Несколько историй с Глебом

Есть люди, к которым деньги сами плывут в руки. Порою и в прямом смысле. О чём поведаем в заключительной части наших увлекательных и в меру поучительных историй. Один из таковых мой давний приятель Глеб. Человек целеустремлённый, хваткий, с чутьём на выгоду. Но и в делах щепетильный, и в методах разборчивый, и с принципами. Оттого он и не бедный, и до сих пор живой, и большую часть жизни – на свободе. Про таких говорят – он сделал себя сам! Глеб обладает невероятным качеством, которое не встречал я более ни и у кого. Он всегда хоть на полшажочка, опережал время, будучи готовым к событиям его наполняющим. И в протяжённых временных отрезках, и в повседневных мелочах. Глеб никогда/никуда не летел сломя голову. Старался держать эту важнейшую часть тела в меру холодной, а страсти сдерживал тугой уздой рассудка. Всё делал не спеша, и поспешал не торопясь. Если привести аналогию со спортом, то он, как опытный игрок, владел голевым чутьём, оказываясь в нужное время в нужном месте. Только игровым полем для нашего героя была текущая жизнь, соединяющая время и пространство, подобно белым линиям сходящемся на угловом флажке.

Глеб является для наших общих знакомых моей полной противоположностью. Про себя, я слышал всякое. Треплются, что, мол, разрушаю зловредными привычками и ленью жизнь свою. Это, если переложить литературно шипение злых языков, завидующих моему внешне расслабленному пребыванию в этом призрачном бушующем мире.

 У меня же, вечно отстающего, это качество Глеба, – соответствовать времени, - вызывало поистине мистический ужас!

Мы познакомились и подружились с нашим героем в советском детстве, в пионерском лагере. Уже тогда мой юный друг обладал задатками вышеперечисленных свойств характера. Выделяясь на фоне сверстников живым умом и почти взрослой рассудительностью.

Наши дружеские отношения продолжились в городе, в родной Казани, где мы встречались то редко, то часто при разных обстоятельствах. Затем Глеб переехал в Ленинград. Была такая тенденция у казанских. Потом и вовсе свалил за границу. Пожив за рубежом, он неожиданно вернулся, к нашей радости, и окончательно осел в Москве-столице. Вернее, под Москвою, в деревеньке, затерянной промеж редеющих лесов и огороженных жестяными заборами логистических центров.
 Меняющиеся времена и расстояния не разлучили нас. Так и пронесли мы нашу дружбу через жизнь, которая нам представляется то долгой, то короткой. Оставаясь разными людьми на первый взгляд. Но, не по сути.
 Однако позвольте рассказать обо всём по порядку, набросав для начала, по мере наших способностей, зарисовку из пионерской лагерной жизни.


История первая. «Честное пионерское!»

1

Дело было в конце семидесятых годов последнего бурного века минувшего тысячелетия. В описываемое время бури поутихли ненадолго. Настал застой в родном болоте.

Мне же предстояло серьёзное испытание. Первый урок самостоятельной жизни – первая смена в пионерском лагере.

 Меня, по просьбе занятых родителей, подкинул к месту сбора сосед, одноногий ветеран дядя Серёжа. Мы примчались на его дребезжащей на всю улицу «инвалидке» - двухместной мотоколяске. Цельнометаллической, как и подорвавшийся по дороге на Берлин танк, в котором дядя Серёжа оставил левую ногу. Не вставая с сиденья, и не вынимая изо рта беломорины, дядя Серёжа извлёк из машины и поставил на дорогу мой чемодан. Похлопал меня по спине, напутствовав: «Ты там себя в обиду не давай!». Затем, выжав на руле проволочную клавишу газа, укатил, окутав площадь перед заводским домом культуры сиреневыми клубами бензиновых паров.
 
Я, подойдя, самостоятельно отметился у стола регистрации, сдав путёвку и справку о здоровье сидевшей за столом красивой тётеньке с высокой причёской, укреплённой лаком для волос. Крутившийся рядом с красивой тётей ответственный товарищ, в костюме без галстука и рубашке в горошек, спросил мой возраст. Узнав, что мне десять лет, он подозвал стоявшего в обществе нескольких девушек-вожатых улыбчатого спортивного парня в синих кроссовках «Адидас» и крутых джинсах «Монтана» с кучей заклёпок и молниями на задних карманах.  Это был Артур - вожатый нашего девятого отряда. Из сверстников я прибыл первым.
Красивая тётя и дядя в рубашке в горошек, поговорив с Артуром, куда-то отлучились, пропустив всё самое интересное и запыхавшись вернувшись лишь перед самым отправлением. Артур, усадив меня за стол с лежащими на нём разлинованным журналом и авторучкой, дал мне задание записывать прибывающих. С ходу получив ответственную должность, я вмиг проникся ею, избавившись от снедавшей меня всё утро тоски-печали от расставания с домом.

Стали подходить мальчишки и девчонки. Дяди и тёти из заводского профкома проверяли их путёвки и справки о прививках. Я с серьёзным видом записывал имена и фамилии в журнал. Иногда переспрашивал. Больше для придания значимости своей деятельности, чем для уточнения. Просил отвечать громче, чётче.

- Тухватуллин!

- Галкина!

- Рубенчик!

  Артур отводил занесённых в гроссбух вновь прибывших пионеров в предназначенный для нас автобус – красивый новенький львовский «Турист». Опытный водитель, повесив на открытую входную дверь табличку: «С пирожками и мороженным нельзя!», уселся в теньке под раскидистым тополем, наблюдая за соблюдением запрета.
Обычно убывающего на отдых пионера провожали мама или папа. Иногда вдвоём. Порой вместе с братьями и сёстрами. Рекорд установил рыжий мальчишка, которого провожали, кроме родителей, дедушка с бабушкой, две сестрёнки, и вертящаяся гавкающая собачка неизвестной породы.

- Ты точно в пионерский лагерь едешь? – спросил Артур, смеясь. – Не в армию тебя провожают? 

- В лагерь! – серьёзно ответил рыжий.

- Тогда отмечайся и садись вот в этот автобус.

«Вадик Абдуллин», - записал я.

Моё особое внимание привлекла одна девочка. Её единственную привезли на машине. Не на «инвалидке», как меня, убогого. А «в зелёных, серых, белых «Жигулях». Отец девочки, импозантный мужчина в ярко-синем костюме и модной нейлоновой рубашке с длинным воротником, вынул из багажника кожаный чемодан и взяв дочь за руку, встал возле машины. К нему спешно подошли двое ответственных сотрудников и уважительно поздоровались. Один всё пытался взять у мужчины поклажу, но тот не позволил. Мужчину с девочкой препроводили к нашему столу. Я записал девочку в журнал – Жанна Цветкова.

 Девчонка та была красива, как цветочек!

Внешность её была необычна, как и имя. Темные модно постриженные волосы, резко контрастировали с голубыми глазами. Успевшее загореть личико с выдающимися круглыми скулами было словно кукольным.

После необходимых записей, Артур и мужчина с девочкой проследовали к автобусу.
 
Я услышал, как один из ответственных товарищей сказал другому,

- Это Цветков, новый главный инженер.

- Из Москвы?

- Да, из столицы.

- Водку, наверное, «Столичную» пьёт?

- Не знаю, что он пьёт. Но, крови у управленцев наших он попьёт немало! Головы уже полетели!

- Так это же хорошо!

- Посмотрим.

- А что он дочку-то в лагерь отправляет?

- Не знаю. Говорит сама захотела пионерского лета.

- Ну, у начальства свои причуды.

Артур усадил девочку на привилегированные передние места автобуса, где располагался он сам и вожатая девочек.

Ведя записи, я отчего-то выделил двух мальчишек. Первого привела бабка в длинной волочащейся по земле юбке, в мужском пиджаке не по размеру, и в завязанном под подбородком платочке. Ещё и глухая. Она громко наказывала малому:

- Андрейка! Носки меняй - в сырых не ходи! Ноги мой, чтоб не воняли!

 Хулиганистого вида внучок, морща нос, отмахивался от неё, как от назойливой мухи.

- Веселов Андрейка, в четвёртый класс перешёл, - сообщила старуха нам с Артуром.

- Это к нам, в наш отряд, - ответил Артур и, после проверок и записи, повёл Андрейку в автобус. Старуха ускакала за ними.

Второго выделенного из общей массы пионера, как и меня, никто не провожал. Он приехал последним, с опозданием.

 Автобус был наполнен и изнутри жужжал, как улей, голосами говорливых пчёлок-пассажиров. Я, с журналом под мышкой, обходил транспорт с начальственным видом и, деловито пиная по колёсам, проверял, достаточно ли они накачаны. Затем, найдя большую палку, принялся стучать по дискам.

