Ирисовая долина Книга первая Стихи на сахарной пыл

Пролог. Как пересох ручей

Раньше карамельная лощина называлась иначе. Такое нежное имя, что даже старые камни вздыхали, когда его произносили вслух. Но никто уже не помнил того имени. Осталась только Лощина — место, где вместо травы росла сахарная свёкла, вместо цветов — жёсткие карамельные кусты, а вместо радости — тяжёлый, липкий воздух с привкусом жжёного сахара.

В центре этого королевства сладкого сиропа стояла усадьба Брутто Бабонтуса. Худощавый, жилистый, с длинными бледными пальцами, вечно липкими от карамели. Маленькие, глубоко посаженные глазки-виноградинки. Острый нос подрагивал, когда он втягивал воздух в поисках непослушания. Одет в клетчатый фартук поверх чёрного сюртука — единственный в мире тролль, который носил сюртук. Ростом немногим выше гнома, но держался так, будто доставал до неба.

Дом из прессованного леденца с трубами, из которых вместо дыма шёл розовый пар: хозяин экономил на отоплении и грел жильё отработанным сиропом.
Вместо лошадей у Брутто была Большая Белая Гусеница по имени Сахарка. Короткая, толстая, пушистая, белая как снег. Она не умела сворачиваться — вообще не умела, — поэтому просто стояла на сотне маленьких ножек или медленно ползла, повинуясь командам.

Гномов звали Вереск и Мох. Первый — тоненький, всхлипывающий, с глазами, полными слёз. Второй — плотный, молчаливый, с бородой, которую он грыз в минуты обиды. Оба работали на полях от рассвета до темноты за миску сладкой ботвы и сырой леденец по праздникам.

Феи Лия и Мятка ютились в дупле старого вяза — единственного дерева, которое Брутто не спилил лишь потому, что вяз рос на священном холме, и тролль боялся осквернить это место. Каждую ночь феи выбирались к ручью, на берегу которого когда-то распускались ирисы. Теперь там была лишь жижа из сахарной патоки.
— Посмотри, — шептала Мятка, опуская ладонь в грязь. — Семя ещё живо. Ему нужно только немного света.

Лия зажигала на пальцах светлый огонёк — тот самый, от которого просыпаются корни. Но стоило им посадить первый росток, как утром приходили гномы по приказу хозяина и выдирали его вместе с землёй.

— Нельзя, — шептал Вереск, пряча глаза. — Хозяин сказал: цветы отвлекают от работы. От них леденцы портятся.

Мятка тогда вспылила и сказала такое, от чего побледнели бы даже камни. Но Лия только вздохнула и погасила огонь в ладонях.

Неподалёку, на отшибе, где поля встречались с диким лесом (вернее, с тем, что от леса осталось), стоял дом эльфа Роя. Козий загон, покосившееся крыльцо, чердачное окно, в котором никогда не горел свет. Рой выходил на улицу дважды в день: утром, чтобы напоить козу Ириску, и вечером, чтобы прочитать ей новые стихи.

Он не вмешивался. Не помогал. Даже не смотрел в сторону тролльей усадьбы — потому что взгляд немедленно натыкался на голые поля, и тогда стихи переставали получаться. А без стихов Рой не знал, зачем просыпаться.

Но однажды утром коза Ириска отказалась пить воду.
— Ты заболела? — испугался эльф.

Коза помотала рогатой головой и пошла не к ручью, как обычно, а в сторону холма, где феи пытались оживить последнее семя. Она шагала уверенно, будто знала дорогу, хотя никогда туда не ходила.

Рой побежал за ней. И впервые за двести лет переступил границу своего одиночества.
---

Глава первая. Тот, кто писал про облака

Утро выдалось хмурым даже для карамельной лощины. Небо затянуло серой сладковатой дымкой — это Брутто жёг на полях прошлогоднюю ботву, чтобы удобрить землю пеплом. Пахло горелыми конфетами и жжёным сахаром.

Рой остановился на полпути к холму. Ему вдруг стало стыдно. Он — эльф. Ему положено любить природу, петь деревьям и разгонять тучи песнями. А он вместо этого два века сочинял рифмы про осенние листья, которых здесь никогда не было, и про дождь, который давно не шёл.

— Ириска, вернись, — позвал он тихо.

Коза обернулась, посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, после которого эльфы обычно признаются в самых страшных тайнах, — и побежала дальше.

Рой побежал следом. Спотыкался о сахарные кочки, ругался на птиц, которые клевали сахарную вату, поднятую порывом ветра. Он забежал на холм ровно в тот момент, когда гномы по команде Брутто выдирали из земли маленький синий бутон.

