Зорино

Глава 1.
  Рая Шевченко родилась под жарким небом станицы Рязанской, в Краснодарском крае. Её родители, Яков Васильевич и Тина Карповна, крепко стояли на ногах - держали свою бакалейную лавочку, маленький, но уютный магазинчик. Тина Карповна, малограмотная казачка, окончившая лишь церковно-приходскую школу, была плотью от плоти этой земли, из рода потомственных хлеборобов. После революции в ней проснулась дремавшая ярость и энергия: она вступила в коммунистическую партию и быстро стала заметной фигурой в местной ячейке.
Но идеология столкнулась с жизнью. Коммунисты провозгласили войну частной собственности, а «бакалея» мужа мозолила глаза товарищам по партии. Тине стали выказывать недоверие. Выбор был коротким: или власть, или семья. Тина выбрала мужа. Но ушла она не смиренно: свой партбилет она не просто вернула, а с вызовом швырнула на стол президиума. Это случилось в первой половине двадцатых. Случись это десятилетием позже - и быть бы ей «врагом народа», но тогда пронесло. Опасаясь мести обиженных партийцев, семья спешно уехала в Краснодар.
В доме Тина Карповна была законом. Она распоряжалась жизнями домашних безраздельно, не допуская ни тени возражения. Яков Васильевич, служивший в милиции, был её полной противоположностью: тихий, уравновешенный человек, находивший покой в партиях в шахматы и шашки. Когда Рая окончила педагогическое училище, семья вернулась в станицу, в свой родовой дом. Глядя на мать, Рая впитала главный урок: женщина правит, мужчина - подчиняется. Эту модель она позже, не задумываясь, принесет и в свою собственную семью.
Будущий муж Раи, Глеб, рос совсем в других краях - в деревне Зорино Рязанской области. Сын лесника из многодетной семьи, он с детства вдыхал воздух тех же лугов, что и его сосед из Константиново - Сергей Есенин. Глеб-мальчишка часто видел поэта, когда тот навещал мать. Шикарно одетый, светловолосый молодой человек прогуливался по высокой траве и вдруг, неожиданно для прохожих, ничком падал в это душистое море. Глеб тогда не понимал, что великий поэт так буквально подпитывался силой русской земли, вбирая в себя её соки и энергию.
В семье Глеба было восемь детей. Когда старшие подросли, родители решили, что пора перебираться в город, чтобы дать детям образование. Они уехали в Майкоп, в Адыгейскую область, оставив рязанский дом старшей сестре. Там, в Майкопе, Глеб тоже окончил педагогическое училище. Судьба-распределитель отправила его в станицу Рязанскую, прямиком в дом семьи Шевченко, где он снял комнату.
Это была любовь с первого взгляда - короткая и острая, как удар шашки. Они были ослепительно красивой парой: светловолосый, голубоглазый Глеб и смуглая, темноволосая Рая, в жилах которой текла горячая казачья кровь. Летом молодые отправились знакомиться с родителями Глеба, а затем уехали в Сочи. В этом волшебном, залитом солнцем городе они и поженились, скрепив свой союз под шум черноморской волны. А через год в новой семье родился первенец.
Жажда знаний привела молодых в Краснодарский пединститут. Но за стенами аудиторий свирепствовала коллективизация и её страшный спутник - голод. Город был похож на серый призрак. Глеб по вечерам преподавал на рабфаке, но деньги тогда были лишь бумагой - купить на них еду было невозможно. Единственным спасением стали студенческие талоны.
В столовой общежития давали только два блюда: жилистую конину и склизкий комок перловки. Рая содрогалась при виде каши, не в силах проглотить ни ложки, а её однокурсница физически не переносила мясо. Каждый день они встречались у входа, как заговорщицы, и совершали свой тихий обмен: одной - конину, другой - перловку. От истощения Рая плакала, умоляла мужа бросить всё и вернуться в станицу, но Глеб, в котором жила рязанская стойкость, уговаривал потерпеть.

Глава 2.
Своего первенца они оставили у родителей Глеба в Майкопе. Отец Глеба, объездчик, дневал и ночевал в лесу. Мать, измученная бесконечным хозяйством и оравой собственных детей, просто не смогла уследить за внуком. В ту душную пору какая-то случайная инфекция оборвала жизнь малыша.
Рая горевала страшно, выплескивая свою боль в упреках мужу и его родне. Но вскоре жизнь снова заявила о себе - Рая забеременела во второй раз. У неё, изможденной недоеданием, уже появились первые признаки туберкулеза. Врачи вынесли вердикт: срочно менять климат. Семья перебралась в Крым, в Симферополь, восстановившись в местном институте. Следом за ними, как верная охрана, переехали и родители Раи.
Казалось, на юге беда отступит. Рая кормила второго сына грудью до года, а потом часто оставляла его на попечение бабушки и дедушки. Но и они не уберегли. В тот роковой день его повели в цирк - праздник обернулся трагедией. От маленькой цирковой обезьянки мальчик подхватил полиомиелит. Спасти его не удалось.
За пять лет студенчества Рая родила двоих и похоронила двоих. Любая другая женщина сломалась бы, но в ней жила стальная воля Тины Карповны.
После выпуска их распределили в Керчь. Там, под палящим солнцем и неистовыми ветрами, родился третий сын. Его назвали Виктор. Победитель. Он должен был, он обязан был победить ту злую судьбу, что забирала младенцев в их семье. Но климат Керчи пугал Раю своей суровостью, она дрожала над каждым вздохом Вити.
Вскоре пришло письмо от родственников из-под Клина, из села Першутино. Там, на севере, в школу требовались словесник и физик. Молодая семья, не раздумывая, сорвалась с места. Дорога с юга на север оказалась тяжелой: в вагоне малыш внезапно заболел. Понос, рвота - те же страшные симптомы, что у его умершего братика. Раю охватила паника, граничащая с безумием.
В Москве Глеб бросился к справочному бюро на вокзале. Шел 1937 год. Время, когда люди боялись собственной тени, когда шепот был громче крика, а разговор с незнакомцем мог закончиться подвалом НКВД. Глеб подошел к будке и, задыхаясь от отчаяния, взмолился дать адрес хорошего врача. Женщина за окошком сначала сухо диктовала адреса казенных больниц. Но Глеб не отступал, он умолял её как бога. И эта чужая женщина, на свой страх и риск, нарушая все инструкции, протянула ему листок с адресом частного доктора.
Малыша выходили. Старый врач совершил чудо, используя самые простые средства - Витю откармливали тертой сырой картошкой. Смерть в третий раз отступила, признав поражение перед именем «Виктор».

Глава 3.
В Клину жизнь наконец начала налаживаться. Сначала они поселились в тесной комнатке при школе, где удобства, как водится, были во дворе. Но Глеба быстро оценили - назначили завучем, и в школе, да и во всем городе, молодую учительскую семью глубоко уважали. Вскоре от школы им выделили участок земли, и через два года Глеб, которого отец-лесник научил безупречно работать с деревом, начал строить свой дом. Он торопился, вкладывая все силы в каждый венец, ведь Рая снова ждала ребенка.
И вот - свой дом, свой огородик, двое сыновей двух и трех лет. Старший, Витя-победитель, ревновал маму к младшему неистово: улучив момент, он вытаскивал младенца за ноги из своей бывшей кроватки, заявляя права на территорию. Жили бедно, трудно, но это было настоящее, выстраданное счастье. А через три года в это счастье ворвалась война.
Глеб работал в школе железнодорожников, и у него была бронь. Но когда фашисты начали рваться к Москве, Глеб, не рискуя семьей, вывез Раю с детьми в эвакуацию на свою родину - в деревню Зорино, к старшей сестре Надежде. И брони не стало. Глеб оказался в деревне, где всех мужчин уже призвали на фронт. Поля стояли некошеными, скотине нечего было есть, и Глеб, крепкий, работящий, выросший в лесничестве, вызвался помочь колхозу. Он ловко, по-есенински, косил траву, не боясь никакой работы. Пока он был нужен, соседские жители были приветливы, но стоило поздней осенью председателю вручить Глебу повестку на фронт, как вчерашние «добрые соседи» начали шипеть Раисе вслед: «Что, наш хлеб приехали жрать?!». Гордая казачка Рая не стерпела нападок: забрала сыновей и уехала в ближайший городок Тума, поселившись там при местной школе.
Начался голод. Дикий, лютый, несравнимый даже со студенческими временами конины и перловки. Рая, бледная тень самой себя, делила свою скудную порцию на троих. От истощения у неё, как у ленинградок-блокадниц, перестала идти менструация. Тело перешло в режим выживания. Когда казалось, что конец неизбежен, пришла неожиданная помощь. Председатель колхоза, помня, как Глеб в одиночку спас сенокос, привез Рае мешок муки. Этот мешок, пахнущий пылью и хлебом, Рая потом вспоминала всю жизнь как чудо, спасшее им жизнь.
А в 1943-м пришла весть: Глеб тяжело ранен. Пуля прошла в одном-двух сантиметрах от сердца, задев грудь и руку. Он долго лежал в госпитале в Гусь-Хрустальном, и Рая с сыновьями, собрав последние силы, навещали его там. Глеб был болезненно худой, измученный, его левая рука ссохлась и висела безжизненной плетью. Но радость этой встречи - живой! он живой! - невозможно было описать никакими словами. Это была победа. Их общая победа.
Едва Глеб немного окреп, они приняли решение вернуться в Клин, в свой дом. Глеб был ещё очень слаб, работать не мог, жить было совершенно не на что. Глядя на голодных детей и немощного мужа, Рая решилась на крайний шаг. Половину их собственного, с такой любовью построенного Глебом дома они поменяли... нет, не продали, а именно поменяли на три мешка картошки. Это была цена их жизни в ту страшную зиму.

Глава 4.
И вот - долгожданная, выстраданная Победа! А у Раи под сердцем - новая жизнь. Девочка родилась в мае сорок пятого, в самый прозрачный и ликующий месяц для всех советских людей. Её назвали Верой. Это было не просто имя, а коллективная молитва родителей о том, что война никогда не вернется.
Рае было под сорок. Военный голод выпил из неё все соки, она колебалась - хватит ли сил поднять ребенка? Но Глеб был непреклонен. Он вернулся с фронта живым, он был рядом, и эта новая жизнь была для него высшим доказательством того, что мир восстанавливается.
Рая, верная своему призванию, часто брала маленькую Веру на уроки. Девочка росла тихой и послушной, покорно сидя на задней парте, пока мать властным голосом объясняла правила правописания. Как истинный педагог старой закалки, Рая была женщиной суровой и не терпящей возражений. Она любила дочь безмерно, но по-казачьи скупо: не ласкала, не баловала, часто срываясь на крик. За этой грозовой тучей материнского темперамента дети, к сожалению, не всегда могли разглядеть подлинную любовь.
Глеб оставался тихой гаванью. Он обожал жену, пронося это светлое чувство через все невзгоды, и в вопросах воспитания полностью ей доверял. Его мягкость и выдержанность уравновешивали стальной характер Раи.
Братья - девятилетний и семилетний - сестренку недолюбливали. Она была для них обузой, «хвостом», который мешал мальчишеской свободе. Они не смели перечить матери, но отыгрывались на малышке по-своему. Тихая Вера часами возилась в углу с единственной тряпичной куклой, а когда она пыталась вклиниться в их игры, братья пугали её страшными сказками про «Дядю Отрежь-пирожка». Перепуганная девочка тут же забилась под кровать, освобождая им место для сражений.
Однажды озорство чуть не обернулось бедой. Братья отправились кататься на льдине по озеру, но, решив, что укутанная в сто одежек сестра слишком тяжела, оставили её на берегу. Лед треснул. Двухлетняя Вера стояла на суше и молча смотрела, как её братья барахтаются в ледяной воде. Кое-как выбравшись, мальчишки добежали до дома, тайком высушили одежду у печки и не проронили ни слова. В другой раз они и вовсе потеряли её на прогулке - зареванную малышку привели домой чужие люди.
Жизнь оставалась голодной. Карточная система едва позволяла сводить концы с концами. Чтобы выжить, родители пошли на тяжелую жертву - продали вторую половину своего дома и снова переехали в тесную комнату при школе. Стало легче, когда карточки наконец отменили. Глеб с сыновьями регулярно ездили в Москву за продуктами, и семья начала по копейке откладывать на новый собственный домик.
Когда нужная сумма была собрана и дом присмотрен, Глеб отправился в сберкассу. Кассирша, добрая душа, смотрела на него с сочувствием и туманно намекала: «Не снимайте сегодня, подождите до завтра...». Глеб не понял знаков. Он забрал деньги, уверенный, что завтра купит дом. Но наступило «завтра» - 1947 год, девальвация рубля. Последний суровый удар сталинской эпохи. Деньги на руках превратились в пыль, а те, что остались в сберегательных кассах, сохранились.
Так они в одночасье остались и без денег, и без дома. Жить в школьной коморке стало невыносимо. Тогда Глеб решился на отчаянный шаг: он списался с фронтовым товарищем, который к тому времени стал заместителем министра транспорта. Тот не забыл боевую дружбу - помог устроиться в Московскую школу железнодорожников. Через несколько лет Глеб, благодаря своему спокойствию и мудрости, стал директором школы. Забот прибавилось, но это был новый виток их жизни - уже московский, столичный.