- Зачем ты это делаешь? – поинтересовался водитель.

- Так железнодорожники колёса в поезде проверяют, - поделился я жизненными наблюдениями.

Водитель, усмехнувшись, достал из нагрудного кармана рубашки мятую пачку «Родопи» и закурил. Затем, подмигнув, сунул горящую спичку в кучку тополиного пуха. Пух мгновенно вспыхнув, сгорел так быстро, как догорает пионерская любовь по окончании смены, при наступлении осенних холодов. Однако и любовь, и холода, и осень – всё было впереди.

От завораживающего зрелища меня отвлёк опоздавший пионер, выскочивший из прибывшего на конечную остановку красно-жёлтого трамвая. Я обратил внимание на то, что вместо привычных чемоданов и бесформенных рюкзаков, он тащил большую спортивную сумку непривычно ярких цветов.

- Ого! Где взял такую крутую сумку? – поинтересовался модник Артур.

- Купили в Сан-Франциско, - ответил вновь прибывший.

- Где-где?! – переспросил вожатый.

- Это в Америке.

- В Северной, что ли? Знаю! У меня по географии твёрдая четвёрка. Ладно, иди регистрируйся вон у него, и дуй в автобус, сказочник. 
 
- Имя, фамилия, возраст? – спросил я строго.

- Глеб Елагин, десять лет, - ответил опоздавший, склонившись над столом, проследив, дабы его имя и фамилия были записаны правильно.

Мы с Глебом Елагиным и Артуром последними погрузились в автобус.
Тут Глеб впервые проявил свой перфекционизм. Прочтя табличку на двери автобуса, он заявил водителю.

- Мороженое пишется с одним эн. Это если пломбир, или эскимо, или любое другое. А если, например, мороженное мясо, то с двумя эн.

- Садись скорее, умник, - ответил водитель. – Лучше постучи по нему палкой, а не по колёсам! - предложил он мне, подмигивая в зеркало заднего вида. 

  Автобус тронулся с заводской площади, пристроившись в хвост длинного разноцветного каравана. Позади и во главе колонны ехали жёлтые милицейские «Волги» с круглыми синими мигалками. Артур усадил нас с Глебом рядом с собой на передние места. Через проход от меня сидела красавица Жанна, в которую я сразу влюбился.

- Про какую палку он говорил? – поинтересовался Глеб.

Я, наблюдая за дорогой, не удостоил его ответа. Город закончился. Потянулись предместья, сменившиеся сельскими пейзажами.

- Коровы! Коровы! – раздался восхищённый крик в салоне.

Это городские дети увидели пасущееся на обочине стадо коров.

- Там ещё козы были, - заметил наблюдательный Глеб. – И овцы, - добавил он после паузы.

- А может это были бараны, - заметил я с важным видом.

- Бараны! Это точно были бараны! – неожиданно закричал наслаждающийся нашим обществом водила.

Они с Артуром принялись смеяться громко. Для нас непонятно над чем.
 По прибытию в лагерь, Артур попросил меня провести перекличку.

- У нас должен быть отряд пионеров, а не стадо баранов, - сказал он мне.

- И не овец, - добавил стоящий рядом Глеб.

- В точку! – ответил Артур.

 В общем, как-то так естественно я вышел в командиры.

2

 Страна наша огромная вовсю готовилась к Московской Олимпиаде. Половина нашего загородного пионерского лагеря облачилась в майки и футболки с олимпийской символикой. На моей майке красовался олимпийский мишка. Одно ухо у мишки было больше другого, напоминая размазавшейся по сковородке неудавшийся блин, стремящейся стать комом.  У других пионеров изображения также страдали различными дефектами. На это, впрочем, внимания не обращали. Относились с пониманием, как к издержкам творческого процесса.  Дело в том, что большинство изображений наносилось на одежду зубной пастой, - особенно ценился за свою несмываемость болгарский «Поморин», - при помощи вырезанных из плотной бумаги трафаретов. Пасту разводили водой в какой-нибудь ёмкости, типа пластиковой мыльницы, и промакивали через трафарет ватным тампоном. Частенько краска вылезала за границы изображения, создавая забавные образы.
Зачем это делалось?
А затем, что у нас в стране советской во всём, кроме шнурков и пуговиц, царил тотальный дефицит. Майку с олимпийской символикой в нашей средневолжской провинции купить было весьма проблематично. Да что там с олимпийской символикой – простых футболок не достать! А в модном тренде быть хотелось! Вот и исхитрялись мы, сопливые стиляги, украшать свою неброскую одежду подручными способами.

По недосмотру легкомысленного руководства, я был назначен командиром пионерского отряда, умудрившись за короткое время восстановить против себя часть лагерной администрации. Для меня знакомая повторяющаяся по жизни ситуация! Поначалу я производил на начальство самое благоприятное впечатление. Меня поставляли на ответственные должности. Не то, чтобы я к этому стремился. Просто, как-то так само собою получалось. Потом же, когда довольно скоро открывалось моё истинное лицо – злостного раздолбая и пофигиста, я, не оправдав высокого доверия, вылетал со всех должностей. Порою и со свистом!

Но не всегда же был я пофигистом! Наоборот, поначалу я был старательным, ответственным, и даже чересчур! События, произошедшие в лагере тем летом, кроме бесценного опыта круглосуточного пребывания в разношерстом коллективе сверстников, стали переломными в моём жизненном отношении к должностным обязанностям.

 В круг моих обязанностей, кроме прочих, входило собирать отряд на мероприятия и построения. И если на приёмы пищи и спортивные соревнования двух приглашений не требовалось, то на скучные линейки и им подобные заморочки, типа рассказов про Марата Казея, никто из пионеров не спешил. На меня же, кроме непривычной ответственности, давила злая конопатая старшая пионервожатая. 

- Вы что это всегда опаздываете? Какой ты, нафиг, командир? Тебя же никто не слушает! – напихивала мне рыжая злюка перед каждой линейкой.

Я, опустивши голову, выслушивал, краснея от стыда и злости.

У нас был девятый отряд, что в иерархии лагерных отрядов означало - предпоследний. В последнем, десятом отряде была совсем малышня, октябрята, ещё не пионеры даже. Там даже мальчишки и девчонки жили вместе в одной палате. Мы же были самым младшим пионерским отрядом – нам было лет по девять - десять. Недавней весной, в юном месяце апреле, на день рождения дедушки Ленина, перед его гипсовым бюстом, старшеклассники торжественно повязали нам красные галстуки.
 В нашем отдельном корпусе было уже установлено раздельное проживание. В одной палате – мальчишки. В другой, через стенку, - девчонки.
 Назывался наш отряд «Дружба». Когда лагерь выстраивался на линейку, мы занимали второе место с конца длиннющей шеренги.  Я, вышагивая вдоль всего строя, вставал рядом с командирами прочих отрядов у флагштока, по которому, в зависимости от времени суток, под гром и грохот горна с барабаном, то поднимали, то опускали красный флаг.
В какой-то момент мне передавали переходящий микрофон с болтающимся до земли шнуром. Я, набрав в лёгкие воздух, глядя в сторону своего замершего в отдалении отряда, кричал в обмотанную изолентой волшебную трубку, что было сил:

- Отряд «Дружба» живущий и работающий под девизом…, - тут я делал паузу, а отряд издалека звонко выкрикивал девиз:

 – Миру-мир! Войны не нужно! Вот девиз отряда дружба!

 - На утреннюю/ вечернюю линейку построен. Командир отряда: (я называл своё имя и фамилию).

После первого построения, ко мне подошёл лагерный радиомеханик Марат, студент КАИ.

- Не надо орать в микрофон! – объяснил он мне. – Микрофон для того и создан, чтобы усиливать голос. Говоришь спокойно, а всем вокруг отлично слышно. Даже за периметром лагеря. Понятно?

Я, кивнув в ответ, тут же позабыл слова радиста.
На следующей линейке ситуация повторилась. Марат, всё ещё терпеливо объяснял мне, что в микрофон кричать не следует. Все, включая белок и зайцев в лесу, и так слышат моё приветствие, благодаря усиливающей аппаратуре.
Я согласился, но на другой линейке, поднеся микрофон к губам, забылся и снова заорал:

- Отряд «Дружба» …!

Взволнованный радиомеханик, подойдя ко мне после построения, больно взял меня за локоть и сверля взглядом сквозь толстые стёкла очков, спросил,

- Ты что, дебил?! Как объяснить ещё тебе, чтобы ты не орал в микрофон?! У меня из-за твоего крика аппаратура выходит из строя! Опять всё перепаивать придётся!
 
