венки. Мой детский мозг, скорее всего, вычеркнул это из памяти, записав поверх первую серию фильма «Макар-следопыт».

Знаю точно: в тот день, там, на кладбище, навсегда осталась не моя бабушка. Это был чей-то чужой и старый родственник. И деревня была чужой. Мы ехали туда от нашего деревенского дома на автобусе, полном черными людьми. Несмотря на ранний час, они задыхались от жары в его железном брюхе, и от их слез и испаряющегося пота воздух был полон соли. Оттягивались вниз и кривились губы, дрожали на ухабах подбородки и морщинистые щеки старух. Женские телеса дрожали и прыгали в такт дорожным ямам. Поразительно большие женские бюсты норовили оторваться и, выкатившись из-под подола резвыми мячами, укатиться под треснутые дерматиновые сиденья. В этой тряске мне казалось, что в конце поездки от жары у многих целиком оплывут и исчезнут лица. Было немного страшно. Мужики, держась за ребристые поручни под потолком ПАЗика, болтались в проходе между сидений, как сушеная вобла у дедушки на чердаке. Они молча проклинали жару, капали потом на сидящих женщин и изнывали от желания поскорее сесть за поминальный стол.

На подъемах автобус постанывал, а иногда и завывал, звуча на октаву выше. Водитель в такие моменты особенно яростно курил и как-то нервно дергал ручку коробки передач, которая рычала ему в ответ, словно недовольный морской лев. Было похоже, что этим рычагом наш рулевой что-то истерично перемешивает в недрах автобуса, боясь, что оно там вот-вот застынет и мы остановимся. Папиросные окурки вылетали из водительского окна, как гильзы из бойницы отстреливающегося снайпера. Я сидел у кого-то на коленях и дрожал, успокаивая себя: «Все нормально… Так получилось».

В окне мелькали названия деревень, вязкие, как засыхающий кисель: Ужалье, Киструс, Выжелес… Каждое слово оставалось согласными буквами где-то на нёбе и, кажется, вязало рот. Особенно Выжелес вязал. И до сих пор вяжет…

Яблоко на кладбище мне дала девочка в фиалковом платье и гольфах, съежившихся гармошкой у самых сандалий. Она была постарше меня. Ее выгоревшие соломенные волосы были собраны хвостиком, на локте красовалась солидная, вызывающая уважение царапина.

– С велика грохнулась, – сказала она, заметив мое внимание, – Прямо с мостика в пруд! И на корягу попала.
– Да ладно врать, – ответил я ей, кусая яблоко и высвобождая свою руку.

Отгоняя слепней, мы отошли от взрослых шагов на тридцать-сорок и, пройдя под низкими кустами сирени, вышли на поляну за пределами кладбища. Автобус было видно и отсюда.

– А зачем мне тебе врать? – спросила она заинтересованно.
– Все девчонки врут, – сказал я ей, сам понимая, что говорю банальные мальчишеские глупости.

Она хмыкнула и отвернулась. Потом достала из кармашка складное увеличительное стекло и направила обжигающую точку света на ползущего по березе лесного муравья. Я по-футбольному пнул недоеденное яблоко и медленно пошел дальше, шаркая по траве.
Конечно же, девчонка мне понравилась. Такие снимаются в кино про космических пиратов и миелофон. Их показывают крупным планом, и от света их алмазных глаз зажигаются сердца школьников на всей территории Советского Союза. Мальчики младших классов восторгаются их смелостью и умом. Школьники постарше неосознанно отмечают симметрию выпуклостей на их футболках, а ночью познают все прелести первых поллюций. Я помню, что мне стало не по себе от ее красоты! Но бежать от нее мне было некуда.
 
И тут она испуганно «ойкнула», как все девочки: звук, вызывающий в мужчине беспокойство и желание вскочить с места, чтобы удостовериться – все ли в порядке. Природа с рождения вкладывает в девочек способность произносить такой звук, наделяет связки этим колдовским призывом. Ее укусила пчела. Я помог ей вытащить жало, удивляясь ее стойкости – ни слез, ни всхлипываний.
Уже через несколько минут мы шли и болтали, как старые друзья – обо всем и ни о чем. Дошли до одинокой яблони и, усевшись в ее тени, стали хрустеть и чавкать Белым наливом.
– А вот если бы тебе сказали, что можно так сделать, чтобы любое животное водилось в нашем лесу – ты кого бы выбрала?
– Я бы выбрала собаку. Я очень-очень хочу собаку, а мне не разрешают.