— Что вы творите, бездушные! — крикнула Мятка. Голос у неё был тонкий, как треснувший колокольчик, но злой.

— Хозяин велел, — пробормотал Вереск и всхлипнул. — Сказал: на его земле будет расти лишь то, что можно продать.

— Это растение можно продать! — возразила Лия, разжигая на пальцах огонь. — Из его лепестков получается варенье, которое лечит печаль. Ваш тролль мог бы…
— Тролль, — раздался голос, от которого у Роя заложило уши, — не нуждается в ваших сорняках.

Из-за карамельного куста показалась Сахарка. Она перебирала сотнями коротких ножек — медленно, важно, чуть покачиваясь, — и на её широкой белой спине восседал Брутто Бабонтус. Худощавый, с острым носом и длинными пальцами, которые вечно что-то сжимали.

— Цветы, — проговорил тролль, спрыгивая на землю. — Нежные. Красивые. Пахучие. — Он сжал бутон в кулаке. — Бесполезные.

Бутон хрустнул. Синий сок потёк по ладони Брутто, похожий на слёзы.
Мятка закричала. Лия прикрыла её плечом.

А Рой вдруг шагнул вперёд. Он сам не понял зачем. Может быть, коза укусила его за штанину. Может быть, просто воздух показался ему слишком сладким.
— Это был единственный… — начал он и осёкся.

Тролль медленно повернулся.

— А ты кто?

— Эльф, — сказал Рой. — Я пишу стихи. У меня есть коза.

— Стихи? — переспросил Брутто с таким интересом, с каким рассматривают странное насекомое перед тем, как раздавить. — Ты можешь моим гномам стихи почитать. Пока они работают. Бесплатно.

— Я не…

— Или я сделаю так, что твоя коза станет завтрашним супом. Выбирай.

Рой хотел сказать, что стихи не читают подневольным, что поэзия не терпит принуждения, что существуют законы магии и справедливости. Но вместо этого он посмотрел на Ириску. Коза жевала его шарф и делала вид, что ей всё равно.

— Я подумаю, — сказал эльф. И это была самая трусливая фраза в его жизни.

Но пока он её произносил, Лия незаметно взяла его за руку. Ладошка у феи оказалась горячей, будто внутри у неё горела свеча.

— Приходи сегодня ночью к дуплу, — шепнула она. — Мы покажем тебе то, чего тролль не сломает.

Рой сглотнул. Ему было страшно. Ему было стыдно. Ему хотелось домой, к черновикам и тёплой козе. Но он кивнул.
---

Глава вторая. Сахарный песок

Ночью карамельная лощина менялась. Поля отливали серебром, карамельные кусты поскрипывали на ветру, а в небе загорались такие яркие звёзды, будто кто-то рассыпал над землёй сахар.

Рой крался к дуплу старого вяза. Под ногами хрустели леденцовые осколки — Брутто после ссор всегда бил посуду: её у него было больше, чем у всей Лощины вместе взятой.

— Ты всё-таки пришёл, — обрадовалась Мятка. Она сидела на грибе и посыпала волосы пыльцой, отчего те светились бледно-зелёным. — Лия говорила, эльфы — народ трусливый. А ты пришёл.

— Я не трусливый, — обиделся Рой. — Я… осмотрительный.

— Осмотрительный эльф с козой, — улыбнулась Лия, вылезая из дупла. В руках она держала глиняный горшок. Обычный, треснутый, с дыркой на дне. Но когда фея сдула с него пыль, Рой увидел внутри то, от чего у него перехватило дыхание.

Земля. Настоящая, живая, чёрная, которую не тронул сахарный яд. В ней поблёскивали искры грибницы, двигались какие-то крошечные жучки, а в самом центре лежало семя. Оно было размером с рисинку, но пульсировало тёплым оранжевым светом, как уголёк в золе.

— Откуда? — выдохнул Рой.

— Мы хранили его пять лет, — сказала Лия. — Под камнем, у корней вяза. Хозяин не выкорчевал этот холм только потому, что боится духов. А духов нет. Только мы и это семя.

— Что это за растение?

Мятка подпрыгнула на грибе и выкрикнула с гордостью:

— Древо всех начал! Если оно прорастёт, земля вокруг станет живой. Патока превратится в мёд, поля зацветут, а ручей снова зажурчит чистой водой. Даже тролль не сможет этому помешать.

— Сможет, — тихо сказал эльф. — Он вытопчет росток, как только увидит.
— Поэтому никто не должен знать, — Лия прижала горшок к груди. — Ни гномы, ни соседи. Только мы трое.