Я обещал, больше не кричать. Гневная речь радиомеханика произвела на меня сильное впечатление. А синяк на локте, оставшийся от его цепких, заточенных под паяльник пальцев, некоторое время служил доходчивым напоминанием.

Наша с Глебом Елагиным дружба началась с первого в нашу смену родительского дня.  Родительский день – это выходной, когда родители приезжали к детям, и забирали под расписку своих чад, дабы поблизости от лагеря кормить их домашней едой и сладостями. Первые родственники начали прибывать с раннего утра, ещё до завтрака. Потом, меж завтраком и обедом, разобрали весь наш отряд.
Я знал, что мама на этот раз ко мне не приедет. Она меня об этом заранее предупредила. Недавно в нашей семье случилось пополнение – у меня родился маленький братик. Всё внимание мамы сейчас было сосредоточено на нём. Однако должен был приехать отец. Но, всё не появлялся!
От отряда остались только мы с Глебом и, надо же, с Андрейкой. Судьба будет сводить нас, как узнаете впоследствии, неоднократно. Пролетела первая неделя лагерной смены. За это время все в отряде успели более-менее перезнакомиться. Некоторые сдружились. Я же ни с кем так и не сошёлся. Мешала пресловутая командная должность, которой ещё предстояло лишиться.
Мы с Глебом сидели на высокой и широкой скамье, болтая ногами. Хотя, возможно, в силу нашего возраста скамейка казалась высокой и широкой.  Андрейка бродил кругами поодаль, пиная сосновые шишки видавшими виды кедами.
До этого мы с Глебом общались только в автобусе. А тут, вновь оказавшись рядом, от делать нечего принялись беседовать на разные темы.

Опишем внешность Глеба, наконец, ибо с годами пропорционально возрастая, наш герой не сильно поменялся. Глеб был высокого роста, крепкого телосложения, немного склонен к полноте. С большой красиво посаженной головой, украшенной копной соломенного цвета волос, со временем, правда, потемневших, а затем и поседевших. Черты лица его были крупными, особенно выделялся выдающийся крутым утёсом нос. Лоб был высок и часто покрывался бусинками пота. Отчего Глеб постоянно носил с собой в большом количестве носовые платки. Ладони рук его были белыми и мягкими. Их он тоже часто вытирал платками. Эта его «фишка» поначалу меня очень забавляла. Мы-то в этом возрасте платки теряли постоянно, вытирая руки о штаны, а губы, - посмотрев по сторонам, - о красный галстук. Внешность Глеба, а также спокойная негромкая манера говорить производили уважительное умиротворяющее впечатление. Заставляли собеседников прислушиваться к его словам. Не было необходимости заглядывать в школьный табель, чтобы понять, что перед вами круглый отличник.

В общем Глеб был, повторюсь, моей полной противоположностью и в поведении и прилежании. Да, во многом! Однако что-то нас объединяло.  Таинственная «химия», что подвигает людей к дружбе.

Глеб оказался интересным начитанным собеседником. Я тоже с юных лет много и с удовольствием читал, глотая книги без разбора. Очень мне нравилось читать на уроках, особенно на нелюбимой математике, положивши книгу под партой на колени. Мы принялись обсуждать прочитанные произведения. Знакомых книжек набралось у нас немало.
Скамейка, на которой мы сидели, была недавно, перед открытием лагеря, выкрашена в царящий повсюду светло-синий цвет. Видимо предприятие, шефствующее над нашим пионерлагерем, закупило оптом несколько бочек недорогой краски. Я обратил внимание Глеба на закрашенную надпись: "Гуля + Лёша", под которой было вырезано пронзённое стрелой сердце.

- В прошлом году вырезали, - указал я Глебу на надпись.

- Не факт, - ответил Глеб. – Может быть и в позапрошлом году, или ещё раньше.

Каждый год в нашем юном возрасте был огромным временным промежутком. Тянулся он долго и основательно. Смутно помнилось про ясли. Зато детский сад был длиннющей эпохой, со своими этапами взросления и приобретением первого жизненного опыта. Школьные годы, не перевалившие ещё свой экватор, казалось никогда не закончатся, проклятые!  Мне было трудно представить, что несколько лет назад, кто-то также сидел на этой лавочке, болтая ногами, да ещё будучи влюблённым.

- Да, нет! В прошлом году вырезали! – упёрся я в своём утверждении.

- С чего ты взял? – спросил Глеб.

- Поспорим? – предложил я, не желая забивать голову лишними раздумьями.

Спорить я любил. Сам факт спора заводил меня. Признаюсь, до сих пор заводит.

- Чем докажешь? – поинтересовался Глеб.

- Ты доказывай! – небрежно уступил я инициативу.

- На что спорим? – уточнил собеседник.

- На компот, - ответил я, представив стакан компота с крупными ягодами на дне.

- Идёт, - согласился Глеб.

Жаркий день способствовал согласию. Компот котировался много выше сырой воды из питьевого фонтанчика.

Мой оппонент извлёк из кармана ножичек и начал соскабливать краску с вырезанной стрелы. Отличный нож, надо сказать, швейцарский. Не такой крутой, кончено, как мой, но тоже весьма хорош! У Глеба все вещички были отличными. Одежда добротной.
Ножи были запрещены, но имелись у каждого уважающего себя пионера. Ими вырезали и упомянутые трафареты, и надписи на лавках и деревьях, и всё подряд.
Я, наблюдая за действиями Глеба, небрежно достал свой ножик. Мой нож был много круче! Самодельный, «зоновский», кнопочный с пружинкой и выбрасывающимся обоюдоострым лезвием. Его я обменял на почти новую хоккейную клюшку марки «ЭФСИ» и годовую подшивку журнала «За рулём» у старшего пацана Юрки Бурнаша из нашего подъезда.
Глеб продолжил скоблить, высунув кончик языка. Из-под стёртого верхнего синего слоя краски показался зелёный - прошлогодний.  Следующим шёл коричневый слой. Этого вроде было бы достаточно, но основательный Глеб доковырял ещё и до жёлтого, и до ещё одного синего, правда тёмного. Все эти археологические слои один за другим покрывали любовный символ св. Августина с надписью, сделанной древними, обитавшими здесь несколько лет назад, людьми.
 Глубоко входил каменный нож доисторического Лёхи в древнюю скамью. Осталась ли что глубокого от его чувств к таинственной красавице Гуле? В том, что Гуля была красавицей, я не сомневался. Ведь нельзя же любить не красавиц!

- Как минимум пять лет прошло, - констатировал Глеб. – А это значит - я выиграл!

Наивный! Не подозревал ещё он, с кем имеет дело!

- Надпись вырезали прошлым летом! – сухо ответил я.

- Как же это? – удивился Глеб. – Вот слои краски над надписью.

- Эти слои вдавились ножом, - ответил я безапелляционно.

- Как вдавились?

- Как – как! Когда Лёха вырезал эту надпись прошлым летом, он вдавил ножом все эти слои.

- Как-так вдавил? – силился понять Глеб.

- Очень просто! Давил на лезвие и надписи вминались в доску вместе с буквами!

- Но это невозможно! – повысил голос мой оппонент.

- Почему? – спросил я, сделав наивные глазки.

- Хорошо! Давай поэкспериментируем, - предложил Глеб, вытирая вспотевший то ли от жары, то ли от волнения лоб.

Он провёл ножом по скамейке. Потом ещё и ещё раз по одному и тому же месту. Появилась глубокая прорезь, по краям которой видны были один над другим слои старой краски.

- Ну, как видишь, ничего не вдавилось. Вот дальше уже дерево идёт некрашеное. Видишь?

- Вижу!

- Ну, что проиграл? Признаёшь?

- Нет! – отрезал я.

- Но, почему?

- Твой швейцарский нож прорезает краску. А у Лёхи вдавливал!

Мы перешли уже на громкие тона. Это заинтересовало обожающего заварушки Андрейку. Перестав пинать шишки, он устремился к нам.

- О чём спор? – спросил он, поставив ногу на скамейку и мерно раскачиваясь.

- О том, когда была вырезана эта надпись, - пояснил я Андрейке суть спора. - Я говорю, что она вырезана год назад. А Глеб - что раньше.

- На что спорите?

- На два компота.

- Как - на два? – удивился Глеб.

- Ну, посуди сам. Ты поспорил на компот. И я на компот. Значит компотов сколько?
 
- Два! – засмеялся Андрейка.

- Отличный ответ!