Поодаль завелся автобус, и кто-то окликнул нас, перекрикивая газующий двигатель. Мы поднялись и, отряхнувшись, пошли к нему, продолжая болтать:
– А ты знаешь, что в параллельной вселенной все наоборот? – спросил я ее, откусив сочное яблоко.
– Ну, например?
– Там голуби кормят людей, крошат им хлеб. Одуванчики сдувают у нас с головы волосы – все наоборот!
– Получается, что в параллельной вселенной прямо сейчас яблоко ест тебя!
Она посмотрела на огрызок своего яблока и, швырнув его в кусты, добавила: – А меня уже съели.

Продираясь сквозь заколоченные двери своей памяти и находя внезапные отмычки, я вспоминаю, как мы ехали с кладбища. Вспоминаю с трудом. В коллекции остались лишь незначительные осколки: тот же автобус с огненными сиденьями на солнечной стороне, духота, и снова чужие черные люди. Без лиц, без имен, отчеств и как будто без голосов. Как старые желтые фотографии с незнакомыми людьми. И только изредка фиалковое цветное пятнышко.

Я пытался выглядывать из-за круглых черных боков в поисках фиалкового платья всю дорогу. Ближе нее у меня здесь никого не было – ведь моя бабушка так и не приехала на кладбище. Она была в другом автобусе, который сломался по дороге. Наш водитель сказал, что сорвало какой-то ремень, и сюда он не поедет. А мастерские в Киструсе! Я мало чего понял из этих слов, но они вызвали во мне протест: «Как это нет смысла? А я? Я – смысл! Я смысл ехать именно сюда, а не в мастерские Киструса!»

Вырулив, наш автобус выехал на проселочную дорогу и как по рельсам пополз по глубоким колеям, изредка подпрыгивая. Я не знал, куда везет меня этот автобус, но удивительным образом меня это почти не волновало. Я думал только о том, что будет, когда автобус остановится и мы освободимся из его железного плена. Оголтелые оводы и мухи плавали в стоячем воздухе салона. Черные люди хлопали себя по оголенным частям тела и взмахивали руками, отпугивая их. Запахло огурцом. Мужички на заднем сиденье, морщась, допивали водку из огненного горлышка. В окне мельтешили кусты малины и сосны. Точно такие же, как в нашем лесу, в котором тоже не водились собаки.

На поминках было еще больше чужих людей. В чужом доме ели из чужих тарелок. Чужие руки с иссохшими пальцами, как куриными лапами, цепляли чужие блины и кутью. В какой-то неестественной и искусственной тишине комнаты кто-то все время тихо переговаривался полушепотом, и монотонные эти диалоги слипались с громким тиканьем настенных часов. Отдельные слова, произнесенные чуть громче, казалось, бились о часы так, что дрожали стрелки на циферблате, а маятник начинал возмущенно раскачиваться асинхронно, сбиваясь от такой наглости.
Невозможно громкими казались любые, банальные в остальное время звуки: звяканье вилок о тарелки, крики петуха с улицы вперемежку с чириканьем осатаневших от жары птиц. Даже мухи жужжали слишком громко. За окнами вдоль дома проехал неуместно громкий мотоцикл. За спиной водителя, одетого в одни только плавки, сидела молодая девчонка с приятно неопрятными длинными волосами. Оба неуместно смеялись, подставляя горячему ветру свои неуместно живые лиц. В их счастье и неподдельной радости всем сидящим за столом виделся какой-то упрёк за неудобство, доставленное этому осиротевшему дому. За все эти звуки, за каждое движение, сделанное не вовремя, каждый внутри себя чувствовал какой-то почти что стыд.

