Хеллоуин

           Контора, куда я поступил на работу по годовому контракту, и сейчас находится в самом конце Фридрихштрассе (хотя можно сказать в самом начале, потому как нумерация домов начинается с левой стороны, а заканчивается на правой) и называется Мир-Искусство-Берлин. Шеф мирискусства Бонгер, танцор испанского типа на безупречных каблуках, после скучных недельных трудов арендовал в пятничную ночь и субботний день подвал в Кройцберге, замаскированный под архитектурную мастерскую. Мастерская там тоже есть, с отдельным уличным входом, а соседняя дверь поскромнее ведет в подвал, бывшее бомбоубежище, огромное, человек на 500, наследство Третьего Рейха, перестроенное в эстетике взглядов и теорий Леопольда фон Захер-Мазоха. То ли критическая масса мазохистов тогда превысила допустимую отметку и их надо было усмирить садистами, то ли немцы впечатлились картинками новостей о том, как русские пилят ядерные ракеты, отчего убежища будут простаивать, однако некоему берлинскому терапевту, приятелю Бонгера, удалось откупить весь подвал и устроить номера по всем средневековым инквизиторским стандартам, с поправкой на последние эргономические исследования.

           Всем нашим добровольцам, согласившимся участвовать в ;ksperimente и обеспечении хеллоуина, были обещаны три дня отгулов и все мы согласились содействовать. Категория "мы" очень условная в силу пестроты характеров и театрального опыта (мир, как известно, театр без строгой необходимости покупать билеты), а именно:
 
     —  многодетный двумя близнецами отец Моррис, по его рассказам жен у него было даже больше, обладал исключительным социальным статусом оставлять рабочее место на два часа раньше;
      — отставной антрепренер Герхард, старый хрен из западного Берлина, оскорбляющийся намеками на связи во времена блокады с Берлином восточным;
      — ландшафтный архитектор Детлев, пребывающий в затяжном со времени выпуска из университета творческом кризисе;
      — тренер по дайвингу Уве, нанятый в качестве вегетарианского повара и кричавший на кухне в отсутствие Бонгера:  — где этот испанец? как можно готовить обеды, ни разу не положив
чеснок? или это все я готовлю для вампиров?
      — бойкая Инге, на слова — не курю,  замечавшая — cам виноват;
      — разорившийся на нежелавших размножаться страусах фермер Свен;
      — студентка из Токио Мио, обладающая, сама того не замечая и нисколько не смущаясь, замечательной способностью парализовать любую аудиторию — отвечая кому-либо, она расплывалась широкой улыбкой и издавала протяжный радостный вопль, длиною в полкуплета и окрасом октавы в полторы, все присутствующие вздрагивали и разом ( и это было проверено на мазохистах тоже ) оборачивались на такой необузданный восторг;
      — полоротая Сьюзен, утверждавшая, что последний сезон четырех кровавых лун еще не закончился;
      — мнение обо мне можешь составить сам.
 
           Мир искусства всем списком прибыл в подвал засветло и развесил по стенам и колоннам театральное тряпье из чулана нашего Бонгера,  не только танцора, но и хореографа. Стараниями самих танцоров теперь сложно определить грань между танцем и натурализацией различных форм либидо, поэтому только мягкость обращения Бонгера, плавность его движений, веганство и изысканность гардероба смягчили нам эмоции от знакомства в подвале с образцами многочисленных приспособлений для выуживания истины из подозреваемой части человечества. Подвал был разделен на отдельные каморки, около сорока количеством, по примеру душевых кабинок — стенки по грудь, без завершения и дверей. В каждой каморке стоял уникальный пыточный снаряд - колесо ли, клетка ли узкая вертикальная,  широкая горизонтальная, клетки для головы, крючья из потолка, шипы из стены, зубы из сидений и ошейников, железные маски с бочками, островерхие седла на козлах, кованые сапоги на винтах, застенки и прочее.

           Мирискусникам покабанистее, вроде меня, поручили обеспечивать вход и безопасность гостей, нам со Свеном и Герхардом выдали красные плащи в пол и такие же шапки из лицедейских запасов, вид скорее разбойничий, чем приветливый. Мы встали перед воротами в скверик и приветствовали теряющихся на темной улице гостей, помогали им найти нужную дверь.

           Было по-ноябрьски прохладно. Далеко на освещенном перекрестке появились двое, явно клиенты, стали быстро приближаться и странноватой походкой, как будто у них на двоих
было надето одно пальто. Не доходя шагов тридцать, они остановились, оглядываясь.

      — Kommа her, ebеоna mat`, — сказал я вполголоса, они на удивление услышали и направились к нам, а разглядев красные плащи и вовсе повеселели, расстегнулись и предстали госпожой с поводком, просунутым через рукав и невольником в прикрытом шарфом ошейнике. Поэтому они шли, приклеившись друг к другу. В подвале они так и разгуливали с богато украшенным поводком, только у несчастного мазоха появилась еще железная маска, какие бы надевали средневековые хоккейные вратари.

           Вертеп клубился и шумел, поблескивая черными латексными платьями и бледными, давно не видевшими солнца анатомическими откровениями, представлял собою антракт в кулисах большого недетского спектакля, все как будто ждали главного Карабаса, располагающего способностями повелевать.

           Я взял у наших барисс банку колы (маленькая Мио и рослая Инге мерзли за стойкой, они были прикрыты только узкими ленточками трусов, туфлями и небольшими колпачками на сосках, Бонгер умел выбирать кадры) и присел в глубокое кресло перед самой сценой. Из дальнего угла вышел стройный ковбой, обтянутый кожей,
проследовал мимо, задняя часть его штанов вдруг обрывалась чулками - открытая для обозрения задница на восьмом десятке проплыла надо мной в волнующей близости.

           Подошедший Детлев посоветовал пройти в правый угол. Напустив на себя безразличный вид, я побрел по наводке – ролевая драма там была в самом разгаре – избиение молодой рабыни жестоким хозяином. Молодая рабыня была в блестящем вечернем платье, красивые белые руки запутаны в потолочных петлях. Элегантный хозяин лет семидесяти пяти то теребил в руках хлыст, то осторожно тюкал им по открытым плечам и спине рабыни, которая отчаянно крутилась в путах и представляла безысходность. Мучитель отвлекался, оглядывался по сторонам, как будто ища помощи, его растерянные белесые глаза не могли никак сосредоточиться на порученном ему деле и говорили — не для себя же стараюсь!

           Бонгер был в духе, для каждого гостя, не глядя на степень его кровожадности, находил теплые слова, сопровождаемые пристойными прикосновениями и проникновенными рукопожатиями. Глубоко за полночь садисты стали редеть, мазохисты театрально прощаться, поскрипывая сбруей и расходиться, потрясая удилами.

           Освободить подвал от сцены и всех прочих занавесок нужно было к полудню, ехать домой и затем возвращаться было не совсем резонно, поэтому остаток ночи я провел на удобной деревянной дыбе, положив под голову кованый ошейник, выложенный красным бархатом.

           2009