Никогда не слышавший таких похвал, двоечник приосанился.

Глеб, возможно, от волнения уронил нож под лавку. Пока он лазил за ним, я толкнул Андрейку в бок и изобразил ему два воображаемых компота, по одному в каждой руке. Один из «компотов» я, улыбаясь, протянул ему.
Когда Глеб вылез и начал протестовать, я выслушал его возражения спокойно. Затем обратился к Андрейке, ещё раз вкратце пересказав ему суть спора.

- Рассуди нас, о мудрейший! Как ты считаешь, сколько лет этой надписи?

- В прошлом году её вырезали, - криво улыбаясь ответил Андрейка.

Глеб, растерянно глядя на нас, нервно вытер лоб и ладони платочком.

- Вот ты где! – раздался знакомый голос.

Я увидел отца, идущего по территории лагеря неповторимой лёгкой походкой.

- Папа! – закричал я.

Отец бодро подошёл к нам. Он, подхватив меня, приподнял, и чмокнул в щёку, уколов щетиной. Я почувствовал привычный запах спиртного.

- Где тут расписаться за тебя? – спросил отец, поставив меня на землю. 

- Там на воротах журнал, - объяснил я. – А как ты прошёл за периметр? Ведь сюда никого не пускают.

- Как – как? Перелез через забор, и всех делов! Когда нас заборы останавливали? Ну, пойдём! – приобнял меня не знающий преград родитель.

 Смеясь, мы двинули в сторону выхода из лагеря. Когда мы сделали несколько шагов, я, вспомнив про оставленного Глеба, обернулся.
Глеб, встав со скамейки, смотрел нам вслед. Он не был похож на себя обычного. Черты лица его застыли словно маска, глаза блестели.
Рядом с ним, засунув руки в карманы, и также глядя в нашу сторону раскачивался Андрейка.

- Папа, давай возьмём их с собой! – предложил я отцу. – К ним никто не приехал. Они одни остались от всего нашего отряда.

- Мы с мамкой вообще-то, лишь на тебя рассчитывали в плане гостинцев, - сказал отец со свойственной ему ироничной хитрецой. – К тому же дядя Ренат за мной увязался. Пришлось его на довольствие поставить. Поэтому я могу взять из вашей тройки только двух. Какие будут предложения?

Я молчал, уверенный в своём законном месте среди двух избранных. Молчал и Глеб. Я взглянул на Андрейку и меня передёрнуло от мысли провести выходной в его обществе.

- Возьми Глеба! – предложил я отцу, не считаясь с желаниями и чувствами Андрейки.

- Так! Один есть! – загнул отец палец на мозолистой ладони.

- И меня! - выкрикнул нахальный Андрейка.

Я с удивлением посмотрел на наглеца. Отец оставался невозмутим.

- Отлично! Двое набраны! – загнул отец второй палец. -  Ты, сынок, выходит, остаёшься. 

- Папа! Как-же так? – возмутился я до глубины души.

- Как-как? Одного ты выбрал сам. А второй – сам себя.

- А разве можно выбирать себя самого? 

- Можно. На выборах все только так и делают!  Да? – обратился отец к Андрейке.

- Можно - можно, - кивнул обрадованный Андрейка.

- Давайте я останусь, - обратился Глеб к отцу. – Всё-таки это ваш сын!

Он, повернувшись, подошёл ко мне.
Отец поглядел на нас с Глебом, задумавшись.

- Ну раз вы друг друга выбрали, значит вы и пойдёте. А ты в этот раз остаёшься, - сообщил отец Андрейке с прямотой выросшего на казанских улицах полубеспризорника. 

Глеб сначала отнекивался. Но, отец, вернувшись, просто взял его за руку и повёл с нами.
Надо было видеть исказившееся лицо Андрейки Он посмотрел на меня с ненавистью. Но мне до его злости не было дела. До поры.

Оставшиеся полдня мы с Глебом поедали привезённые отцом вкусняшки и до посинения купались в озере. Практически предоставленные сами себе не вылезали из воды. Ибо, папа, накормив нас доставленными припасами, с чувством выполненного родительского долга, культурно выпивал с дядей Ринатом на покрывале в тени плакучих ив. Затем они, громко комментируя, слушали по приёмнику футбольную перекличку. Потом дружно уснули под концерт оркестра народных инструментов.
 
- В следующий раз, я тебя угощаю, - заявил Глеб, по окончанию «дня свободы».
 
Этого раза, правда, пришлось подождать. Однако Глеб всегда отличался тем, что держал обещания!

3

Вожатым нашего отряда, как я уже сказал, был Артур, студент института физкультуры. Атлетически сложенный весёлый кучерявый парень. Совсем не строгий. Мы все его любили и гордились им. Только вот, бывал он с нами, к сожалению, не постоянно, в свободную минуту норовя отлучиться к вожатым соседних отрядов. Теперь-то понятны причины его частых отлучек. Ведь вожатыми девичьей половины других отрядов были студентки-комсомолки: энергичные, политически подкованные и упругие, словно эспандеры!  Ещё имел Артур привычку засиживаться в радиорубке с упомянутым механиком Маратом. Очень крутое дело замышляли они. О нём речь пойдёт впереди. Возвращался наш вожатый после встреч с радистом в приподнятом настроении, раскрасневшимся. В такие вечера он устраивал на радость нам весёлые конкурсы и старты. На них Артур был мастер!

Артур обладал, упомянутым выше, атрибутом роскоши. Носил полосатые кроссовки «Адидас», под завистливые взгляды прочих вожатых и физруков, обутых в лучшем случае во вьетнамские кеды.

Была ещё пионервожатая девичьей половины отряда – Ирина. Но у неё на второй день смены возникла сильная аллергия на укус клеща, и она уехала лечиться в город. Артуру приходилось отдуваться за двоих. Что, как вы поняли, его не сильно напрягало.

Если Артур был рядом, мы слушались его беспрекословно. Когда же были предоставлены себе – в отряде царил сплошной бардак.

В тот памятный денёк, когда наша с Глебом недавняя дружба прошла первое суровое испытание и мы окончательно и бесповоротно сделались друзьями, вожатый наш куда-то вновь запропастился. Мне, по звуку горна, трубящего сбор, предстояло собрать отряд в одиночку. День был пасмурный, дождливый и все торчали в палатах нашего корпуса. Так назывался выкрашенный в синий цвет деревянный барак с большой общей верандой и двумя отдельными входами. На одной из дощатых стен была нарисована белой краской огромная девятка.

Перед уходом Артур организовал для мальчишек шахматный турнир на несколько досок с выбыванием. Девчонки по его заданию увлечённо рисовали что-то на олимпийскую тематику.
Вылетев в первом раунде, я потерял к турниру всякий интерес. Выйдя на веранду, принялся вырезать лодочку из куска сосновой коры. Лагерь находился в сосновом бору и на территории росли высоченные сосны. Кораблестроительного материала было предостаточно.
Продвинувшиеся в турнире дальше, продолжали шахматные баталии. В конце концов, как и положено, всё свелось к суперфиналу. Одним из участников финального поединка стал Глеб. Другим финалистом, - что удивительно, - Андрейка, двоечник и злостный хулиган, от которого большинство пионеров старалось держаться подальше.
 
Заслышав звуки горна, я прервал карманное судостроение. Сунув в один карман необструганную лодку, в другой - нож, поспешил вернуться в палату.

- Выходи строиться! – закричал я пытаясь придать солидность писклявому голосом.

– Чего, не слышите - горнист трубит сбор?!

Большинство послушных пионеров, отложив дела, натягивая плащи и куртки, потянулось на улицу, становясь парами на дорожке. Только кучка увлечённых шахматистов не тронулась с места, сгрудившись вокруг стола, на котором лежала шахматная доска и игралась решающая партия престижного турнира.

- Вам что, особое приглашение требуется? – спросил я, подойдя к столу.

- Не отвлекай! – бросил в мою сторону финалист-хулиган Андрейка, не отрывая взгляда от доски.

- Объявлено общелагерное построение, - пояснил я Андрейке и остальным шахматистам максимально вежливо.

- Не отвлекай, говорю! - прорычал хулиган, зло зыркнув на меня.
 
Я посмотрел на клетчатую доску внимательней. Сделалась понятной злость Андрейки. У играющего чёрными силами Глеба вырисовывалось ощутимое преимущество. Несколько фигур невысокого статуса отчаянно защищали загнанного рокировкой в угол побелевшего от страха короля. Отодвинувшись от стола, Глеб ритмично покачивался на скрипящем стуле, небрежно вертя меж пальцами пленённого белого ферзя.