Во главе стола сидел сухой старик. В момент, когда все расселись и затихли, он кое-как поднялся. Двое мужчин помогли ему, поддержав под руки. Его лицо было темным и каким-то заветренным, как закопченный кирпич. В ладони он держал стакан. Старика потряхивало, как от холода. Он довольно громко прокашлялся и начал что-то шептать — кажется, про веру, — и затем, как мне показалось, даже не договорив, выпил, плеснув мимо рта на выцветшую рубашку. Утеревшись рукавом, он неуверенно откусил кусок котлеты, которую чья-то рука поднесла ему на блестящей вилке почти под самый нос. Опустившись на стул, старик заплакал.

Стали поминать. Дрожжевые блины, вареная картошка, помидоры и огурцы, заправленные постным маслом. Котлеты и отваренная курица. Зелень. Соль. Водка. Водка. Водка. И пыльный образок в уголке, с горящей лампадкой.

С каждой выпитой рюмкой в комнате становилось громче. Самым удивительным было то, что на меня никто не обращал никакого внимания! Меня не заставляли обедать, грозясь оставить без сладкого, или не пускать на улицу после ужина. Никому не было интересно, хочу ли я есть. Меня вообще как будто не было! Однако я был голоден и стал посматривать на стол, решив чего-нибудь незаметно стащить. В дальнем его конце, почти у самого окна, на большом блюде лежала одинокая заветренная сосиска. Сморщенными своими боками она напомнила мне недавний поход в общественную баню...

Это было пару недель назад.
Дядя Сережа, муж папиной сестры, взял меня с собой. По дороге он часто останавливался и выпивал прямо из бутылки, завернутой в полотенце, и закусывал яблокам, сорванным через забор чужого сада.
В самой бане стоял густой, тяжелый туман, пахло хозяйственным мылом. Вдоль стен на лавках сидели красные мужики, и громко разговаривали. Гремели тазы, кто-то громко разговаривал басом и смеялся. Дядя Сережа велел мне помыться, а сам исчез в парилке. Вдруг оттуда раздались крики и отборная брань. Оказалось, дяде стало хуже всех остальных, и его вырвало прямо на раскаленную каменку. Едкий дым выгнал всех наружу. Дядю вытащили, облили водой и положили на мокрый кафель. Он лежал жалкий, в мыльной пене, и пьяно плакал. Мне было и страшно, и смешно. Через несколько лет я узнаю, что в тот день, при строительстве саркофага на Чернобыльской АЭС, у дяди Сережи погиб родной брат.

В задумчивости этих воспоминаний я стоял у окна и ел вареное вкрутую яйцо. Сухое желтковое месиво хотелось запить, и, машинально взяв со стола железную кружку с прозрачной жидкостью, я отхлебнул. В кружке была водка. Выпучив глаза, я закашлялся. У меня перехватило дыхание и сдавило горло, а из глаз натурально брызнули слезы. В панике я стал протискиваться между стеной и спинками стульев к выходу.
Выбежав на улицу и пытаясь отдышаться, я задрал голову вверх и попытался вдохнуть все небо целиком, вместе со снующими там ласточками и фигуристым облаком. Я стоял так, смотрел вверх и глотал воздух жадно, даже не пытаясь совладать со слезами, которые текли ручьем куда-то в уши. Дым от горького табака-самосада перебил мои мысли.
– Плачешь, малец? Да, горевать – не щи хлебать, – сказал тот самый старик с кирпичным лицом.
Тихие его слова как будто аккуратно выдавливались откуда-то из глубины. Он заботливо уложил во внутренний карман пиджака с замызганными локтями жестянку «Монпасье» с самосадом и сказал:
– Нету теперь в деревне никакой Веры.
Он ушел в дом, чуть не столкнувшись с фиалковым платьем на входе.
– Ты чего – водку выпил? – сказала она мне с крыльца, обуваясь.
– Да! Глотнул нечаянно… – было ужасно неудобно говорить, горло пекло и щипало.
– Бежим в сад, там вишня!

Мы двинулись по тропинке в сад, вдоль солнечной стороны дома.
– Яблоки тут кислые и рот вяжут, они осенние, – тараторила она. – Вишня поспела. Ее, правда, очень дрозды клюют и приходится их все время отгонять. Вон там – кабачки и огурцы, но перезрели уже, жарко очень, так бабушка говорит… Вернее раньше говорила. А тут вот...
Я замедлил шаг и перебил ее:
– А… где теперь твоя бабушка?
Она замялась на секунду, вздохнула и пошла глубже в сад.
– Мы как раз сегодня ее похоронили… – сказала она почти шепотом. – А твоя где?