Рой хотел спросить: «А почему я?» — но уже знал ответ. Он вспомнил её горячую ладонь. Услышал, как трепещет семя, будто маленькое сердце. И вдруг ему стало ясно, зачем он писал стихи все эти двести лет.

Чтобы сказать сейчас то, что другие не умели.

— Я спрячу его у себя, — сказал он. — В доме не пахнет сиропом. Там пахнет бумагой и козой. Брутто туда не сунется — он боится запаха чернил. Говорят, у него аллергия на поэзию.

Мятка фыркнула. Лия улыбнулась — первый раз за много дней.
— Тогда слушай, эльф. Это семя нужно поливать не водой. Оно пьёт свет. Каждый вечер ты будешь читать ему стихи. Самые добрые, какие знаешь. Без рифм про смерть и увядание. Только про жизнь.

— У меня нет таких, — честно сказал Рой.

— Тогда напиши, — пожала плечами Мятка и сунула горшок ему в руки. — Ты же поэт.
И Рой пошёл домой, неся в руках глиняный горшок с тёплым семенем. Ириска семенила сзади, тихонько блеяла и переводила на эльфа свои невозмутимые глаза, в которых отражались звёзды. Имя ей так шло — нежное, цветочное, как лепесток ириса, который когда-то цвёл у ручья.

Он запер дверь. Поставил горшок на стол. Достал перо. И впервые за двести лет не написал ни строчки о том, чего нет. Он написал о том, что будет.
---

Глава третья. Стихи, от которых растут корни

Рой просидел над чистым листом до полуночи. Перо дрожало в пальцах, чернила высыхали на кончике, а в голове, как назло, вертелись только старые, вымученные строки.

Ириска, устроившаяся у печки, подняла голову и укоризненно блеянула. Коза вообще имела привычку оценивать стихи. Плохие она жевала. Хорошие — нюхала. Гениальные — облизывала край бумаги. Сегодня она не жевала.

— Что им нужно? — спросил Рой у пустой комнаты. — Феям. Этой земле. Этому семени.
Он повернулся к горшку. Семя по-прежнему пульсировало тёплым оранжевым светом.
«Оно пьёт стихи, — вспомнил он слова Мятки. — Самые добрые».

Рой закрыл глаза. И вдруг представил не то, о чём писал обычно. А то, чего никогда не видел. Лето. Настоящее лето, когда воздух дрожит от жары, а на лугу столько цветов, что голова кружится от аромата.

Он открыл глаза и начал писать. Не думая о рифмах и размерах. Просто водя пером по бумаге.

Представь, что земля не болит,
Что сахар не главное слово.
Представь, что ручей говорит:
«Я знаю, что будешь здорова».

Представь, что у корня есть дом,
На крыше у корня есть небо.
Коза говорит: «Мы найдём
То место, где сеять нам семя».

Ещё вы представьте — трава
Умеет смеяться. Я видел.
Однажды, когда подросла,
Её никто не обидел.

Но если не помнишь — начни.
То семя теплее, чем камень.
Мы вырастим то, что внутри.
Снаружи — трава или пламень.

Перо остановилось. Рой перечитал — и покраснел. Слишком просто. Где сложные метафоры? Где боль, без которой поэзия — не поэзия?

Но Ириска уже подошла к столу, понюхала лист — и лизнула его. Край бумаги намок, чернила поплыли, но коза смотрела на хозяина с таким выражением, будто он только что создал новую поэму.

— Ну, раз тебе понравилось… — он усмехнулся и повернулся к горшку. — Слушай, семя. Это для тебя.

Он начал читать вслух. Тихим голосом, каким читают детям перед сном. Сначала ему было стыдно. Потом стыдно перестало быть. Он заметил, что семя засветилось ярче. Пульс участился. Земля в горшке чуть дрогнула.

Когда Рой дочитал последнюю строчку, случилось то, чего он не ожидал. Из земли показался крошечный, не толще волоска, росток. Бледный, почти прозрачный, дрожащий на кончике.

— Привет, — шепнул эльф.

Росток качнулся в его сторону.

На кухне громко, по-козьи вздохнула Ириска. Рой обернулся — коза сидела на задних ногах и смотрела на растение так, будто увидела долгожданную травку.
— Не ешь его, — попросил эльф.

Ириска фыркнула и отвернулась.

Рой сидел у горшка до рассвета. Росток подрастал на глазах — сантиметр за сантиметром. К утру он уже тянулся к окну.
А на полях карамельной лощины Брутто метался между рядами свёклы и нюхал воздух.
— Чем пахнет? — рычал он на гномов.

Вереск и Мох переглянулись.

— Сахаром, хозяин, — сказал Вереск.