- Потом доиграете! – вновь заговорил я, пытаясь найти компромисс. – Давайте уберём доску в тумбочку и закроем на ключ, чтобы никто до фигур не дотрагивался, и можно было продолжить после.

- Я тебя самого сейчас в тумбочку засуну! – пригрозил Андрейка. Потом добавил. - Командир ушастый!

Стоящие у стола зрители засмеялись. Нарочито корчился от смеха рыжий Вадик – не упускающий случая заискивать перед Андрейкой.
Кровь прилила мне к лицу! Про уши он, конечно, зря! Это было моё больное место! Так сказать – физиологический комплекс.

 Андрейку я и сам сторонился по мере возможности – он был, как оказалось, второгодник. Постарше нас на годик. Поздоровее остальных, с толстенными кулаками и хмурым сосредоточенным выражением лица. К тому же он терпеть меня не мог, с того самого родительского дня, когда я предпочёл ему Глеба. Однако в критические моменты в голове моей бедовой перемыкало что-то. Картинно размахнувшись от плеча, плавным движением руки я снёс фигуры с шахматной доски! Белый король со свитой и осаждавшие их чёрные, жизнь которых не имела в тот момент никакого значения, полетели на пол. Один белый конь, взвившись под потолок, подобно крылатому Пегасу, вылетел точнёхонько в приоткрытое окно.
На какой-то момент в палате повисла звенящая пауза. Все переваривали случившееся.

- Ах ты, гад! – закричал, придя в себя Андрейка. – Ну, держись!

Поднявшись из-за стола, он ринулся ко мне. Мы схватились. Здоровяк оттолкнул меня с такой силой, что я, оступившись, полетел на пол. Усевшись на меня, он торжествующе, принялся выкручивать мне руки. Я, вертясь ужом, пытаясь вывернуться, почувствовал бедром, лежащий в кармане ножичек.
Недолго думая я выхватил нож, нажал на кнопку и всадил выскочившее лезвие в ногу наседавшего противника!
Андрейка завопил, как раненый кабанчик! Я вскочил, вывернувшись из-под него, а Андрейка так и остался на полу, присев и схватившись за ногу. Меж пальцами его сочилась кровь! Все в ужасе смотрели то на меня, то на моего поверженного противника.
Тут двери палаты распахнулась и влетел, скрипя намокшими кроссовками, запыхавшийся Артур с шахматным конём в руке.

- Вы чего это на построение опаздываете? Зачем фигурами разбрасываетесь? – начал он сразу от дверей. Увидев сидящего на полу истекающего кровью Андрейку, вожатый замер.

- Что тут происходит?! – спросил он недоуменно.

Вперёд выступил Глеб.

- Артур, не переживай! Ничего страшного не произошло! Андрейка порезался случайно!

- Как эта случайность случилась? – спросил Артур взволнованно.

- Когда из-за стола вставал, об гвоздь он зацепился.

Глеб, присев рядом с Андрейкой, закрыл его спиной от вожатого, и приложил носовой платок к ране. Мне послышалось, как он ему что-то тихо и уверенно втолковывает.

Андрейка злобно простонал в ответ.

- Как всё не вовремя! Тут высокое начальство из обкома комсомола свалилось внезапно, - посетовал расстроенный вожатый. - С проверкой или нет – непонятно!

Артур, присев рядом с Андрейкой и Глебом, своим платком закрепил наложенный на рану покрасневший от крови платок Глеба.

- Значит так, - приказал Артур, повернув ко мне напряжённое лицо. – Дуйте с отрядом на линейку! Бегите как можно быстрее – там только вас и ждут! А мы с тобой, Андрейка, двинем в медпункт.

Вожатый, охнув, поднял на руки раненого пионера. Словно тяжёлую штангу оторвал от пола.

- Глеб, ты тоже с нами. Пойдёшь впереди. Будешь предупреждать, если кого увидишь из начальства. Чтобы на глаза им не попасться - сказал Артур.
 
- А ты что застыл, как статуя? Командуй! Бегите, уже! Только носы на бегу не разбейте – хватит нам пострадавших!

Андрейка, выразительно посмотрев на меня, незаметно для Артура провёл ребром ладони по шее и сплюнул на пол.

Я, наконец, сорвался с места и, выскочив на крыльцо, закричал разбредшемуся отряду: «Побежали на линейку! Мы опять последние!»

 Через две - три минуты наш отряд, громко топая по мокрым асфальтовым дорожкам тремя десятками пар сандалий и калош, прибежал на место построения.

На трибуне стояло несколько человек в костюмах с комсомольскими значками – республиканское комсомольское начальство. Это были солидные взрослые дяди с нашей пионерской точки зрения – им было около тридцати. Так-то в комсомоле, согласно уставу, состояли до двадцати восьми лет. Но для большого начальства делалось исключение – некоторые до седин руководили молодёжной организацией.
Из-за начальственных спин высунулась старшая вожатая и погрозила мне кулаком. Я, сделав вид, что не замечаю её манипуляций, встал рядом с другими командирами. Начались, наконец, положенные приветствия от каждого пионерского отряда. Микрофон на этот раз был установлен на высокой стойке. Мне пришлось задрать голову.  Я был так возбуждён произошедшими и происходящими событиями, что, вновь забывшись, заорал:

- Отряд «Дружба», живущий и работающий…!

Едва отдышавшийся после скоростного забега отряд, громко вторил мне речёвкой о войне и мире. Я же, поймав жгучий взгляд радиомеханика Марата, понял, что время мира для меня ушло окончательно! Решив тогда идти до конца, я продолжил орать в микрофон, не понижая голоса.

Когда я вернулся в строй, и с трибуны зазвучали начальственные речи, позади подползла гадюкой старшая пионервожатая и прошипела мне в ухо,

- Я тебе выговор перед всем лагерем объявлю! Вы нас перед руководством опозорили своим пятиминутным опозданием!

Почти следом, в другое ухо, я услышал низкий хриплый голос радиомеханика, который заявил, без обиняков,

- Я тебе горячий паяльник в жопу засуну, если ещё раз к микрофону подойдёшь!

Учитывая обещание Андрейки отрезать мне голову, я призадумался – а не удрать ли мне из лагеря?

После торжественной линейки наступило время ужина, и все двинулись в большую лагерную столовую. В честь приезда начальства, столы накрыли скатертями.  Аппетит у меня совсем пропал от переживаний, хотя обычно был нормальным, пионерским – то есть зверским!
Вернулись Артур и Глеб. Глеб, сев напротив меня, невозмутимо приступил к трапезе. Артура же задержал на входе поджидавший его радиомеханик. Он что-то горячо втолковывал нашему растерянному вожатому, периодически поглядывая в мою сторону. Понятно было, что обо мне они говорят. Я напряг свои торчащие уши, настраивая их на волну отдалённого разговора. Сквозь шум столовой – гул голосов, удары ложек о тарелки и звяканье стаканов до меня донеслось,


- Или он, или я! Уеду завтра же из лагеря!

 Артур что-то объяснял рассерженному Марату. На что тот отвечал на повышенных тонах,

- Бесполезно! Я уже все убеждения перепробовал! Он или тупой, или издевается!

Грохот уроненного кем-то подноса, сбил с настроенной волны мои оттопыренные локаторы.
Я кожей ощущал, как воздух вокруг меня сгущается! Не то что есть, глотать слюну мне было трудно.
Подняв глаза, я посмотрел на допивающего компот излучающего спокойствие Глеба,

- Не переживай! – сказал он, выковыривая ложкой ягоды со дна стакана. – Всё будет хорошо! Мы обо всём позаботились.

Я не успел спросить, кто – «мы»? Так как к нам подошёл и сел за стол непривычно задумчивый Артур. Почти все пионеры из нашего отряда уже отужинали и, поглядывая в нашу сторону, выходили один за другим из столовой на улицу. Их голоса тонули в общем гвалте.

- Ты закончил? – обратился Артур к Глебу.

- Да, - ответил Глеб, отодвигая тарелку и вытирая платочком губы.

- Тогда веди отряд в палату. Объяви, чтобы никуда не разбегались - будет собрание отряда. Теперь ты командир!

Меня словно молнией ударило!
Глеб, слегка покраснев и помедлив, поднялся, отнёс грязную посуду к окошку посудомойки и вышел из столовой.

- А ты чего не ешь? – спросил у меня Артур.

- Не хочу! – ответил я.

- Послушай, не обижайся! Но так надо! Ко мне обратился радиомеханик Марат и просил, нет - умолял, чтобы тебя отстранили от приветствий на линейках. Ты, мол, его не слушаешь и кричишь в микрофон – а он у него слабенький отчего-то, горит, ломается.