Глава 5.
Жизнь забросила их в самый центр Москвы. Они поселились в многокомнатной коммуналке прямо напротив фабрики «Рот-Фронт». Из окон всегда пахло ванилью и жженым сахаром, а добрые работницы цеха иногда украдкой бросали малышам в открытые форточки конфеты - крошечные кусочки счастья в обертках. Их единственная комната была искусно перегорожена шкафами и ширмами на четыре крошечных «отсека»: спальня родителей, закуток-кухня, территория братьев и маленький уголок Верочки.
Вера росла тихой и запойной читательницей. Книги стали её единственным убежищем от властной матери и тесноты. Чтобы не навлечь на себя гнев Раи, она ночами забиралась под одеяло и с фонариком, затаив дыхание, глотала страницу за страницей. В детстве она переболела желтухой - белки глаз пожелтели, здоровье пошатнулось, а зрение резко упало. Так на лице Веры появились очки с толстыми стеклами, которые стали для неё своего рода щитом от внешнего мира.
Подруг почти не было. В раннем детстве она тянулась к соседке по коммуналке Наталье, но та была старше и быстро переросла их общие игры. Вера не участвовала в школьной суете, не любила собрания. Её настоящей жизнью были бесконечные прогулки по московским переулкам и те миры, что открывались в книгах.
С матерью близости не было. Вера знала: откровенничать опасно, советоваться  бесполезно. Рая, измученная годами работы, болезнями и прошлым голодом, казалась гораздо старше своих лет, хотя в её черных глазах и статной осанке всё еще угадывалась былая красота кубанской казачки. Однажды, уже в одиннадцатом классе, Вера пошла в кино с соседкой. На дневной сеанс билетов не хватило, и они взяли на вечерний. Фильм оказался длинным, двухсерийным. Когда Вера переступила порог комнаты поздно вечером, её встретил не вопрос, а удар. Рая, вспыхнув, как порох, отвесила дочери звонкую пощечину и выкрикнула страшное: «Шлюха!». Старший брат тут же вклинился между ними, закрывая сестру собой: «Мама, перестань!».
Вера видела в зеркале самую обычную девушку: невысокая, русые волосы, узкие губы и бледные брови. Рая, которой природа дала яркую внешность, никогда не пользовалась косметикой и не считала нужным учить этому дочь - она была уверена, что Вера и так хороша. Девушка с тайной завистью наблюдала за снохой - женой второго брата. Та была ослепительной брюнеткой с синими глазами, умевшей даже дешевое советское пальто носить с парижским шиком. На её фоне Вера чувствовала себя серой мышью.
Школу она окончила успешно и легко поступила в Педагогический институт. Мечтала об инязе, хотела математику и английский, но путь в престижный вуз преградила анкета: она слишком поздно, только в последнем классе, вступила в комсомол. «Неблагонадежную» анкету завернули, и Вера пошла по стопам родителей - в педагогический.
Учеба захватила её. После первого курса их группа отправилась в поход на Кавказ. Рая, скрепя сердце и преодолевая вечный страх за детей, отпустила Веру одну.
Плацкартный вагон, стук колес, запах дорожного чая - Вера впервые по-настоящему оторвалась от родительского берега. На горной поляне разбили лагерь. Она работала наравне со всеми: ставила палатки, собирала хворост. Ночами в палатке она шепталась со своей новой подругой Натальей. Днем они штурмовали склоны, а вечерами сидели у костра, слушая бардовские песни под гитару. В туротряде, под звездным небом Кавказа, расцветали первые романы. Самой яркой парой были красавец Илья и звонкая, вечно смеющаяся Леночка. Вера смотрела на них из тени костра, и в её сердце, спрятанном за толстыми стеклами очков, тоже начинало просыпаться что-то новое, тревожное и светлое.

Глава 6.
До отъезда оставалось всего три дня. Вера легла пораньше: завтра они с девчонками собирались в лес. Её палатка стояла на отшибе, вдали от догорающего костра. Было совсем темно, в небе над Кавказом крупно и ярко горели звезды, а до лагеря лишь слабым эхом долетали обрывки смеха и аккорды гитары.
Вера уже спала, когда в палатку кто-то влез. Сквозь сон она подумала на Наталью, но чужое, тяжелое тело навалилось сверху, выбивая воздух из груди. Запах алкоголя и колючая щетина обожгли лицо. Вера вскрикнула, но мужчина закрыл ей рот тяжелой ладонью и губами, шепча горячечно и путано:
- Ну что ты, моя хорошая... Не сопротивляйся, ты же обещала... Потерпи, девочка моя...
Она узнала голос. Илья.
Вера растерялась, оцепенела. Она пыталась бороться, но он уже рвал застежки спального мешка, стягивал одежду. Она громко, до боли в горле зашептала:
- Илья, перестаньте! Пожалуйста, я умоляю вас, перестаньте!
Он не слышал. Мычал что-то в ответ, жадно лез под майку. В ту секунду Вера больше всего на свете испугалась не его, а позора. Она представила, как на крик сбегутся ребята, увидят её, почти голую, в руках Ильи... Представила лицо Леночки. Страх огласки оказался сильнее страха насилия. Когда Илья овладел ею, Вера перестала дергаться. Она впала в ступор, отвернулась к брезентовой стенке, и из глаз беззвучно покатились слезы. Боли не было - были только ледяной ужас и невыносимая брезгливость.
- Ну вот и всё, моя хорошая... Видишь, и не больно... Ленка, я люблю тебя... - Илья выдохнул это имя и тяжело отвалился в сторону.
«Ленка!» Вера похолодела. Он просто перепутал палатки. В пьяном угаре он даже не понял, кто перед ним. Глотая слезы, она выползла из-под его храпящего тела. Трясущимися руками натянула одежду, а потом, преодолевая тошноту, застегнула на нем штаны - только бы Наталья не увидела его голым, когда вернется.
Вера ушла к морю. Она вошла в черную воду и яростно терла себя песком, пытаясь смыть, содрать с кожи это ощущение чужих рук. Её бил озноб. Она дождалась у костра Наталью и позвала её, стараясь, чтобы голос не сорвался.
- Вера? Ты чего не спишь? - удивилась подруга.
- Да... не спалось.
В палатке Наталья включила фонарик и вскрикнула: «Ого, у нас гости!». Ребята, смеясь, вытащили сонного Илью за ноги. Вера стояла в тени, ни жива ни мертва, глядя, как её кошмар превращается в лагерную шутку.
Весь следующий день она не выходила. Сказалась больной, хотя от мысли о чае или еде её выворачивало наизнанку. Она слушала звуки лагеря и ждала. Вечером всё же вышла к костру - боялась оставаться в палатке одна. Илья был душой компании: пел, шутил, обнимал Леночку. Когда он пошел спать, кто-то крикнул: «Смотри, палатки не перепутай!». Все дружно захохотали. Кровь отхлынула от лица Веры, она замерла, ожидая разоблачения.
- Не перепутаю, сегодня я трезв как стеклышко! — отозвался Илья. А потом добавил, прижав к себе Лену: — А то привидится всякое... не поймешь чего.
В ту секунду Вера поняла: он уверен, что это был сон. Её «пронесло». Кошмар остался только её собственностью. Настроение странным образом улучшилось - обида никуда не делась, но возможность скрыть тайну была важнее справедливости.
В поезде она считала минуты. С каждым километром Кавказ становился всё дальше. На перроне её встретили родители. Суровое лицо матери при виде загорелой, «целой» дочери смягчилось и расцвело той самой редкой улыбкой. Отец молча подхватил тяжелый рюкзак.
Всю дорогу домой Вера без умолку рассказывала им о горах, о море и о походах. Она говорила так много и так ярко, что сама начала верить: ничего, кроме этих гор, в её лете не было. Злосчастная ночь уходила на дно памяти, придавливаемая тяжелыми камнями молчания.