В тот момент мне показалось, что я падаю в яму. Я был настолько поражен услышанным, что вокруг меня на несколько секунд остановилось время. Замерло движение пчелы у мальвы, и само растение как будто перестало раскачиваться на легком ветерке. Я был шокирован до глубины своей маленькой, но честной души и совершенно не знал, что сказать. А она пошла дальше, как ни в чем не бывало.
На ее загорелой руке болтались мужские наручные часы с металлическим браслетом. Они позвякивали блестящим металлом и пускали ослепляющих солнечных зайцев. Пытаясь сменить тему, я каким-то не своим голосом спросил:
– Сколько, интересно, сейчас времени?
Она подняла руку, посмотрела на часы и сказала: «Не знаю...»
Я поравнялся с ней, и она показала часы мне, потрясла их перед глазами и улыбнулась. Циферблат был пуст: две стрелки безвольно болтались под стеклом, цепляясь за надпись «Ракета» и друг за друга. Я тоже улыбнулся и, сдерживая смех, спросил:
– А зачем же тебе часы?
Она снова посмотрела на них и сказала:
– Я их завожу каждый день. В них календарь работает, и сегодня вторник, одиннадцатое августа…
– Ой. И правда ведь!
Меня словно укололи иголкой, и пальцы мои вмиг похолодели.
– У меня ведь сегодня день рождения!

Она посмотрела на меня испытующе, как бы проверяя, не сочиняю ли я, чтобы отвлечь и переключить ее внимание. Я не выдумывал. Мой день рождения действительно пришелся на тот необъяснимо странный день. За сборами и поездкой для меня абсолютно забылась важность этого дня. Даже вчера, ложась спать, я совершенно не думал о празднике, несмотря на то, что ждал его почти месяц, отсчитывая дни.

– Я хочу тебя поздравить и подарить что-то такое, чтобы ты запомнил нашу дружбу, – сказала она серьезным и каким-то взрослым голосом и сняла с руки часы. – Если ты не будешь их заводить, то запомнишь меня навсегда, потому что на часах всегда будет этот день, – сказала она и вдруг совершенно беспечно и легко поцеловала меня в щеку.

Стоит ли говорить, что уже к середине сказанных слов я сравнялся по цвету с теми вишнями, что висели у нас над головой! Я не пытался отстраниться или остановить ее – я сидел словно загипнотизированный ею, такой близкой и совершенно незнакомой девочкой в фиалковом платье.

Мы просидели в саду почти до самого вечера. Ели вишни, сидя в тени садовых деревьев, сдували одуванчики друг на друга и весело верещали, отторгая все недоброе, что случилось сегодня. И расставание наше было внезапным, как первый выстрел салюта на девятое мая. Она убежала в дом попить воды и принести игральные карты. Я ждал ее несметное количество долгих и мучащих сердце минут. В какой-то миг на дороге просигналила машина, и я, подскочив, помчался на звук, каким-то неведомым мне чутьем понимая, что это для меня... это послание от нее. Пролетев сквозь двор, я выбежал в распахнутую калитку на дорогу. В клубах пыли мелькали габаритные огни легковой машины. На повороте я смог рассмотреть получше – это был голубой «Москвич» с прицепленным к крыше багажником, именно такой, о котором она упоминала, рассказывая о родителях. Они уехали и увезли ее оттуда навсегда.

Я стоял в пыли сощурившись, одурманенный происходящим и не верящий ни во что. Когда ветер расчистил обзор, унеся дорожную пыль и расстелив ее по листьям стоящих вдоль дороги лопухов и полыни, на горизонте, еле попадая в колеи, появился автобус. Невидящими от слез глазами я смотрел, как он остановился возле меня, чуть съехав с дороги, как из него вышла и кинулась ко мне моя бабушка. Она вытирала мне слезы носовым платком, а я стоял и смотрел на часы без стрелок, на часы, которые остановили время, оставив девочку в фиалковом платье со мной навсегда.


2017