Я молчал.

- Но, это ещё не всё. Старшая пионервожатая жаловалась на тебя. Говорит, что ты постоянно позже всех отряд приводишь на линейку.

Я продолжал молчать, глядя прямо перед собой.
Артур положил мне руку на плечо.

- Ну, ладно! В том, что вы опаздываете есть и моя вина. Теперь всегда будем на линейку вместе приходить.

Артур помолчал немного,

 - И про вашу с Андрейкой драку я знаю!

Я вздрогнул.

- Кто тебе сказал?

- Это не важно! А важно знать мне вот что - как ты решился человека ножом ударить?

- Да он сам на меня первым полез! К тому же он такой здоровый! Я бы с ним не справился.

- А если бы ты его зарезал?!

- Так я его по ноге только ударил! И не сильно. Я не ожидал, что столько крови потечёт.

- По ноге только, говоришь? А ты знаешь сколько в человеческом теле кровеносных артерий? Перережешь какую-нибудь, не дай Бог, вся кровь и выльется, если остановить не сможешь.

Я не нашёлся, что ответить.

- Вы ведь анатомию ещё не изучали?

- Нет! – зацепился я за удобное оправдание тыканья человека ножичком.

- А я изучал. И в школе, и в институте. На «хорошо» сдал. Дай мне твой нож, - неожиданно потребовал Артур.

Я втянул голову в плечи.

- А вдруг Андрейка снова на меня полезет?

- Ты, что вновь собрался ножом отбиваться?! Просто Джек – Потрошитель какой-то!
 
- А что мне делать-то? Я с ним не справлюсь!

- Послушай, он больше не полезет. Обещаю! Давай нож. После смены отдам!

- Обещаешь?

- Что обещаю? Что Андрейка не полезет? Или что нож отдам? – уточнил вожатый.
 
- То, что нож отдашь. То, что он не полезет, ты обещать не можешь.

- Если что, я уже обещал. Андрейка сегодня переночует в изоляторе (не пугайтесь – так называлась палата при лагерном медпункте!). А завтра я его переведу в восьмой отряд. Он, как раз ему по возрасту подходит. Понятно, что не по уму. – подмигнул Артур.

- Не по уму? – засомневался я. – А ведь в шахматном турнире он дошёл до финала.
 
Артур рассмеялся.

- Знаешь, как он дошёл? Запугивал своих соперников! Он тут уже пол-отряда затерроризировал, оказывается. Они ему и поддавались.

- Неужели все соперники поддались?

- Нет, не все. Глеб не испугался.

«Глеб – Глеб» - подумал я с горечью. – «Предатель!»

- Ну, что, где нож? – спросил Артур.

- Отдашь мне его после смены? – уточнил я, взглянув в глаза Артуру.

- Честное комсомольское! – ответил Артур, не отводя взгляда.

Этого обещания было достаточно. Выше него котировалось только: «Слово пацана!» Но требовать его от пионервожатого я, сами понимаете, не мог.

Достав нож из кармана штанов, я вручил его Артуру. Тот, с любопытством повертев диковинку в руках, нажал на кнопку. Щёлкнув, вылетело лезвие. Отерев с лезвия запекшуюся пионерскую кровь, вожатый сложил нож и спрятал его во внутренний карман куртки. Отнеся посуду на мойку, мы двинули восвояси.

Сеющий весь день мелкий дождь перешёл в ливень. Стараясь держаться под деревьями, мы добежали до нашего корпуса. Там «дым стоял коромыслом» – все только и обсуждали, сделавшуюся известной, мою схватку с Андрейкой и последующее отстранение от командирской должности. Когда мы с Артуром вошли, отряхиваясь от дождевых капель, все притихли.

- Вот что, - сказал Артур выйдя на середину палаты. – Если начальство узнает о том, что случилось, меня отстранят, а вам назначат нового вожатого. Вы этого хотите?

- Нет!!! Не хотим!!! – громко запротестовал отряд.

- Тогда держите язык за зубами! Не болтайте, и даже между собой не обсуждайте. И у стен есть уши. Обещаете?

- Обещаем!!! – был ответ.

- Честное пионерское? – потребовал Артур высшую категорию обещания (если оставить за скобками неофициальную пацанскую клятву).

- Честное пионерское!!! – дружно ответил отряд.

-  Садитесь. Чего вы стоите? Мы не на линейке.

Обступившие нас пионеры расселись по табуреткам и подоконникам.

- Командиром отряда я назначаю Глеба. Прежний командир устраняется по техническим причинам. По просьбам радиомеханика. Голос у него не той частоты. Из-за этого микрофон ломается. А так претензий к нему нет. Кроме тех, о которых мы все забыли!

У меня от души отлегло.

- А теперь время новостей. Вам, как новости сообщить, так или по телевизору? – перешёл Артур к смягчению обстановки.

- По телевизору! – закричали пионеры, привыкшие к весёлым проделкам вожатого.

Тотчас же был изготовлен «телевизор» из поставленных на стол стульев и одеяла. Артур уселся, будто телеведущий на экране, позади накрывшись одеялом.

- Начинаем выпуск новостей! – сказал Артур торжественно выговаривая слова, подражая голосу диктора. – Главная новость - Ирина выздоровела и завтра возвращается в лагерь!

- Ура!!! – закричали девчонки.

- Криминальные новости. Андрейка переводится в восьмой отряд!

- Ура!!! – закричали мальчишки. Громче всех кричал рыжий Вадик.

- Теперь новости спорта. Победителем шахматного турнира объявляется Глеб. Поздравим его!

Все захлопали и закричали: «Поздравляем!»

Глеб, слегка смутившись, поклонился.

«Глеб – Глеб», - подумал я. – «Предатель!»

4

Над лагерем зазвучал отбой.

Трубач выдувал: «Спать, спать по палатам. Пионерам и вожатым!»

Вечернюю линейку, по случаю дождливой погоды, отменили. Артур уложил девчонок, проследив, чтобы старшая по палате ответственная толстуха Зульфия закрыла двери изнутри на ключ. Затем он вернулся к нам. Мальчишки лежали по кроватям, смеясь и громко разговаривая. Никто не спал.

Артур выключил свет и завалился на заскрипевшую под ним освободившуюся кровать Андрейки.

- Ну, что вам рассказать интересного? – спросил вожатый у мужской части отряда.

- Страшилку! – раздались голоса.

- Кто такой Джек-Потрошитель? – поинтересовался я.

- Хотите услышать историю этого жестокого маньяка? – нарочито понизив голос, раззадорил нас вожатый.

- Да! Хотим очень! – ответили заинтригованные пионеры.

- В далёком Лондоне погасли все огни… – начал Артур.

Мёртвая тишина наступила в палате. Мягко бьющие в оконные стёкла дождевые капли аккомпанировали голосу рассказчика.

Посредине ночи я проснулся от холода. Байковое одеяло, и без того не сильно греющее, съехало на пол. Натянув одеяло до подбородка, я полежал немного, глядя на тени раскачивающихся за окнами деревьев. Казалось, многорукие чудовища, отчаянно жестикулируя, о чём-то спорят меж собой. Хотелось в туалет. Собственно, от этого желания я и проснулся.  Надев трико и майку, я пошлёпал к выходу из палаты.

- Ты куда? – раздался приглушённый голос Глеба.

Его кровать стояла рядом с моей.
Я, проигнорировав вопрос, нашёл в общей куче обуви свои кеды и принялся их зашнуровывать.

- Если ты в туалет, то я с тобой, - сказал Глеб, вставая. - Сам давно хочу.

Я снова не ответил, натягивая куртку.

Артур посапывал у себя в каморке. Подвешенные за шнурки кроссовки сушились над электрической плиткой. (Как и ножи, бывшей в лагере под строгим запретом, но имеющейся у всякого уважающего себя вожатого).  Осторожно сдвинув щеколду, я, приоткрыв входную дверь, выскользнул из палаты на улицу.

  Пахло мокрой травой и сосновой смолой. Дождь перестал. В разрывах туч показались звёзды.

- Постой, - раздался за спиной голос Глеба. – Подожди меня.

- Командир отряда желает проконтролировать, куда собрался ночью его пионер? – спросил я, не сбавляя шага.

- Да брось ты! – ответил Глеб. – Ты что обиделся? Я не виноват, что меня назначили командиром вместо тебя. Так получилось.

- Так получилось? – бросил я максимально саркастично. – А то, что ты про ножичек мой рассказал Артуру, тоже так получилось?

- Вижу ты обиделся, - догнал меня Глеб. – А зря!