Глава 7.
Сентябрь закружил Веру в привычной учебной суете. Илья учился на том же курсе, но на престижном факультете переводчиков - готовился пойти по стопам отца-дипломата. В первые дни, случайно замечая его в коридорах, Вера бледнела, а её руки мгновенно становились ледяными. Но Илья смотрел сквозь неё. С Леночкой он уже расстался и теперь наслаждался, как он сам выражался, «гордым одиночеством» и активной комсомольской работой.
Видя, что он ничего не помнит и никак не реагирует на её присутствие, Вера постепенно успокоилась. Страшная ночь всплывала в памяти всё реже, а потом и вовсе стало казаться, что это был лишь дурной сон, случившийся с кем-то другим. Однажды Илья подошел к ней с каким-то общественным поручением. Он стоял совсем близко, ослепительно улыбался и что-то говорил. Вера не слышала ни слова. Она впала в транс, ощущая, как холод сковывает пальцы. Илья, не добившись ответа, лишь пожал плечами:
- Не берешься? Ну и ладно, другого найду…
Перед самым Новым годом Вера с Натальей отправились в баню — ванны в их коммуналке не было. Плескаясь в тазиках, Наташа вдруг звонко расхохоталась:
- Вера, ну ты и растолстела! Смотри, пузо-то какое, как у беременной!
Вера через силу улыбнулась, разглядывая свой округлившийся живот. Но Наталья, шутя, потрогала его рукой и уже серьезнее добавила:
- Если б я тебя не знала, точно бы решила, что ты брюхатая…
В ту секунду Веру пронзила страшная, обжигающая догадка. Она побелела, ноги стали ватными.
- Вер, ты чего? Перепарились? - испугалась подруга. - Пошли скорее в предбанник, на воздух!
Всю ночь Вера пролежала с открытыми глазами. Ужас, который она так старательно закапывала в горах Кавказа, пророс внутри неё. Через несколько дней она, как в тумане, отправилась в поликлинику. В длинной очереди она сидела, не поднимая глаз, украдкой разглядывая женщин с огромными животами. Врач была краткой:
- Беременность. Пять месяцев.
Вера закрыла лицо руками и зарыдала - тяжело, взахлеб.
- Ну что теперь реветь? С каждым бывает, - вздохнула доктор. - Не замужем? Да, лет тебе совсем ничего…
- А аборт?.. - умоляюще прошептала Вера.
- Э, дорогая, какой аборт на таком сроке! Всё, рожать придется. Что ж ты раньше-то не пришла?
Врач не ругала её. Глядя на застывший в глазах девушки ужас, она пыталась поддержать, говорила что-то про «родишь - выйдешь замуж», заполняла карту и советовала не тянуть, всё рассказать родителям и отцу ребенка.
Вера брела домой, раздавленная этим приговором. Слезы бесконечным потоком текли по лицу. В голове набатом бил один и тот же вопрос: «За что? Почему это случилось именно со мной? Другие гуляют, меняют парней  и ничего… А я?» Она долго сидела в сквере на морозе, не в силах войти в дом. Смеркалось. Жизнь, которая только начала казаться понятной, оборвалась, оставив место лишь глухому отчаянию.
Мать видела, что дочь ходит тенью, но списывала всё на тяжелую сессию. Когда последний экзамен был сдан, Вера поняла: дальше тянуть нельзя. Сказать отцу было невыносимо стыдно, и она решилась на разговор с матерью.
- Мама... мне нужно сказать тебе что-то очень серьезное, - голос Веры сорвался, она перешла на шепот. У Раисы екнуло сердце. - Дело в том, что я... у меня... так получилось... Я беременна.
Глаза матери распахнулись от ледяного удивления.
- Что?! - Самообладание мгновенно покинуло её. - Беременна? Как это понимать? Отвечай, не смей опускать глаза! От кого? Какой срок? Он собирается жениться?
Вера не выдержала и зарыдала. Сквозь эти рыдания Раиса клещами вытянула из неё всю правду. Но материнское сердце не дрогнуло. Вместо сочувствия в ней вспыхнула ярость обманутого педагога.
- Дура! Господи, какая же ты дура! - кричала она. - Выходит, этот Илья даже не знает, что переспал с тобой? Почему ты не сопротивлялась?! Никогда не поверю, что девка не может отбиться от пьяного! Может, он тебе понравился? Может, ты сама дала повод залезть именно к тебе? А?!
Окончательно потеряв над собой контроль, Раиса отвесила дочери увесистую, звонкую пощечину.
- Как я буду людям в глаза смотреть? Я всю жизнь в школе, и не смогла воспитать собственную дочь!
Хлопнув дверью, она вышла, оставив Веру сотрясаться в истерике на кровати.
Вечером вернулся Глеб. Братья давно жили своими семьями, и в коммунальной тишине он сразу почувствовал неладное. Увидев лежащую лицом к стене дочь, он не стал её беспокоить. Но тут в комнату вихрем влетела Раиса.
- Вера отдыхает... - тихо сказал Глеб, пытаясь утихомирить жену.
- Отдыхает?! Устала ноги раздвигать!
- Рая! Что ты такое говоришь?
- А тебе доченька не сообщила? Стыдно? А дочка-то нам в подоле принесла!
Глеб застыл. Он переводил взгляд с разъяренной жены на вздрагивающие плечи дочери. В эту минуту в нем проснулась та спокойная, властная сила, которой он обычно не пользовался.
- Пойдем, Раиса, прогуляемся, - негромко, но стальным тоном произнес он.
Их не было два часа. Домой они вернулись в густых сумерках. В ту ночь в комнате, разделенной шкафами, не спал никто - все ворочались, слушая тяжелое дыхание друг друга. Утром Вера, с темными кругами под глазами, пыталась незаметно выскользнуть в институт. Мать не кричала, но демонстративно громыхала посудой и приготовила завтрак только мужу.
Вера уже взялась за ручку двери, когда её догнал голос отца:
- Вера, вернись. Иди попей чаю.
Раиса вышла из кухни, демонстративно не глядя на дочь. Глеб подошел к Вере и тихо, но уверенно сказал:
- Не обижайся на мать, она переживает. Ну, ничего... Что-нибудь придумаем.
Это короткое «что-нибудь придумаем» прозвучало для Веры как единственный спасательный круг посреди ледяного океана. Она поняла, что не одна.
Занятия тянулись невыносимо. Вера сидела на лекциях, не слыша ни слова — мир вокруг стал ватным. На перемене она случайно увидела мать около деканата, и сердце пропустило удар. Раиса была «в полной броне»: строгий шерстяной костюм, парадная сумка, которую она брала только в театр. Она стояла перед деканом Ильи, прямая и статная, и говорила с тем ледяным чувством достоинства, перед которым пасовали даже чиновники. Она не просила — она требовала. Декан почтительно слушал, кивал, а затем вынес ей какой-то листок. Мать лишь мельком взглянула на дочь, стоявшую поодаль, и тут же отвернулась, будто изучая стенд.
На следующий день у выхода из института Веру резко окликнули по фамилии.
- Васильева! Отойдем! - Илья был взбешен.
Они отошли в глубь двора. Илья дышал тяжело, его лощеная уверенность дала трещину.
- Вчера к нам домой завалилась твоя мать... Ты что там на меня наплела? Офанарела совсем? Если ты залетела, я-то тут при чем? Решила по пьяной лавочке на меня ребенка повесить?!
У Веры снова хлынули слезы. Это бессилие душило её.
- Что ты ревешь?! — Илья наступал. - Если не хочешь вылететь из института, имей в виду: у моего отца связи везде. Угомони свою мать! Она, фурия, пришла пугать меня судом и комсомолом. Требует, чтобы я на тебе женился! Ты представляешь?! Переведи стрелки на кого-нибудь другого, не порти мне жизнь.
Вера вытерла нос тыльной стороной ладони и впервые за всё время прямо посмотрела ему в глаза.
- Это ты, - тихо сказала она.
- Что?
- Это ты. И это твой ребенок. Ты был пьян, ты перепутал меня с Леной. Это была твоя ошибка... А я... я просто боялась кричать. Мне было стыдно.
Илья на мгновение осекся.
- Так ты всё-таки хочешь сделать меня козлом отпущения?
- Нет, - Вера покачала головой, и в её голосе зазвучала мертвая усталость. - Я ничего не хочу. Я хочу, чтобы этот кошмар закончился. Мне от тебя ничего не нужно. Не бойся.
Илья выдохнул, его тон немного смягчился:
- Не нужно? Тогда успокой мать.
- Я поговорю с отцом. Постараюсь. Я сама не хочу, чтобы кто-то узнал.
- Ладно, я тоже не скажу. Во влип... - Он развернулся и ушел.
Илья шел и чувствовал, как внутри шевелится липкое, неприятное осознание. Он смотрел в спину понурой, нескладной фигурке Веры и понимал: такие, как она, не врут. В мозгу всплыли обрывки той ночи: обещания Ленки, его страх, алкогольный туман... Он ведь был уверен, что всё случилось! А Ленка на утро смеялась ему в лицо.
«Значит, не приснилось. Значит, была не Ленка...» - Илья поежился. Но уже через минуту он яростно откинул жалость. Сама виновата! Надо было на аборт вовремя бежать. Он принял решение: держаться старой версии. Ничего не было. Это наговор. Пусть сама расхлебывает.
Дома Вера едва переступила порог, как бросилась к матери:
- Мама, зачем ты к ним ходила?
Отец резко оторвался от газеты, его взгляд стал колючим:
- Куда ходила?
- Да! Я была у родителей этого Ильи, - Раиса чеканила слова, не глядя на дочь. - Очень приличные люди. Обещали поговорить с сыном.
- О чём?! - вскрикнула Вера, холодея от ужаса.
- О том, что за свои поступки нужно нести ответственность! Я потребовала, чтобы он женился.
Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног.
- Мама, ты ничего не поняла! Жениться? Да он не любит меня... он ненавидит меня теперь!
- Стерпится - слюбится! - отрезала мать. - А не слюбится - разведетесь, не венчаны. Главное, чтобы ребенок был официально оформлен!
- Мамочка, да он даже не помнит ничего... Он не верит, что это он!
- Главное, что я верю! - Раиса повысила голос, в её глазах загорелся знакомый фанатичный блеск. - По-хорошему не захочет - пойдем через суд, обратимся в комсомол...
- Раиса! - Голос Глеба громом разорвал комнату. Он встал, медленно и тяжело. - Остановись! Что ты творишь?
- Я спасаю честь нашей дочери! От позора!
- Какой позор? — Глеб наступал, и Вера впервые видела отца таким. - Мы живем в современном мире. Ребенок вне брака - не позор. Не перебивай меня! Да, я хотел бы для Веры другого пути, но вышло так. И неволить никого мы не будем! Не будет ни комсомола, ни суда. Неужели ты так боишься сплетен, что готова сломать дочери жизнь окончательно?
- Глеб, я только хотела... чтобы правильно было... - голос матери впервые дрогнул, она словно начала уменьшаться в размерах.
- Рая, кто, как не мы, поможет нашему ребенку? Ей и так плохо, её поддержать надо, а не топить в твоем «правильно». Надеюсь, в институте никто не знает?
 Нет... я только адрес взяла.
- Илья обещал молчать, — быстро добавила Вера.
Глеб помолчал, обдумывая что-то, а затем произнес слова, которые прозвучали как окончательный приказ:
- Раиса, ты должна уйти на пенсию.
- На пенсию? Что ты говоришь! У меня выпускной класс! Что я скажу коллегам?
- Скажешь, что по состоянию здоровья. Нужно сменить климат. Ты уйдешь, чтобы растить внука, а Вера смогла доучиться.
- Даже не подумаю!
- Рая, - Глеб заговорил мягче, но в его тоне была такая сталь, которой не было даже у Тины Карповны. - Я никогда не вмешивался в то, как ты воспитываешь детей. Но сейчас я настаиваю. Считай, что это мой первый и последний приказ.
Он посмотрел жене прямо в глаза:
- Тебе напомнить, что когда мы учились, наш первенец остался в Краснодаре у твоих родителей? Теперь наша очередь. Вы поедете к моей сестре Наде в Зорино. Вера там родит, а в сентябре вы вернетесь. Тебе когда срок?
- В апреле... - пролепетала Вера, едва дыша.
В комнате повисла тяжелая тишина. Раиса стояла, опустив плечи, её броня окончательно треснула.
- Ехать надо немедленно, — глухо сказала она. - Пока не видно живота. Я завтра напишу заявление. А ты, — она взглянула на Веру взглядом, в котором горечь мешалась с привычной властностью, - оформляй академ. Скажешь - мать больна. И братьям ни слова. Мать больна - и точка.