- Не обиделся, - ответил я. – Я на предателей не обижаюсь!

- Я тебя не предавал!

- Как тогда назвать это?

- Остановись ты, наконец! Дай объясниться!

- Ну, говори, – остановился я на тёмном участке аллеи. Фонари тут горели через один.

- Да, это я рассказал Артуру про вашу схватку с Андрейкой и про твой нож, - признался Глеб. - Но знаешь для чего я это сделал?

- Для чего?

- Для того, чтобы убрать Андрейку из отряда подальше. И тебя избавить от неприятностей. Для тебя же старался. Андрейка бы от тебя не отстал. Особенно после того, как ты его ножичком почикал. Сам знаешь, какой он мстительный и злой.

Я понимал, что Глеб прав.

- А о том, что меня назначат командиром отряда я даже не думал, - продолжил Глеб. – Честное пионерское!

- Нож забрал Артур, - сообщил я о потере.

- Я предполагал, что так и будет, - ответил Глеб сочувственно.

- Предполагал он! Чем я теперь буду лодки с трафаретами вырезать?

- Вот мой возьми, – Глеб протянул мне свой украшенный белым крестом нож.

Отдать такой нож было сильным поступком.
Покрутив нож в руках, я сунул его в карман куртки.

- Отдать после смены? – спросил я у Глеба, испытующе.

- Как хочешь, - ответил Глеб спокойно.

- Не ссы! Отдам! – хлопнул я Глеба по плечу. – Зачем мне два ножа?

- Двумя руками врагов будешь резать, Джек-Потрошитель!

Мы рассмеялись, но как-то натянуто. Воспоминания о рассказанной Артуром страшилке на тёмной аллее на окраине спящего лагеря смутили нас.

- Давай не пойдём до туалета, - предложил Глеб. – Отольём где-нибудь и обратно.

- На горниста! – предложил я.

- А если заметят? – засомневался Глеб. Скульптура горниста стоял на пересечении с главной аллеей.

- Кто заметит? Все спят, – успокоил я товарища.

При любых других обстоятельствах Глеб ни за что не согласился бы на мою сомнительную затею. Но в этот раз он чувствовал себя немного виноватым предо мною. И повёлся.
Идея была глупейшая. Но другие редко приходили в мою голову.
Мы заняли противоположные позиции от постамента с гипсовым горнистом.

- Сможешь достать до него? – спросил я.

- Легко! – ответил Глеб.

В те юные годы мощность наших струй намного превосходила нынешние возможности.

- Спорим, я достану выше! – предложил я новый спор.

- На компот? – спросил Глеб иронично. – Так ты меня прокатишь, так как же, как Андрейку. (Тут надо признаться, что у Андрейки были разные причины злиться на меня).

- На просто так!

- Спорить надо только на интерес.

- Тогда проспоривший тащит выигравшего до палаты на закорках.
 
Подумав, Глеб согласился.

- Огонь! – скомандовал я. – Вернее вода.

- Моча, - уточнил Глеб.

- Моча – та же вода.

- Не вода, а жидкость.

Решив не спорить долго в этот раз, мы продолжили поливать статую. Каждый, со своей стороны.

- Я достал до его ботинок! – сообщил я.

- А я до гетр! – отрапортовал Глеб.

- Вот бы нассать ему в горн! – воскликнул я в запале.

Хвалится дальнейшими достижениями нам не пришлось.

- Вы что творите, негодяи?! – прорезал крик ночную тишину.

Обернувшись, мы увидели вышедших из соседней боковой аллеи на главную, радиомеханика Марата и старшую пионервожатую. Сразу два моих врага, под ручку, ночью! Кроме того, за ними шли ещё какие-то люди.
Мы с Глебом, на ходу зачехляя свои брандспойты, со всех ног бросились бежать, нырнув в темноту.
Сделав большой крюк, мы добежали до палаты, с противоположной стороны. Вдоль стеночки, проскользнули внутрь.

- Как думаешь, запомнили они нас? - спросил я у Глеба срывающимся шёпотом, когда мы оказались в кроватях.

- Не должны, - ответил Глеб, отдышавшись. - Темно было.

Я немного успокоился.

- Давай так, - вернулся практичный Глеб к ножам. -  Если Артур не вернёт тебе нож, оставишь мой себе. 

- Артур обещал вернуть!

- Всякое бывает, - ответил мой рассудительный друг.

Да, мы вновь были друзьями. И оставались ими всю жизнь, невзирая на перемены в ней и в нас.

5

Теперь о грустном. Нас всё-таки вычислили. Вернее, не нас, а меня. Слишком примелькалась моя персона «страшной вожатой» и радиомеханику. Так-что они и посреди ночи смогли меня опознать.

На следующее утро меня вызвали на разбор к начальнику лагеря, пожилому заслуженному педагогу Раису Мансуровичу. Мы с Артуром, после завтрака, явились к нему в отдельный административный корпус. На мой взгляд, начальник чувствовал себя неважно, периодически попивая водичку из графина, стоящего на покрытом кумачовой скатертью столе. Уставший весь какой-то был, несмотря на утро, не выспавшийся, с красными глазами. Лысина Раиса Мансуровича, блестевшая промеж всклокоченных по краям головы волос, покрывалась бусинками пота, которые он промакивал мятым клетчатым платком. В какой-то момент начальник лагеря оставил развёрнутый платок на лысине, и восседал с покрытой тканью головой, похожий на предводителя племени бедуинов.

 За столом уже сидели друг напротив друга свидетели моего ночного безобразия: старшая вожатая, - помнится, её звали Инга, - и Марат, её радио-дружок.

 - Это как же понимать такое поведение? – выговаривал мне начальник лагеря хриплым голосом. – Высокие гости оказали лагерю честь, понимаешь ли, оставшись у нас до утра. Вышли на ночной обход. А тут такое неприглядное зрелище.

- Это позорище! Ты опозорил весь наш лагерь! – накинулась на меня «страшная вожатая». Голос её был звонок и громок. Мне показалось, что в графине пошла рябь и зазвенел стаканчик-крышка. Начальник лагеря поморщился.

- Как собираешься отвечать? – наседала вожатая.

Я молчал, глядя на бьющуюся в оконное стекло осу.

Со стен на меня укоризненно смотрели пионеры-герои.

- Надо собрать лагерную линейку и исключить его из пионеров, - предложила «страшила».

- Только к микрофону его не подпускайте! – заволновался Марат. – Это из-за него у меня аппаратура постоянно накрывалась, - пояснил он начальнику лагеря.
 
- Как много у тебя грехов, мой юный друг! – произнёс Раис Мансурович, потянувшись трясущейся рукой к стакану.

Мне захотелось стать осой. Не затем, чтобы пережалить их тут всех. А затем, чтобы улететь далеко-далеко на усыпанную цветами земляничную поляну. Хотя, вожатую можно было и ужалить на прощание.

- Это слишком суровое наказание, - вступился за меня Артур. – Молодой же он ещё. Ветер в голове.

- Он уже пионер! И должен испытывать благоговение перед пионерскими ценностями, - жестко заявила Инга.

- Но, горнист не ценность! Нет, конечно, он материальная ценность. Столько гипса и красок.  Но, я имею в виду высшие ценности, - пояснил Артур. – Вот если бы они на памятник Ленину помочились.

Раис Мансурович чуть не выронил стакан.

- Ты что такое говоришь, Артур!

- Ну, это я так, к примеру.

- Не надо нам таких примеров! Не надо! В общем так. Из пионеров исключать не будем. Но в родительский день - родителей ко мне!

Я облегчённо выдохнул. Отец бы только пожурил меня, а то и вовсе посмеялся бы после разговора с начальством. Но расслабляться было ещё рано.

- Он был не один! – заявила старшая вожатая.

Начальник лагеря, сфокусировав на мне взгляд, спросил,

- Кто был с тобою? Отвечай.

Я молчал.

- Ты, вообще, говорить-то можешь?

- Ещё как может! – сказал Марат. – Аж, уши закладывает!

- Говори, кто был с тобой?

- Я был один.

- Скольких вы видели? – спросил директор у Инги с Маратом.

- Двоих! – сказала вожатая.

- А ты?

Я заметил краем глаза, как Артур ткнул Марата локтем в бок.

- Не могу точно утверждать! Ночь, дождь, было плохо видно.

- Что ты говоришь? Дождь же уже прошёл! – удивлённо посмотрела на него Инга.

- У меня очки запотели. В очках двоилось, - начал оправдываться Марат.
 
- Ты же закричал: «Что вы делаете?»

Марат замялся. Но Артур пришёл ему на помощь.