Глава 8.
Февраль на маленькой станции встретил их сыростью и густым, подтаявшим снегом. Тетка Надя, крепкая, налитая силой женщина, радостно расцеловала гостей. О причине их внезапного приезда она в лоб не спрашивала - в деревне умеют читать по лицам и тяжелым взглядам. До дома тряслись в пустом предрассветном автобусе. Надя, всю жизнь прожившая одна после похоронки в первый год войны, очень гордилась своим хозяйством. Своих детей у неё не было, о чем она порой горько вздыхала, вспоминая недолгое счастье со своим Павлом.
Вечером Раиса и Надя долго шептались в холодных сенях. Легли под самое утро. На следующий день тетка взглянула на Веру уже иначе: беззастенчиво, по-деревенски ощупала глазами её живот, поцокала языком.
- Ну и попала ты, девка... - только и выдохнула она.
Днем Надя съездила в город, а вернулась уже к сумеркам, уставшая, но с победным блеском в глазах:
- Всё! Договорилась. Акушерка - подруга моей кумы, лишнего слова не скажет.
Потекла тихая деревенская жизнь втроем. Вера старалась помогать по хозяйству, но с матерью общалась лишь по необходимости, короткими, сухими фразами. А вот к тете Наде она потянулась всей душой. Не привыкшая к ласке, Вера буквально расцветала, когда эта немолодая женщина гладила её по голове или подкладывала в тарелку лучший кусок.
Они проводили долгие часы в разговорах. Тетка Надя, хоть и была необразованной, обладала той природной мудростью, которая ценнее любых дипломов. Она рассказывала про коллективизацию, про войну, про людские судьбы так сочно и с таким юмором, что Вера слушала её взахлеб. О «положении» Веры вслух старались не упоминать, о будущем ребенке — тем более, словно оберегая этот хрупкий мир молчания.
Раиса Яковлевна иногда подсаживалась к ним, но когда Надя начинала остро подшучивать над советской властью, мать взрывалась: спорила, возмущалась, доказывала свою правоту. Позже она и вовсе перестала вступать в беседы, лишь издали кривила губы. Её задевало, что дочь льнет к этой «простой» женщине. В ней не было ревности в обычном смысле, скорее - холодное недоумение. Раиса считала: она, мать, пожертвовала всем - карьерой, Москвой, привычной жизнью ради спасения дочери, а Вера ищет тепла у тетки, которая просто «подкладывает куски». Она не понимала, что Вере сейчас важнее была эта простая жалость, чем героическая жертвенность, пропитанная упреком.
Поездки в город за покупками или к акушерке вносили редкое разнообразие в деревенские будни. В больнице всегда было многолюдно, пахло хлоркой и пылью. Сама акушерка - маленькая, сухенькая старушка, насквозь пропитанная резким запахом табака, - принимала быстро и деловито. Она не тратила время на лишние слова: скупые вопросы, ледяной стетоскоп к животу, назначение даты следующего визита.
- Какая-то она бездушная... - пожаловалась Вера на обратном пути. - Совсем невнимательная.
Мать лишь пренебрежительно фыркнула, поправляя воротник пальто:
- А какое тебе еще внимание нужно? Чтобы за руку держали?
Но тетя Надя, сидевшая рядом, вдруг посерьезнела.
- Зря ты так, девка. Всё в порядке - и слава богу. Ты молодая, справишься. А что до бездушия... - Надя посмотрела в окно на пролетающие мимо серые поля. - Она всю войну на передовой медсестрой пробыла. Худющая была, как щепка, а бугаёв таких из огня на себе волокла, что и мужикам не под силу. У нас в День Победы к её дому целые делегации «солдатиков» съезжаются - тех, кого она с того света вытащила.
Надя помолчала, подбирая слова.
- Сватались к ней многие, а она одного лейтенанта полюбила. Всю войну его ждала, а как мир настал - отпустила к жене и детям. Не смогла чужое гнездо разорить. Так одна весь век и прожила... А он только недавно, как овдовел да детей вырастил, приехал к ней. «Давай, - говорит, - вместе доживать». Всю жизнь свою ему отдала, а ты говоришь - бездушная.
Вера притихла. В этом суровом мире, где любовь часто была синонимом долга или долгого ожидания, её собственная беда казалась ей то огромной, то совсем крошечной.
Живот у Веры был аккуратный, маленький - под свободной одеждой его почти не было видно, что позволяло им и дальше хранить свою тайну. Из Москвы приходили письма от отца. Глеб писал обстоятельно, но всё больше обращался к Раисе, передавая дочери лишь краткие, сдержанные приветы. В этом молчании Вера чувствовала его молчаливую поддержку и одновременно - ту невидимую стену, которую возвела её ошибка.
К 8 Марта пришло несколько открыток от девчонок из института. Вера читала их по нескольку раз, остро ощущая, как далеко она сейчас от своей привычной жизни. Она старалась не отставать: обложившись учебниками, самостоятельно штудировала материал, пытаясь доказать самой себе, что её жизнь не остановилась, а просто замерла в этом долгом, тягучем ожидании весны.



Глава 9.
Схватки начались в первых числах апреля. Тетка Надя, не теряя ни минуты, бросилась к соседу, и вскоре трясущийся грузовик уже мчал Веру по весенним ухабам в городскую больницу. Роды принимала всё та же старая акушерка. Она двигалась молчаливо и ловко, её сухие руки действовали уверенно, не допуская суеты.
Такой оглушительной боли Вера не ожидала. Она не кричала и не плакала, лишь застыла в немом недоумении: «Неужели всем так больно или это только ей выпала такая кара?» В моменты, когда схватки становились невыносимыми, накатывала черная слабость и жгучая жалость к себе. И снова, как заезженная пластинка, в голове бился вопрос: «За что это мне? Почему я?»
Девочка родилась быстро - крепкая, темноволосая, с ярко-синими, почти инопланетными глазами. Она закричала сразу, требовательно и звонко. Глядя на этот маленький, беззащитный и пищащий комочек, Вера вдруг почувствовала острую, до слез, жалость.
- Поздравляю, мамочка! Хорошая дочка, - коротко бросила акушерка.
«Мамочка? Дочка?» Слова казались чужими, будто относились к кому-то другому. Осознание того, что теперь она не просто «студентка в академе», а мать, входило в неё медленно, со скрипом, преодолевая внутреннее сопротивление.
На следующий день, когда детей принесли на кормление, Вера долго и неумело пыталась вложить грудь в жадно раскрытый ротик. Акушерка, заметив её метания, подошла и одним ловким движением помогла малышке захватить сосок. Девочка крепко вцепилась в грудь.
Кормить было больно. Никаких других высоких чувств в ту минуту молодая мать не испытала. В её новой системе координат мир сузился до простых физиологических истин: рожать - больно, кормить - больно. Детей приносили шесть раз в день, и постепенно Вера привыкла к этому ритму. Её тело, измученное и озадаченное, начало подстраиваться под нужды другого существа, пока разум всё еще пытался найти ответ на вопрос — как жить дальше.
В день выписки медсестра позвала Веру в кабинет к главврачу. Девушка постучалась и вошла. Пожилой седой мужчина с лицом, изрезанным глубокими морщинами, стоял у окна. Он жестом пригласил её сесть и произнес глухим голосом, в котором слышалась и усталость, и скрытое осуждение:
- Сегодня ты выписываешься.
- Да.
- Ты забираешь ребёнка?
- Что? - Вера не сразу поняла вопрос.
- Ты забираешь дочь с собой или оставляешь здесь, в больнице?
- За... забираю... - пролепетала она, холодея.
Доктор вздохнул и посмотрел ей прямо в глаза:
- Ты несовершеннолетняя. По закону ты не можешь забрать младенца без согласия родителей или мужа. Мужа, я так понимаю, нет? - Вера лишь едва заметно качнула головой. - А твои родители не дают своего согласия.
- Мои родители? — Вера почувствовала, как комната поплыла перед глазами.
- Точнее, мать, - доктор заглянул в лежащую перед ним бумагу. - Раиса Яковлевна Васильева. Ты понимаешь, девочка, что если вы не заберете ребёнка, его отдадут в детский дом? Наше государство делает всё возможное, но детский дом никогда не заменит мать. Я понимаю, если сирота... но при живых родителях? Иди в приемный покой, твоя мать там. Попытайся её убедить. Это твой ребёнок. До твоего совершеннолетия осталось всего несколько месяцев, не ломай себе и ей жизнь.
Вера шла по коридору, и в голове набатом била одна мысль: «Так вот что она задумала. А отец? Неужели отец знает?»
В приемном покое на банкетке сидела Раиса. Собранная, надменная, застегнутая на все пуговицы своего безупречного пальто. Вера замерла у двери. Мать мельком взглянула на неё - холодно, отстраненно, словно на провинившуюся ученицу в коридоре школы, - и отвернулась.
Прошло полчаса в давящем молчании. Вера так и не посмела заговорить. Да и не хотела этого разговора. В глубине её измученной души вдруг шевельнулось постыдное, малодушное облегчение. «Ну что ж... По крайней мере, это решила не я. Это не я бросила ребёнка. Это мать так решила». Эта мысль стала для неё щитом. Она вернулась в кабинет.
- Удалось переубедить? - спросил главврач, вглядываясь в её бледное лицо.
Вера просто качнула головой. Доктор с тяжелым вздохом придвинул к ней чистый лист бумаги. Она начала писать под его диктовку, и скрип пера по бумаге казался ей звуком окончательно захлопнувшейся ловушки.
Они уже коснулись ручки двери, ведущей на волю, когда их догнал резкий, прокуренный голос старой акушерки:
- А ну, погоди! - Она в упор посмотрела на Раису. - Ты Надюхина свояченица?
- Да, — сухо ответила Раиса, не оборачиваясь.
- Присядь-ка. Успеешь еще убежать. Что ж ты творишь, милая? Ты ведь учительница, так? Детей по долгу службы любить должна, а родную внучку в детдом сплавляешь?
Раиса Яковлевна медленно повернулась, её лицо снова превратилось в маску.
- Не надо мне читать лекции! Я их сама читать умею. Я о будущем дочери думаю.
- Не о дочери ты думаешь! - Акушерка подошла ближе, обдав её запахом табака и мудрости. - О себе печешься, о покое своем. Чем ей дитя помешает? Без мужа родила - эка невидаль! Не она первая, не она последняя.
- Дело не в муже... - голос Раисы дрогнул. - Её...
- Сносильничали, значит? — Акушерка даже не моргнула. - Всякие сволочи бывают, но малая-то тут при чем?
- Он пьяный был! — взорвалась Раиса. - Пьяное зачатие! Кому, как не вам, медику, знать, что из этого бывает?
- Бывает всякое, не спорю. Но внучка твоя здорова, - старуха чеканила слова. - У меня глаз - алмаз. Хорошая девка! В войну люди голодали, а чужих беспризорников подбирали, последний кусок изо рта вынимали. Горя ты настоящего не видела, вот что я тебе скажу!
- Это я-то горя не видела?! — Раиса задохнулась.
И вдруг стена рухнула. Перед глазами замелькали бесконечные похороны, ледяная комнатка в эвакуации, тени тех, кого она десятилетиями старалась не пускать в память. Её плечи поникли, она закрыла лицо руками и страшно, по-бабьи завыла. Старая акушерка, сама прошедшая через ад передовой, подошла и молча прижалась своим костлявым плечом к её плечу. Они заплакали вместе. Одна вспоминала своих детей, другая - тех мальчиков-солдат, которых вытаскивала из крови, и которые так и остались лежать в её памяти вечно молодыми.
За эти несколько минут Раиса Ивановна превратилась в бесконечно усталую старуху. Она больше не «держала лицо».
- Первенец... пока в институте училась... ушел в годик, - шептала она, и слезы оставляли влажные дорожки на её щеках. - Второй сын - совсем грудным. Послали в Керчь, а там ветра... Я сама слаба была, голод... Это я горя не знаю?! Двух сыновей в землю положила, родителей! Посмотри на меня — мне и шестидесяти нет, а я уже развалина. Всю жизнь только об одном мечтала - наесться... Я для детей всё отдам! И сейчас не о себе - о ней, дурехе, думаю. Я больна, Глеб не вечен. Кто ей поможет, если с нами что? А внуки... будут еще внуки.
- Она же тебе не простит этого, Рая, - тихо сказала акушерка.
- Вера? Простит. Еще благодарить будет, что я за неё это решение приняла. Да, жаль малышку... Видать, судьба такая. Была бы верующей - молилась бы, чтоб в хорошие руки попала. Пошли, Вера. Пора.
Раиса вытерла лицо платком и посмотрела на акушерку:
- Спасибо вам. Не держите на меня зла.
- Бог тебе судья... — старуха перекрестилась. - Да ты ведь в Бога не веруешь. А напрасно. Значит, не пришел еще к тебе Господь.
К тетке доехали молча. Тяжелая тишина в купе, казалось, душила их. Надя открыла дверь, её лицо светилось улыбкой, глаза жадно искали сверток с ребенком.
- А где... - Надя осеклась, увидев лицо Раисы Яковлевны. Взгляд сестры был ледяным, а Вера за её спиной была белее мела.
- Надя... - голос Раисы звучал глухо, но твердо. - Мы ребенка оставили... Не суди. Такой тяжелый день... У Веры нет сил объяснять, оправдываться. Глебу ни слова - скажем, умер ребенок. Это лучше для всех.
Надя ахнула. Её мир, только что полный надежды, рухнул. Раиса Яковлевна прошла в дом, Вера тенью последовала за ней. Тетка, ошеломленная, так и осталась стоять на пороге.
На следующий день, когда Раиса Яковлевна ушла в исполком по делам, Надя выпытала у Веры, что же случилось в больнице. Вера, содрогаясь, рассказала о приезде матери, об её ультиматуме, о "позорной странице" и о том, как она, Вера, испугалась. Надя долго молчала, переваривая услышанное. Она видела, что Вера раздавлена, но видела и то, что страх перед матерью всё еще сильнее любви к дочери.
Подумав, Надя заговорила тихим, но настойчивым голосом:
- Веруня, я вот что надумала. Сейчас ты с матерью уезжай домой. Рае скажем, что девочка умерла, Глеб... Глеб поверит. Но ты, Вера... После дня рождения, когда тебе восемнадцать исполнится, приезжай одна. Детей ведь не сразу в детдом переводят, они немного времени в больнице находятся. Я... я поговорю с акушеркой, я договорюсь, и твою дочку придержат. Ты будешь совершеннолетняя, ты заберешь девочку. Ничего, воспитаем! Я буду тебе помогать, нянчиться, а ты учись. Мать-то гляди и смягчится, увидит, какая внучка славная, а нет... у меня останешься, родная кровь всё же. Нельзя же своего ребенка в детдом! Грех!
Вера с ужасом смотрела на тетку. Сама мысль о том, чтобы пойти против воли матери, вернуться в Зорино тайно, забрать ребенка... Это было выше её сил. Это было нарушение того самого «футляра», который Раиса Яковлевна так старательно строила вокруг неё. Вере казалось, что если она сделает это, мир вокруг неё взорвется.
- Ну, ты подумай, подумай пока! - Надя видела ужас в глазах племянницы и пыталась дать ей время. - Время есть. Главное - не спеши с отказом.
Вера старалась больше не оставаться с теткой наедине. Она боялась продолжения этого разговора, боялась, что Надя снова предложит ей сделать выбор. Вера считала дни до отъезда, мечтая поскорее вернуться в Москву, в привычную, пусть и лживую, безопасность.
После этого разговора Вера вообще стала избегать тетушку. Когда всё же сталкивалась с ней в тесном домике - прятала глаза, словно та заглядывала ей прямо в душу и видела там только трусость. Тетя Надя видела поведение племянницы, не наседала на неё с разговорами, давая ей время всё осмыслить. Но Вера уже сделала свой выбор. Она выбрала футляр.

Глава 10.
В Москву возвращались в купейном вагоне. Родители работали в школе железнодорожников, и проезд им полагался бесплатный, но самый простой - плацкартный. Вера не ожидала, что мать решится на такие расходы и купит дорогие билеты в купе. Словно этой покупкой Раиса пыталась подвести черту под прошлым, отгородиться от всего пережитого дверью с зеркалом.
Попутчиками оказались двое: пожилой командировочный и молодой парнишка с открытым, простодушным лицом, ехавший в Москву поступать «на металлурга». Едва поезд тронулся, командировочный по-хозяйски разложил на столике дорожную снедь: вареную курицу в газетке, яйца, зеленый лук и душистый серый хлеб. За общим обедом, перешедшим в позднее чаепитие, и познакомились.
Когда мужчины забрались на верхние полки, командировочный почти сразу засопел, а будущий металлург, свесив голову вниз, принялся засыпать Веру вопросами о столице. Сначала она отвечала односложно, но постепенно лед внутри неё начал таять. Голос её окреп, и она заговорила о Москве - о той, которую знала и любила, бродя по переулкам центра.
Раиса слушала дочь в глубоком, изумленном молчании. Как опытный педагог-словесник, она не могла не оценить образность и чистоту речи Веры. Они никогда не говорили по душам, и теперь Раиса с удивлением открывала для себя свою девочку. Она видела, что за толстыми стеклами очков скрывается ум любознательный, глубокий и совершенно не похожий на умы её сверстниц. Вера рассуждала, делала выводы, отстаивала свою точку зрения так тонко и интеллигентно, что в сердце Раисы впервые за всё это долгое время шевельнулась острая, колючая гордость. Она вдруг поняла: её дочь - не «серая мышь» и не «неудачница», а человек с огромным внутренним миром, который она, мать, годами просто не замечала за своими страхами и принципами.
На короткой остановке мужчины вышли на перрон: один покурить, другой за водой. В купе повисла тишина, но теперь она была другой - не давящей, а наполненной общим открытием.
Мать и дочь остались в купе одни. Оживление Веры мгновенно испарилось, она поникла и уставилась в окно, боясь встретиться с матерью взглядом. Раиса негромко кашлянула, подбирая слова:
- Я сейчас слушала ваш разговор... Знаешь, мне было очень приятно. У меня растет по-настоящему образованная, глубокая дочь. - Вера вскинула на неё полные удивления глаза. - Да, не удивляйся. Просто у нас как-то не было возможности поговорить. Я ведь очень... - Раиса замялась, слово «люблю» застряло в горле, не привыкшем к таким признаниям, - ...очень переживаю за тебя.
Она придвинулась ближе, и голос её стал деловым и сухим:
- У тебя всё будет хорошо, я уверена. Теперь о нашей поездке. Отцу мы скажем... точнее, я сама скажу, что ребёнок умер. С Надей я договорилась. - Вера вздрогнула и снова отвернулась к стеклу. - Поверь мне, я знаю жизнь. Эта девочка - ошибка. И тот случай в горах - ошибка. Неужели ты должна всю жизнь расплачиваться за одну-единственную оплошность, которая к тому же даже не твоя? Ребенок бы тебе мешал. Я обязана думать о тебе прежде всего. Давай так: пусть этот разговор на данную тему будет последним. Мы больше никогда к этому не вернемся.
В купе шумной гурьбой вошли попутчики. Парень-металлург пытался снова завязать беседу, но Вера, сославшись на усталость, отвернулась к стенке. Внутри неё что-то окончательно онемело.
Объяснение с отцом Раиса взяла на себя. Вера, затаив дыхание за шкафом-перегородкой, слышала лишь глухой голос Глеба:
- Да... Видимо, этот ребёнок чувствовал, что не нужен никому. Для Веры это, конечно, выход... А жаль. Я как-то уже свыкся с мыслью, что у нас тут будет маленький.
Больше тему ребёнка в доме не поднимали. Никогда.
Вера вернулась в институт. Она вгрызалась в учебники с каким-то ожесточением, пытаясь заполнить пустоту в душе формулами и датами. Сессию она сдала посредственно — сказывались месяцы пропусков и общая оглушенность. С Ильей она сталкивалась лишь мельком; завидев её, он ускорял шаг и отводил глаза, явно сторонясь живого напоминания о своем позоре. Жизнь потекла по старому руслу, но на дне этого русла теперь лежал тяжелый, холодный камень, о который она спотыкалась каждое утро.

Глава 11
Учеба, бесконечные прогулки по старым московским переулкам, выставки и театральные премьеры полностью поглотили Веру. Рождение ребенка теперь казалось каким-то смутным, бесконечно далеким эпизодом из чужой жизни.
От тети Нади из Зорино изредка приходили письма. Тетка поздравляла племянницу с совершеннолетием и осторожно, обиняками, напоминала о том, «другом», намекая на их последний разговор. Но эти письма даже не попадали Вере в руки. Раиса перехватывала их первой, читала с непроницаемым лицом и отвечала свояченице холодно и сухо, делая вид, что совершенно не понимает намеков. Для Раисы этой истории больше не существовало, и она взяла на себя роль цензора, оберегающего покой дочери.
В августе они поехали в Симферополь. После южного солнца и шума моря Вере окончательно стало казаться, что всё произошедшее в горах и в тихой деревне случилось не с ней. А еще через год она совершила над своей памятью окончательную расправу: стерла и Илью, и рождение девочки, и те месяцы у тетки. Психика возвела защитный барьер, за которым было тихо и безопасно.
Институт Вера окончила с красным дипломом. Как и мать, она пошла в педагогику, став Верой Глебовной - преподавателем английского языка. Но школа не стала её призванием. Она до дрожи боялась шумных учеников, а от долгой диктовки у неё мгновенно садились связки. Через год Глеб, видя мучения дочери, пустил в ход свои связи и уговорил директора отпустить её без обязательной отработки.
С нескрываемым облегчением Вера уволилась и перешла в научно-исследовательский институт. Новая работа была ей по душе: она сопровождала научные делегации в поездки по дружественным соцстранам. На личном фронте царило полное затишье. Скромная, миловидная, вечно погруженная в свои мысли женщина в очках не привлекала внимания коллег. Ей было комфортно в своем одиночестве - среди книг, музейных залов и тихих московских улиц. О своей дочери она не вспоминала никогда.
Незадолго до двадцатипятилетия Веры умерла Раиса. Она болела долго и тяжело, последний год не вставая с постели. Глеб Романович самоотверженно, с каким-то тихим героизмом ухаживал за женой, оберегая Веру от тягот быта. К тому времени семья наконец-то съехала из коммуналки в собственную трехкомнатную «хрущевку». Своя ванная и крошечная шестиметровая кухня казались им верхом роскоши, а Вера впервые в жизни обрела настоящую личную комнату — свою территорию, куда не было доступа даже материнскому контролю.
Через пять лет после смерти жены Глеб Романович женился снова - на Лидии Владимировне, коллеге по школе. У неё тоже была взрослая дочь, на десять лет моложе Веры. Оставив квартиру дочери и не желая мешать ей «устраивать судьбу», Глеб с новой супругой уехал жить на её дачу.
Вере исполнилось тридцать. Одиночество, которое раньше казалось уютным коконом, начало тяготить. Подруги по институту давно обзавелись мужьями и детьми, и Вера всё чаще ловила себя на мысли: «Надо, чтобы всё было как у людей». Не то чтобы она страстно мечтала о семье или детском смехе, скорее, это было стремление соответствовать неписаным правилам взрослого мира.
В своем НИИ Вера слыла серьезным сотрудником, но была у неё одна страсть - шахматы. В обеденный перерыв она с удовольствием участвовала в институтских турнирах. За шахматной доской её лицо преображалось: исчезала привычная скованность, появлялся азарт и острота мысли. Именно там, за партией в эндшпиле, на неё и обратил внимание Борис.