- Так нас же инструктировал уважаемый Раис Мансурович перед открытием лагеря обращаться к подопечным на «вы».

- Это только к представителям старших отрядов, так следует обращаться, - настаивала Инга.

- Откуда Марат знал из какого он отряда? Говорит же, плохо видел! К тому же ночь и дождь.

- Не было никакого дождя!

- Хорошо. Дождя не было. Но, ночь была? – уточнил Артур.

- Там фонари горели.

- Не везде у нас в лагере фонари горят! – парировал Артур.

- Всё! Хватит! – повысил голос начальник лагеря. Видимо информация о негорящих фонарях стала для него последней каплей. – Расходимся. Артур, в воскресенье его с родителями ко мне!

Все вышли с напряжёнными лицами.

На обратном пути Артур, оглянувшись по сторонам, завёл меня за огромную сосну с раздвоенной верхушкой, росшую возле лагерной ограды, и влепил мне хороший подзатыльник. Я не обиделся, конечно.

- С кем всё-таки ты развлекался этой ночью? – строго спросил Артур, настроенный на серьёзный разговор.

- С горнистом! – ответил я.

Артур долго смотрел на меня. Затем выражение его лица стало меняться на глазах. Уголки рта поползли вверх, глаза заблестели. Присев и схватившись за живот, вожатый зашёлся молодым весёлым смехом.

Больше Артур к этой теме не возвращался. Только один раз в тот же день, он подошёл к нам с Глебом, секретничающим в сторонке, и сказал,

- Что ж у меня за командиры все такие … необычные (использовалось другое слово). Надо было девчонку назначать. Зульфию, например.

- Это почему? – спросил Глеб.

- Девчонка до горниста не достанет! – ответил Артур и отошёл, ухмыляясь.

В следующий родительский выходной снова приехал отец. На этот раз он был без Рината и не опоздал. Я рассказал ему, волнуясь, о своих злоключениях. Выслушав, отец призадумался. Потом спросил, хочу ли я остаться в лагере. Если нет, то он меня немедленно заберёт. Я ушам своим не верил. Не верил возможному счастью!
 Когда это требовалось, отец был решительным и шёл до конца. Мы направились прямиком к начальнику лагеря. По счастью тот был на месте. Любезно беседовал сидя на лавочке с пышущей формами начальницей столовой.

- Как зовут начальника? – спросил отец.

- Раис Мансурович, - ответил я.

- Яхши! – сказал отец обрадованно.

У отца был сильнейший козырь - он в совершенстве владел татарским языком. А так как большинство начальников у нас в республике, - что справедливо, на мой взгляд, - татары, то отец говорил с начальством на родном ему языке. С мамой они общались на русском. Она, собственно говоря, и была русской. Отец же был татарским, как он сам и говорил мне: «Мать у тебя русская, отец – татарский, а ты – метис». Узнав из сноски в романе Фенимора Купера, что метис – это смесь белого и индейца, я спросил у отца: «Ты же не индеец, а татарин?» Отец, рассмеявшись, ответил: «Я самый настоящий татарский индеец из племени «алкогонкинов».

Свой языковый козырь отец сразу и выложил, вернее, высказал в беседе с Раисом Мансуровичем. Они поговорили о чём-то им понятном. Затем, оставив меня на лавочке, проследовали в кабинет начальника. Отец, вручив мне пачку овсяного печенья, захватил сумку с гостинцами с собой. Начальница столовой, отсыпав мне их халатного кармана пригоршню сухофруктов, ушла, переваливаясь словно утка.  Беседа татарских мужчин затянулась. Я подумал, было, что несдобровать мне. И был несказанно удивлён услышав из открытого окошка громкий смех. Вслед за языковым, пали и другие барьеры. Понимание усиливалось!

- Наконец-то! –услышал я голос Глеба. Он, перепрыгнув через очерченную белым бордюром клумбу, спешно подошёл ко мне. – Куда ты запропастился? Ищу тебя по всему лагерю.

- Отец приехал, - сообщил я ему. – У Раиса сейчас.

- Получишь, наверное, от отца? – спросил Глеб, сочувственно.

Я усмехнулся.

- Ты моего отца не знаешь. Он уже махнул по дороге. А когда он слегка примет на грудь, то добрый.

- А я думал, он всегда добрый, - удивился Глеб. – Тогда шутил с нами на озере, веселился.

- Вот я и говорю, что плохо знаешь ты отца моего. Пошутить – это он запросто. А иногда таким злым становится. Хоть прячься от него! Но, это не главное, - сделал я драматическую паузу.

- А что главное?

- Я покидаю лагерь. Отец меня забирает.

Глеб никогда не был склонен к проявлению эмоций. Вот и в этот раз он, помолчав немного, сказал кратко,

- Жаль!

Затем, после паузы, добавил,

- Очень жаль!

Может быть, спустя минутку, он произнёс бы: «Очень, очень жаль!»  Но, это осталось неизвестным, так как на крыльце административного корпуса появились отец и Раис Мансурович. Судя по виду, весьма довольные друг другом. Увидев нас, они, сделав серьёзные лица, перешли на русский язык.
 
- Подойди сюда, улым, - позвал меня отец.

Я подошёл к ним.

- Скажи спасибо Раису Мансуровичу за его доброе отношение к тебе. За то, что простил тебе твои безобразия.

- Спасибо, Раис Мансурович! - сказал я. 

- Как будет «спасибо» по-татарски? – спросил начальник лагеря.

- Рахмат! – ответил я.

- А ещё какие слова знаешь?

- Аракы.

Вопрошающий смутился.

- Надеюсь, больше такого не повториться в твоей жизни. Будь достойным пионером! – напутствовал меня Раис Мансурович.

 Увидев стоящего в сторонке Глеба, он поманил его пальцем,

- Это не ты его сообщник?

- У меня не было сообщников, - ответил я.

- Я не у тебя спрашиваю, - отмахнулся Раис Мансурович.

- Ты был вместе с ним этой ночью? – спросил начальник лагеря, скорее для соблюдения формальности.

Тут Глеб совершил один из тех неожиданных и не поддающихся объяснению поступков, что удивляли меня по жизни,

- Да! Вторым был я, - преспокойно ответил Глеб.

Соврал бы и с концами!

Мы все замерли. Улыбки послетали с лиц.
В это время в репродукторах вместо идущих постоянным фоном пионерских песен зазвучала новомодная группа «Чили». Марат куражился у себя в радиорубке по случаю выходного дня и повернул ручки громкости на максимум.
Раис Мансурович поморщился,

- Беги в радиорубку, - приказал он Глебу.  - Скажи Марату, чтобы убавил звук, и вообще выключил эту дрянь. У нас тут родители сегодня. Не всем это понравится.
 
- Да! «Взвейтесь кострами» лучше, - подхватил отец, никогда не бывший пионером.
Глеб, посмотрев на меня напоследок, побежал исполнять приказ начальника. Внезапно остановившись он выкрикнул мне номер своего телефона, потом повторил.

- Запомнишь? – спроси он.

- Запомню! - ответил я самонадеянно.

Мудрый Раис Мансурович вернулся к себе.
А мы с отцом пошли оформлять моё убытие.

 Процедура прошла на удивление быстро. В библиотеке книг я не брал. Артур куда-то отлучился, и меня проводила Ирина.  Самостоятельно дотащив чемодан до вахты, за воротами лагеря я вручил его отцу.

И стал свободен! Немного жалко было расставаться с Глебом. А ещё с Жанной, в которую я был тайно влюблён, но никак этого не показывал. Однако свобода была дороже. Между привязанностью к людям и свободой, я всегда выбирал последнее. К тому же, я был уверен, что мы непременно ещё встретимся с новым другом. И, конечно, надеялся на встречу с Жанной в прекрасном будущем.

С новым же врагом я напоследок встретился на выходе из лагеря. Чуть не столкнулись мы с Андрейкою нос к носу. И я не был вооружён! Только присутствие взрослых не допустило новый схватки. Я шагал рядом с отцом. Андрейка ковылял под ручку с бабкой. Посмотрев друг на друга выразительно, мы разминулись, словно в открытом море два авианосца, под охранением. Оглянувшись, я увидел, как бабка при прощании широко перекрестила внука.

«Вот так пионер!» - мелькнула мысль, но тут же улетела, подобно прочим мыслям, не задерживаясь в голове моей бедовой.

Такая затравочка у нас получилась.

Перечитал. Вроде нормально – без ошибок.

Оставив на время пионерскую лагерную жизнь, пойдём, друзья, по жизни дальше, вместе с Глебом и другими.

Продолжение следует