Глава 12.
Борис был настоящим одесским евреем - из тех, чей ум и харизма заставляют забыть о любой внешней непривлекательности. А некрасив он был почти карикатурно: худой, сутулый, с огромным крючковатым носом и вечно взъерошенной копной кудрей. Ему было совершенно безразлично, что на нем надето, но стоило ему заговорить - и окружающие замирали. В свои сорок он был профессором физики, автором учебников и блестящим ученым, чей мозг работал на запредельных скоростях.
Его любили все. Даже те, кто спорил с ним до хрипоты (а спорил Борис яростно, особенно если речь заходила о политике или истории), не могли устоять перед его харизмой. Он был «человеком не от мира сего»: мог бесплатно написать диссертацию коллеге или отдать свою идею, не заботясь об авторстве, но при этом напрочь забывал встретить племянника на вокзале или поздравить родных с днем рождения.
Борис ценил одиночество своей однушки - возможно, потому, что вырос в многодетной тесноте. Единственным человеком, кому он открывал душу, была «сестрица» - дальняя родственница, понимавшая его с полуслова. Она опекала его, заменяя мать, а он писал ей длинные, полные юмора и стихов письма, делясь своим видением мира.
Его судьба была выкована в огне войны. Рожденный в роковом 37-м, он в восемь лет познал настоящий ужас. Когда отец ушел на фронт, мать, спасая семерых детей от голода, потащила их в товарном вагоне к сестре на Украину. Борис помнил, как выла мать, как у неё пропало молоко и как их маленькую сестренку выкармливала чужая цыганка в том же грязном вагоне.
Потом были немцы. Концлагерь в соседнем селе. Смерть двоих детей. Борис помнил это смутно, обрывками, но седина матери, вышедшей из лагеря в тридцать с небольшим, говорила громче любых воспоминаний. Когда израненный отец вернулся из госпиталя и увидел свою состарившуюся жену, она горько спросила: «Ты помнишь, какая я была шикарная?» А он обнял её и ответил: «А что помнить? Ты и сейчас шикарная!» Эти слова стали семейной легендой - символом любви, которая выше боли и времени.
Когда в 1952 году «дело врачей» дотянулось до их семьи - забрали деда-аптекаря и двух старших братьев-медиков - отец Бориса принял волевое решение. Он не стал ждать стука в дверь, а собрал детей и увез их из цветущей Украины в вечную мерзлоту Сибири.
Они спрятались в такой глуши, где зимой снег по самые крыши отрезал деревню от мира. Жизнь там была суровой, но мать Бориса, «легкая на выдумки», умудрялась варить кашу из топора и кормить ораву детей буквально из ничего. Отец же, дипломированный фармацевт, официально стал портным - правда, плохим. В его мастерской больше шились разговоры, чем одежда. Зато в лесах он обрел второе призвание. Вспомнив университетские знания, он изучал сибирские травы, проводил опыты и вскоре стал местным «знахарем». Его сборы лечили людей там, где не было врачей, а его справедливость и набожность сделали его непререкаемым авторитетом.
Борис навсегда запомнил этот контраст: мать, которая вечно «торговалась с богом» и кричала на соседей, никогда не смела повысить голос на мужа, даже в самые голодные дни. От отца Борис впитал суть мира, а от матери - неуемную энергию жизни.
После смерти Сталина семья вернулась в Одессу, но вскоре отец ушел из жизни. Борис и старшие братья разъехались на учебу. Чтобы поднять младших, старший брат, уже работавший врачом в Москве, выбил вторую комнату в подмосковном бараке и перевез туда всю семью.
Борис перевелся из Харькова в Москву. Жизнь в бараке была тесной и бедной, но удивительно гостеприимной. Сквозь эту тесноту пролегал маршрут всей их огромной еврейской родни. Родственники ехали через Москву проездом, спали на полу, ели вместе с ними. В бараке становилось нечем дышать, но дети знали: гости - это не только шум, но и сало, и продукты, которые помогут протянуть еще месяц. Это было братство выживших, где каждый помогал каждому, и Борис вырос с этим ощущением - что мир, при всей его жестокости, держится на невидимых нитях родства.
Когда Борис окончил институт, в дом постучалась новая беда: его мать начала уходить в темноту безумия. Маразм подкрадывался незаметно, и поначалу семья списывала странности на возраст. Но вскоре скрывать очевидное стало невозможно. Все братья и сестры Бориса к тому времени обросли семьями и маленькими детьми, и тяжесть ухода за больной женщиной легла на его плечи.
Ему советовали сдать её в психиатрическую больницу, но для Бориса сама мысль «избавиться» от матери была дикой, невозможной. Как душевнобольной, ей выделили отдельную однокомнатную квартиру, и они наконец покинули барак. Семья помогала как могла - собирали деньги, нанимали сиделок, по очереди забирали её на лето - но основным её миром оставался Борис.
В этом состоянии мать прожила пятнадцать лет. Её безумие имело четкое лицо: мания преследования. Ей везде мерещились фашисты. Они прятались за шторами, ждали в коридоре, смотрели из окон. Весь скрытый ужас концлагеря, который мать годами таила в себе, теперь вырывался наружу в её полубреду. Борис слышал то, о чем она молчала десятилетиями.
Самым страшным стал последний год. Мать перестала узнавать сына. Стоило ему войти в комнату, как она в ужасе пятилась в угол, видя в нем очередного палача. Борис не злился. Он лишь безмерно жалел её. В нем не было обиды на братьев и сестер, хотя многие из них к тому времени уже развелись и могли бы разделить его бремя. Он лишь сокрушался, что внуки запомнят бабушку такой - сломленной и испуганной тенью.
Удивительно, но именно в эти годы, под шепот и крики больной матери, Борис совершил свой главный научный прорыв. Он писал статьи, защищал диссертации, превращая ночное бдение у постели больной в часы напряженного интеллектуального труда. Наука стала его способом сохранить собственный рассудок, пока он удерживал мать над пропастью её прошлого.

Глава 13.
Так встретились «два одиночества». Узнав Бориса поближе, Вера прониклась к нему тем глубоким, холодным уважением, на которое была способна её натура. Она ценила его научный триумф, преклонялась перед его преданностью больной матери и, что было для неё важнее всего, восхищалась его интеллектом — глупых людей она не выносила физически. Вере было тридцать, «пора замуж» звучало в её голове как последний звонок, и она приняла ухаживания Бориса.
Она настолько искусно выстроила стену в своей памяти, что в первую брачную ночь объявила мужу: он её единственный мужчина. Борис, у которого за плечами были романы и немалый жизненный опыт, мгновенно понял, что супруга лжет. Но мудрость, впитанная от отца, и деликатность, отточенная годами ухода за матерью, не позволили ему произнести это вслух. Он принял её ложь как часть её личности, как тайну, на которую она имеет право.
Ровно через девять месяцев родилась Раечка. Глеб Романович очень просил назвать внучку в честь покойной жены, и Вера не стала спорить. Роды прошли на удивление легко. И именно в тот момент, когда тело вспомнило знакомую механику появления жизни, к Вере на мгновение вернулось всё: и сырая станция, и тетка Надя, и табачный запах акушерки, и синеглазая девочка, оставленная в Зорино. Она «переварила» эти воспоминания быстро и брезгливо, как неприятную пищу, и снова захлопнула дверь в подвал памяти.
Борис оказался идеальным отцом. Опыт сиделки при матери трансформировался в бесконечное терпение к младенцу. Он умел пеленать, качать и успокаивать лучше любой няньки. Профессорский график позволял ему много времени проводить дома, и он с головой ушел в воспитание дочери.
Вера же оставалась спокойной и уравновешенной. Она исправно вела хозяйство, готовила обеды и выполняла супружеский долг, но в ней не было ни капли той живой, хаотичной любви, которой светился Борис. Она не полюбила ни мужа, ни дочь. Пока Борис возился с ребенком на ковре, Вера уходила в свою комнату к книгам или готовилась к очередной заграничной поездке. В этих командировках, в стерильных залах конференций соцстран, она чувствовала себя на своем месте — там не было детского плача и необходимости притворяться счастливой матерью.
Глава 14:
В Зорино ехали за деревенским покоем, но нашли правду, которая ждала своего часа тринадцать лет. Тетя Надя, совсем уже старая, но крепкая, как столетний дуб, приняла их радушно. Маленькая Раечка, ласковая и открытая, сразу потянулась к прабабке.
Всё изменила одна случайная фраза. Глядя на играющую внучку, тетка вдруг обронила:
— А на Танюшу-то совсем не похожа...
— На какую Танюшу? — полюбопытствовал Борис.
Тетка лишь поджала губы и бросила через плечо:
— А ты у жены своей спроси! — и, обидевшись на ведомую только ей тень прошлого, ушла в дом.
Вечером, когда Борис пересказал эти слова Вере, та лишь недоуменно пожала плечами. Но внутри что-то дрогнуло. Она сама подошла к тетке:
— Тетя Надя, про какую Танюшу вы говорили? Это наша родня?
Тетка зыркнула на племянницу с нескрываемым презрением:
— Не пойму я — ты придуриваешься или как? Неужто про первую свою, про брошенную доченьку и не вспоминаешь? Ночами спокойно спишь?
Вера ахнула, хватаясь за косяк.
— Что ахаешь? — продолжала Надя. — Я тебе писала, просила: отдай мне девчонку, я выращу! А ты видать струсила, как и мать твоя покойная...
Видя смертельную бледность на лице Веры, тетка поняла: письма не дошли. Цензура Раисы Яковлевны сработала безупречно.
— Я думала, ты замуж вышла и приехала за ней... а ты и не вспоминала?
— Как забрать? Где она? — голос Веры сорвался на шепот.
— В городском детдоме. Я договорилась, чтоб её далеко не увозили. Навещала, гостинцы носила. К себе брала редко — не разрешали, чтоб другие дети не завидовали.
Вера слушала, и мир вокруг рассыпался в прах.
— Танюша? Кто её так назвал?
— Танюшей — в честь тебя, матери-студентки. А фамилия — Весенова. Весной родилась, значит. Там много таких: и Зимние есть, и Январевы...
— Сколько ей? — умоляюще спросила Вера.
— Почитай, тринадцать. Большая совсем. Красивая — жуть! Высокая, стройная, на лицо старше своих лет кажется. Ребята за ней табунами ходят. Девка гордая, с норовом, в обиду себя не даст. Меня любит, жалеет, но не знает, что я ей родня. Я же там в больничке санитаркой работала, присматривала за ней... Учится хорошо, в институт мечтает. Вот только ругается сильно и, похоже, курит. Да там все такие.
Вера сидела, оглушенная. Нахлынувшая жалость к той брошенной девочке и невыносимое чувство вины перед Раечкой, которая сейчас беззаботно играла на траве, душили её. Она закрыла лицо руками и зарыдала — навзрыд, впервые за много лет. Тетя Надя обняла её за плечи:
— Поплачь... легче станет. Ну что, защитила тебя мать? Помешала бы тебе девчонка? Ты как хочешь, а я Глебу всё напишу. Сил нет такой грех на душе держать.
— Я... я сама ему скажу... — проговорила Вера сквозь слезы.
Маленькая Раечка подбежала к матери, испуганно гладя её по голове:
— Папа! Мама плачет! Ей больно!
Борис в мгновение ока оказался рядом, встревоженный и растерянный:
— Вера, где болит? Сердце?
— Душа у неё болит, — сурово ответила тетка Надя, глядя на городскую племянницу.
Глава 25: Провал в памяти и приговор Бориса
Маленькая Раечка никогда не видела маму плачущей. В её мире мама была тихой, предсказуемой и всегда говорила приглушенным голосом. Поэтому события той ночи слились для девочки в один нескончаемый кошмар. Из-за стены доносились рыдания и монотонный, оправдывающийся шепот матери, который то и дело прерывал резкий, звенящий от возмущения голос отца.
— Я... я свою мать! — Борис почти кричал, и в его голосе было столько боли, сколько Раечка никогда не слышала. — Мне все твердили: «Сдай её!» Я перестал дышать с этими людьми одним воздухом! Как можно мать предать, пусть больную... А ты?! Своего ребенка! Дикость! Вера, я смотрю на тебя и не узнаю. Ты мне чужой человек! Если бы я знал... я бы в твою сторону не посмотрел никогда! Как ты собираешься с этим жить?!
Рано утром родители, изможденные и чужие друг другу, уехали в город. Весь день Раечка слонялась по двору. Тетя Надя была занята хозяйством и почти не замечала девочку, лишь иногда тяжело вздыхала, глядя в сторону дороги. Родители вернулись поздно. Мать была похожа на тень, а отец — на натянутую струну. Впервые Борис не подбросил Раечку к потолку, не защекотал её, а лишь долго и пронзительно смотрел на дочь, словно искал в её чертах ответы на невыносимые вопросы.
Утром Раечка проснулась от разговора отца с тетей Надей на крыльце.
— Придется в Москву возвращаться, — глухо говорил Борис. — Справки, запросы... Бюрократия.
— Да, любят у нас бумажки, — вторила Надя. — Видно, я для того и зажилась на свете, чтобы Танюшу вам передать. Вы езжайте, а Раечку у меня оставьте, чего дитя таскать?
— Нет, поедем все вместе. Неизвестно, сколько это затянется. Но мы вернемся, Надя. Обязательно.
Тетка внимательно посмотрела на Бориса, и в её глазах мелькнуло уважение:
— А ты мужик, Борька! Верке повезло с тобой. Я ведь поначалу думала — шибко умный, толку не будет. Это ведь ты задумал девчонку забрать?
— А как иначе? — Борис снова повысил голос, в нем зазвучала та самая упрямая нота, с которой он защищал свои научные идеи. — Ребенок должен жить в семье! Неважно, сколько лет прошло. Главное — теперь всё будет как надо. Танюша... она удивительная. Живая. Красивая. Мы пока не сказали ей, кто мы, но, думаю, она и сама догадалась.
Раечке не хотелось уезжать. В Зорино было всё, что она любила: розовый песок на речке, коза Машка и теплый котенок, который так уютно мурлыкал у неё на руках.
— Папа, я не хочу домой! Я хочу в деревне! — заныла она, дергая отца за край пиджака.
Борис медленно присел перед дочерью на корточки. Его взгляд был серьезным и строгим — так он никогда раньше с ней не разговаривал.
— Рая, послушай меня. Мы не всегда делаем то, что хотим. Очень часто приходится делать не то, что хочется, а то, что нужно. Нам нужно уехать. Но мы вернемся.
Девочка притихла. Она не поняла смысла слов, но почувствовала их тяжесть. В её маленькую жизнь вошло слово «надо», а вместе с ним — тень незнакомой Танюши, которая скоро должна была изменить их мир навсегда.
Глава 26: Последний барьер
Вернувшись в Москву, родители отвезли Раечку на дачу. Сразу по приезде Вера долго и тяжело разговаривала с Глебом Романовичем на террасе. Когда родители уехали, дедушка подошел к стене, увешанной семейными портретами. Он долго, не мигая, смотрел на фотографию бабушки Раи, в честь которой назвали младшую внучку, а потом медленно снял её и положил на стол.
Позже он долго что-то объяснял Лидии Владимировне в саду. Бабушка Лида только ахала, то и дело закрывая рот ладонью и вскидывая руки к небу. Пожелтевший снимок так и остался лежать на столе. Раечка не знала, куда он делся потом, но больше на стене эта фотография не появлялась. Словно Глеб Романович одним этим жестом лишил покойную жену права голоса в их нынешней жизни.
Вера утонула в бюрократическом аду. Отдел опеки ставил всё новые препятствия: требовали разрешения на удочерение собственного ребенка, бесконечные справки и ответы на запросы, достать которые казалось невозможным. Вера уже готова была опустить руки, когда бывшая однокурсница, узнав её историю, дала неожиданный совет:
— Иди к Илье. Он теперь большой человек, в райкоме сидит. У него связи, он любые двери открывает.
Борис и Вера отправились в райком. Ожидание в длинной очереди казалось вечностью. Когда они наконец вошли в кабинет, Вера замерла:
— Илья?..
Тот лишь сухо кивнул. Ему до смерти надоели бывшие знакомые, вечно ищущие протекции. Он даже не пытался вспомнить женщину перед собой, в уме подбирая наиболее вежливую формулу отказа.
— Нам надо поговорить... — начала Вера и запнулась.
Борис, почувствовав её состояние, мягко, но твердо перебил:
— Вера, подожди, пожалуйста, в коридоре. Я тебя очень прошу.
Илье ситуация нравилась всё меньше. Когда дверь за Верой закрылась, Борис подошел к столу. Без лишних эмоций, по-профессорски четко он напомнил Илье о той экспедиции, о палатке, о беременности и о дочери, которая тринадцать лет прожила в детдоме из-за их общего малодушия.
Илья слушал молча. Лицо его оставалось непроницаемым, но когда Борис закончил, он встал и принялся мерить кабинет шагами. Затем наклонился к коммутатору, вызвал секретаря и распорядился пригласить Веру, а прием закончить. Разговор длился долго. Илья внимательно пересмотрел каждую бумажку, каждый отказ и, наконец, глядя в сторону, пообещал: он поможет.
Глава 27: Чужая в собственном доме
— Фу! — Раечка сморщила нос и отступила на шаг. — Чем это так плохо пахнет?
Таня лишь сильнее закусила губу, ничего не ответив. Запах детдома — въедливый коктейль из хлорки, дешевого мыла и казенной еды — казалось, пропитал её насквозь. Она долго, до красноты, оттирала кожу в ванной, а потом надела предложенный мамой халат. Таня медленно, почти с опаской, перебирала новую одежду, разложенную на кровати. Вещи были качественные, красивые, но для неё они пахли чужой, пугающей жизнью.
Раечка, которая всё утро ждала, когда же новая девочка начнет с ней играть и восхищаться её игрушками, наконец потеряла терпение. Она вошла в спальню — в свою, между прочим, комнату.
— А где ты будешь спать? — спросила она, подозрительно оглядывая гостью.
— Не знаю, — тихо ответила Таня, стараясь не смотреть девочке в глаза. — Надо спросить у Веры Глебовны... то есть, у мамы.
— Мама, мама! — Раечка выбежала в коридор. — А где эта девочка будет спать?
— Не «эта девочка», а Таня, — поправила Вера, и её голос прозвучал суше, чем обычно. — Пока она будет спать в твоей комнате, а потом мы купим ей диван.
Вера осторожно прикрыла дверь. Внутри неё всё клокотало от глухого раздражения. Она смотрела на Таню и не чувствовала ничего, кроме тягостной обязанности. Жалость к брошенному ребенку, вспыхнувшая в Зорино, быстро сменилась усталостью. В глубине души Вера отчаянно мечтала, чтобы всё оставалось как прежде, чтобы этот «призрак» не входил в её чистую московскую квартиру. Она знала: если бы не Борис, она бы никогда не пошла на это.
Вера порывисто притянула Раечку к себе, прижимая её светлую головку к плечу. Да, по документам она теперь мать двоих детей. Но её дочерью — настоящей, единственной — была и оставалась только Раечка. В этом объятии была и её невысказанная мольба о прощении, и попытка защитить свой маленький, привычный мир от ворвавшегося в него хаоса.
лава 28: Весенова. Возвращение
Вера задержалась в Зорино надолго. Сначала она позволила Тане встретить последний Новый год в детском доме, среди своих, а затем забрала её к тете Наде — привыкнуть друг к другу в знакомых декорациях. Но старая тетка, казалось, только и ждала этого момента. Выполнив свой земной долг и передав Танюшу в руки матери, Надя тихо умерла во сне на следующую же ночь, с легкой улыбкой на губах.
Похороны превратились в странный семейный съезд. Приехали братья, Глеб Романович, родственники. Все видели Таню. Никто не задавал лишних вопросов, но в воздухе повисло тяжелое облако недоумения.
Таня в доме тетки вела себя как полноправная хозяйка. В ней не было и тени сиротской забитости. Она отвечала на вопросы прямо, с вызовом глядя в глаза и высоко подняв голову. Вера наблюдала за ней с нарастающим чувством чуждости: высокая, потрясающе красивая, независимая — эта девочка была совсем не «её». Когда Вера застала дочь за курением во дворе, она растерялась.
— Тебе не нравится? — Таня выпустила струю дыма.
— Конечно, нет! Это вредно...
— Со мной ничего не случится, — отрезала Таня. — Я вижу, вы меня стыдитесь. Курить брошу, обратно не хочу. Хочу в Москву, учиться.
В Москве Таня освоилась мгновенно. Она привыкла возиться с малышней в детдоме, поэтому легко нашла подход к Раечке. В школе она быстро стала центром компании, обзаведясь преданным ухажером Елкиным, которого со смехом звала «Елкин-Палкин». С Верой она держалась отчужденно, называя её за глаза «Глебовной» и умело манипулируя её чувством вины. Таня была хитрой и пробивной — она видела людей насквозь.
— А ведь мать тебя тоже не шибко любит! — бросила она однажды маленькой Раечке. — Побольше моего, конечно, но не так, как этот жид.
Раечке было больно за отца. Но парадокс заключался в том, что именно Бориса, своего спасителя, Таня ненавидела больше всех. Она ненавидела его за то, что это он, а не мать, настоял на её возвращении. Ненавидела за его жалость к ней, гордой. Ненавидела за его еврейство, по которому била самым грязным словом.
Зато Илью и его жену Татьяну Петровну Таня обожала. Илья — блестящий, богатый, подтянутый; Татьяна — само изящество и шарм. Они не боялись «дикой» девочки, принимали её как равную. Таня часто ночевала у них, мечтая стать такой же стильной, как её тезка. А Вера лишь с облегчением вздыхала, когда дочь уходила к родному отцу.
Но судьба любит повторения. В семнадцать лет — ровно в том же возрасте, что и Вера когда-то — Таня обнаруживает, что беременна. Первой об этом узнает шестилетняя Раечка.
— У меня скоро будет малыш! — сообщает Таня сестре.
Верный Елкин готов на всё, готов жениться в ту же минуту. Но Таня, чувствуя за спиной поддержку двух мощных фигур — Бориса и Ильи, — лишь брезгливо кривит губы:
— Зачем мне нужен этот олух?!
лава 29: На круги своя
Таня успела получить аттестат, а осенью на свет появился Женька — слабенький, требующий неусыпного внимания мальчик. Почти сразу после родов Таня перебралась в квартиру к Илье и Татьяне Петровне. Этот переезд стал молчаливым спасением для всех.
Для Ильи и его жены маленький внук стал поздней радостью, возможностью реализовать нерастраченную нежность. Для Бориса это стало избавлением от бесконечного напряжения и язвительности падчерицы. А для Веры... Вера наконец смогла вздохнуть свободно. Исчез живой укор, ежедневно мелькавший перед глазами.
Илья, используя всё свое влияние, пристроил Таню в престижный технический вуз. Она, обладая острым умом и пробивным характером, училась играючи. Студенческая жизнь — с её походами, компаниями и толпами поклонников — закружила её. Пока Женька был в яслях или на руках у Татьяны Петровны, Таня «залетала» к матери лишь на минуту, чтобы оставить сына на выходные.
В эти дни в доме Веры и Бориса всё менялось. Шестилетняя Раечка превратилась в самую преданную няньку. Она с упоением возилась с Женькой, и они росли не как тетя с племянником, а как самые близкие друзья. Борис, так и не нашедший пути к сердцу Тани, отдал всю свою нереализованную дедовскую любовь маленькому Женьке. И мальчик отвечал ему тем же: «дедушка Боря» стал для него главной фигурой в мире.
А Вера... Вера смотрела на внука с пристальным, почти болезненным вниманием. Занимаясь с ним, читая ему книги и обучая английским словам, она словно пыталась совершить акт искупления. В каждом движении Женьки, в его улыбке она искала ту маленькую девочку из Зорино, которую когда-то предала. Через внука она наконец-то начала учиться быть матерью — поздно, через поколение, но всё же по-настоящему.
Глава 15:
Когда Женьке исполнилось три года, Таня вышла замуж. Её избранником стал сокурсник Лёня — парень из тех, кого называют «золотой головой»: перспективный ученый, очень умный и, к удивлению всей семьи, еврей. Лёня был влюблен в Таню самозабвенно и принимал её со всей её сложностью и прошлым.
После встречи с Лёней в Тане что-то окончательно переломилось. Грязное прозвище, которым она годами жалила Бориса, исчезло из её лексикона. Видя, как Женька замирает от восторга на руках у деда Бори, как они понимают друг друга с полуслова, Таня позволила ненависти уйти. В её сердце не появилось нежности или дочерней благодарности — она по-прежнему была слишком горда для этого, — но наступило долгое, заслуженное затишье. Боль перегорела и осыпалась пеплом.
Илья, верный своей роли покровителя, сумел выбить молодым отдельную квартиру — совсем рядом с Верой и Борисом. Но Женька, этот общий баловень судьбы, так и остался жить у Татьяны Петровны. Он называл её «мамой», а свою настоящую мать — просто Таней. Мальчик жил на три дома, постоянно перемещаясь между молодыми, энергичными бабушками, и в этой суете, в этом бесконечном движении и была его жизнь.
Таня была очень красива в 13 лет, когда впервые познакомилась со своей матерью. Стала еще красивей в 17 лет в период юности, когда все девушки прекрасны, и рождение Женьки никак не отразилось на её фигуре, а только придало её формам женственную округлость. А после 20 лет она стала еще красивей, сексуальней, чувственней. Она несла свою красоту гордо, надменно. Она умела держаться, одеваться, в ней, что называется - был шик.
Сразу после свадьбы в молодой семье рождается Дина. Малышка оказывается настолько потрясающе красивой, что её личико с огромными глазами вскоре украшает коробки советской манной каши — символ абсолютного, «эталонного» детского счастья.
С рождением дочери в семейной логистике происходит последняя перестановка. Женька окончательно переезжает к Вере и Борису. Для Веры это становится моментом высшего смысла: она воспитывает «первенца» своей старшей дочери, замыкая круг искупления. Диночкой же занимается Татьяна Петровна, которой помогает деятельная бабушка со стороны Лёни. Таня продолжает учиться, уверенно шагая в свое светлое будущее, больше не обремененное тайнами.
Наступает лето. Огромная, сложная, когда-то разрозненная, а теперь крепко спаянная общими детьми компания переезжает на дачу к Глебу Романовичу.
Старый дом наполняется криками, смехом и топотом детских ног. Глеб Романович, глядя на правнуков, кажется, молодеет на глазах. Здесь, под сенью старых яблонь, больше нет «правильных» и «неправильных» детей, нет «жидов» и «интеллигентов», нет старых обид. Есть только лето, запах скошенной травы и уверенность в том, что, несмотря на все ошибки, жизнь всё-таки вырулила на верную дорогу.

Глава 16:
На даче у Глеба Романовича лето обещало быть мирным. К компании присоединилась Тамара, дочь Лидии Владимировны. В свои двадцать восемь скромная и тихая Томочка уже почти отчаялась найти любовь, и появление Гарика стало для неё подарком судьбы. Гарик — мастер спорта по плаванию, яркий, остроумный, ослепительный — казался ей принцем. Дело быстро шло к свадьбе.
Таня всегда смотрела на мужчин сверху вниз. Она позволяла себя обожать, расчетливо выстроила свой брак с Лёней, получив статус и богемный лоск. В двадцать один год она была уверена, что контролирует мир. Но, увидев Гарика, она впервые в жизни потеряла голову. Это была не любовь, а стихийное бедствие, страсть, выжегшая всё: материнский долг, учебу, уважение к мужу. Таня бросала грудную Диночку, обманывала Лёню и бегала на свидания, пока окончательно не ушла из семьи к Гарику.
Все попытки близких образумить её разбивались о холодную стену её одержимости. Чтобы удержать Гарика, которому была нужна лишь московская прописка, Таня моментально развелась с Лёней и расписалась с любовником. В двадцать два года она родила третьего ребенка — Анну, точную копию отца.
Но на этот раз «система» дала сбой. Помогать Тане никто не спешил. Женька жил у Веры, Диночка — у Татьяны Петровны, а новорожденную Аню «подбросить» было некому. Быт и пеленки раздражали Таню, она требовала помощи от Гарика, но тот не желал обременять себя. Ему была важна дочь, но сама Таня, с её капризами и властностью, уже начала ему надоедать.
Решив «проучить» мужа, Таня совершила роковую ошибку. Оставив грудную малышку на Гарика, она на неделю уехала в дом отдыха, где ушла в тяжелый загул. Когда же она, помятая и торжествующая, вернулась домой — замки в квартире были заменены.
Финал разыгрался в кабинете Ильи. Гарик, оказавшийся куда хитрее и жестче Тани, поставил ультиматум: он забирает Аню и уходит к Тамаре. Скромная Томочка согласилась воспитывать ребенка любимого человека как своего. Условие было одно: Таня должна подписать отказ.
В приступе ярости и уязвленного самолюбия, окончательно не придя в себя после гулянки, Таня ворвалась к Тамаре. Устроив безобразный скандал, она швырнула Гарику в лицо подписанные бумаги. Круг замкнулся. Таня, так ненавидевшая «Глебовну» за предательство, совершила ровно то же самое. Она отказалась от своей дочери.
лава 32: Блеск и тени интуриста
Таня не выносила одиночества. Оставшись одна, она позволила верному Лёне вернуться. Он принял её, как побитый пес принимает хозяина, но эти полтора года её жизни с Гариком не прошли бесследно — Лёня сломался. Его блестящий ум, так восхищавший окружающих, начал тонуть в вине. Он всё еще держался на работе, но всё чаще возвращался домой «подшофе».
Окончив институт, Таня, не без помощи всесильного Ильи, устроилась администратором в элитную гостиницу для интуристов. В двадцать три года она расцвела пугающей, порочной красотой. Должность, доступ к валюте и импортным вещам изменили её: былая гордость переросла в ледяную надменность. Таня вела богемную жизнь, вращалась среди знаменитостей и фарцовщиков. Она тоже начала пить, но делала это аристократично — только дорогой коньяк, всегда зная меру, в то время как Лёня тихо и безнадежно спивался рядом, окончательно потеряв работу.
Дети стали для неё лишь статьей расходов. Она исправно давала деньги на их содержание, но сама появлялась редко. Приезжая к Вере и Борису, Таня, часто уже нетрезвая, заваливала Женьку и Раю горой дорогих игрушек и заграничных шмоток. Она привозила с собой случайных мужчин и, громко смеясь, давала юной Рае циничные советы о том, как нужно «крутить мужиками».
Вера до дрожи не любила эти визиты. Она так и не научилась говорить со старшей дочерью — между ними стояла стена из прошлого, которую невозможно было разрушить шторами из «Березки». Борис морщился, видя развращенность падчерицы, и старался увести Раечку в другую комнату, оберегая её от Таниного влияния.
Жизнь Веры и Бориса тоже изменилась. После массовой эмиграции еврейской родни Бориса Вера стала «невыездной». Она потеряла престижную работу, но нашла в этом скрытое благословение. Теперь она переводила статьи дома, за копейки, но всё её время принадлежало Женьке. Первоклассник Женя оказался математическим гением. Если когда-то Вера стыдилась его появления, то теперь он стал её главной гордостью — смышленый, любознательный, он был для неё тем самым шансом вырастить человека «правильно».
А в доме Ильи подрастала Диночка. Маленькая звезда детских журналов, кудрявый ангел, она была доброй, но уже знала цену своей красоте и умела покапризничать. Мудрая Татьяна Петровна часто звала Женьку в гости, надеясь, что дружба брата и сестры станет для них той опорой, которую не смогли дать им родители.

Глава 17:
В жизни Тани было всё: и ядовитый туман наркотиков, и очередной разрыв с Лёней, и тяжелые запои, когда земля уходила из-под ног. Она несколько раз с треском вылетала с работы, но Илья, верный своей роли невидимого ангела-хранителя, каждый раз вытаскивал её, отряхивал и возвращал в строй.
В чувство её привел Гарик. Ему понадобились какие-то документы на Анну, и эта встреча снова подожгла фитиль. Опять начались тайные свидания, короткие встречи, ложь. Но Гарик изменился: он больше не собирался бросать Тамару. Он оценил тишину своего дома, верность Томочки и уют, в котором росли его дочь Аня и их общий сын Армен. Глеба Романовича и Лидии Владимировны уже не было в живых — некому было встать на защиту обманутой Тамары.
Эта «любовь-допинг» заставила Таню взять себя в руки. Она снова выпрямила спину, подняла голову и вернула себе облик недоступной королевы. Гулянки прекратились. Гарик оставался «для души», а для жизни вокруг неё по-прежнему роились поклонники. Она даже пускала Лёню — из горькой жалости пыталась его кодировать, вытаскивать из омута, боролась за него, словно за поломанную игрушку из прошлого.
К двадцати семи годам Таня переехала в большую, роскошную квартиру. Но внутри этой роскоши царила пустота. Ей опостылело ждать звонков Гарика, надоели пустые комплименты мужчин, примелькались лица. Она знала о жизни всё — и это знание не принесло ей счастья.
Разговаривая со своей матерью, Верой, Таня видела перед собой наивного ребенка. Вера, со всеми её страхами, книгами и переводами, казалась ей девочкой, не видевшей жизни, в то время как сама Таня чувствовала себя мудрой, бесконечно уставшей старухой, запертой в теле ослепительной двадцатисемилетней красавицы.
Глава 34: Боннский вояж и красная тряпка
В своей гостинице Таня познакомилась с немцем — преуспевающим молодым инженером. Замужество стало для неё билетом в иную реальность. Год жизни в Германии преобразил её: она вернулась в Москву не просто красавицей, а солидной, уверенной в себе европейской женщиной.
Решение Тани забрать детей — десятилетнего Женьку и семилетнюю Диночку — стало ударом для стариков и для Раи. Пустота, образовавшаяся в душах Веры и Бориса, была почти физической. Но на дворе стояли девяностые, страна трещала по швам, и все понимали: там, за границей, у детей будет шанс.
Таня с головой ушла в оформление документов, мотаясь между Бонном и Москвой. Каждая её ночь в столице по-прежнему принадлежала Гарику. Это была одержимость, которую не могли победить ни время, ни границы. Тамара уже не пыталась бороться — она просто ждала, когда «проклятая разлучница» исчезнет. В порыве странного благородства или искупления вины Таня переписала свою огромную московскую квартиру на Анну — дочь, от которой когда-то отказалась.
Лёня, окончательно спившийся и потерявший человеческий облик, пытался шантажировать её, отказываясь подписывать документы на Дину, но Таня шла напролом.
Рая в это время переживала свою первую большую любовь. Познакомив сестру с женихом, она с ужасом поймала на его лице тот самый «похотливый блеск», который всегда сопровождал Таню.
— Я для мужиков как красная тряпка, — смеялась Таня, — не ревнуй, не отобью!
— А Гарик? — зло напомнила Рая.
— Э, Гарик — это... Гарик, — лицо Тани на мгновение стало серьезным.
Несмотря на всё, они сблизились. Таня водила младшую сестру по магазинам и кафе, но теперь учила её не соблазнению, а женской мудрости: как держать спину, как следить за собой, как сохранять достоинство. В эти минуты они снова были теми сестрами из детства, у которых не было тайн.
Дети уехали. Женька и Дина быстро освоились: Диночка продолжила карьеру модели, а Женька увлекся спортом и шахматами, регулярно посылая дедушке Боре письма, начинающиеся с неизменного «Привет, сестрица!».
Рая вышла замуж. Вскоре в семье Бориса и Веры появился маленький Андрюшка. Борис, чья душа изнывала без Женьки, обрушил всю свою нежность на нового внука. А из Германии пришла новость: Таня снова ждет ребенка. В её жизни начинался новый виток, но тени прошлого всё еще следовали за ней по пятам.

Глава 18:
Гром грянул среди ясного неба. Обследование по беременности выявило у Тани ВИЧ. Вердикт врачей был коротким и страшным: жить осталось около года.
Татьяна Петровна немедленно вылетела в Германию, но новости становились только чернее. Болен был муж-немец, и — что стало самым невыносимым ударом — заражены были Женька и Диночка. В Москве началась паника: проверяли всех. Лёня — болен. Гарик — болен. Тихая, ни в чем не повинная Тамара — тоже больна. Вирус, словно невидимый пожар, прошел по всем нитям, связывавшим этих людей.
Таня родила девочку. Она назвала её Евой, надеясь, что имя «дающая жизнь» станет оберегом. Но чуда не случилось. Малышка прожила лишь на месяц дольше своей матери.
Последний год Тани стал её личным чистилищем. Она умирала в муках, не в силах простить себе, что, пожелав детям спасения в Европе, она привезла их к гибели. Она писала бесконечные письма Рае — исповедь женщины, которая за год осознала больше, чем за всю предыдущую жизнь. В письмах к матери, Вере, наконец-то произошло то, чего не случилось за тринадцать лет — они заговорили. По-настоящему. Без обид и масок. Но Вера так и не смогла обнять дочь на прощание: её снова не выпустили из страны.
Смерти посыпались одна за другой. Ушла Таня, за ней — малютка Ева. В Москве угас Лёня, просивший лишь об одном: лежать рядом с Таней. Гарик и Тамара ушли следом, сохранив свою горькую связь до могилы. Через три года в немецкой клинике погас Женька, а через полгода — Диночка. Последним ушел муж Тани.
Анну и Армена забрали родственники Гарика, навсегда отрезав их от московской родни. А Илья, постаревший и почерневший от горя, долгие месяцы обивал пороги кабинетов, чтобы вывезти из Германии прах дочери и внуков.
Теперь на Николо-Архангельском кладбище стоит огромный камень. С него смотрят четверо: ослепительная красавица Таня, серьезный Женька, кукольная Диночка и Лёня, который всё-таки остался со своей единственной любовью навсегда.
Однажды, прибирая могилу, Рая поймала на себе взгляд Бориса. Отец смотрел куда-то сквозь памятник, в ту самую точку пространства, где время еще можно было повернуть вспять.
— Не надо было ездить в Зорино… — тихо сказал он.