— Травой, — поправил Мох и тут же получил леденцом по лбу.

— На моей земле не должно пахнуть травой! — заорал Брутто. — У меня аллергия на нормальную жизнь! Найдите, откуда запах, и вырвите с корнем!

Но запах шёл из дома эльфа, который стоял на отшибе. И тролль, как ни принюхивался, не мог понять, что этот запах означает.

Он означал, что карамельная лощина обречена на счастье.
---

Глава четвёртая. Подозрения сладкого короля

Брутто Бабонтус не спал третью ночь. Это было заметно по его глазам — маленьким, глубоко посаженным, обведённым красными кругами.

— Что происходит? — спросил он у пустоты. — Почему земля пахнет не сахаром?
Он позвал гномов. Вереск вошёл на цыпочках. Мох встал в дверях.

— Слушайте сюда, насекомые, — тролль положил на стол сахарную голову. — На моих полях завелось что-то чужое. Или кто-то. Вы знаете что?

— Мы ничего не знаем, хозяин, — быстро сказал Вереск.

Мох промолчал.

— Врёте, — Брутто наклонился к ним. Из ушей повалил сладкий пар. — Я чую запах свободы. Ненавижу этот запах.

— Может, это новые удобрения? — пискнул Вереск.

— Может, это ты у меня сейчас станешь удобрением! — рявкнул тролль, но ударить не успел. В дверь постучали.

Рой стоял на пороге с перепачканными чернилами руками.
— Я пришёл читать стихи, — сказал он. — Вы же предлагали. Бесплатно.
Тролль прищурился. Он совсем забыл об эльфе.

— Стихи, значит, — Брутто почесал острый подбородок. — Читай. Но если мне не понравится, отдам тебя гномам на растерзание.

Рой достал листок. Не тот, который читал семени. Другой — про осень и увядание, самый унылый.

Трава засыхает на корню.
Я тоже засыхаю.
Хоронить себя некому,
Потому что всё плохо.
Даже очень.
Конец.

Наступила тишина.

Тролль моргнул.

— Это что, шутка?

— Это поэзия, — скромно сказал Рой.

— Это депрессия! — взревел Брутто, и от его крика с полки упала леденцовая ваза.
 
— Я просил весёлые стихи, чтобы гномы работали быстрее! А ты мне принёс похороны!

— Извините, я больше не умею, — вздохнул эльф и сделал шаг назад. — Приходите завтра. Может, вдохновлюсь.

Он выскочил за дверь так быстро, что Брутто не успел схватить его за ворот. А когда тролль высунулся вслед, Рой уже скрылся за карамельными кустами, и только коза дразнилась издалека: «Ме-е-е».

Брутто не стал догонять. Он повернулся к гномам.

— Этот эльф что-то скрывает.

— Он поэт, — сказал Вереск. — Они всегда что-то скрывают. Обычно — смысл.
— Не умничай. — Хозяин сунул гному под нос кулак. — Вы двое будете следить за ним. Что делает, куда ходит и почему от его дома пахнет…
Он замялся.

— Жизнью, — подсказал Мох.

Брутто ударил его леденцом. Но не сильно.

С этого дня гномы стали тенью Роя. Они прятались за кустами, подслушивали, залезли на крышу и заглядывали в окно.

Там они увидели горшок. И росток. И свет.

Вереск заплакал.

— Что? — прошептал Мох.

— Там трава, — всхлипнул Вереск. — Настоящая. Зелёная. Я забыл, как она выглядит.

Мох промолчал. Но в ту ночь не спал. Лежал на соломе, смотрел в потолок и вспоминал сад, которого у него никогда не было — только смутное, сладкое чувство, будто когда-то, очень давно, он знал, что земля может пахнуть иначе. А ещё он вспомнил вкус хлеба. Один раз, ещё ребёнком, его угостила старая фея. Хлеб оказался твёрдым, почти чёрствым, но пах он не сахаром — жизнью.

— Мы не скажем Брутто, — сказал Мох на рассвете.

— Не скажем, — согласился Вереск. — Но что мы скажем?

— Что эльф по ночам плачет в подушку и сочиняет плохие стихи. Этого достаточно.
Тролль поверил. Но продолжал втягивать воздух и злиться.
---

Глава пятая. Предательство по имени «завтрак»

Решение пришло к гномам не в минуту великой борьбы. Оно пришло за завтраком.
Две миски сладкой ботвы и один леденец на двоих.

— Мне кажется, или раньше леденцы были больше? — спросил Вереск, разламывая розовый кругляш пополам.

— Раньше мы были меньше, — буркнул Мох.

Они сидели на пороге сарая. Из щелей тянуло холодом, на стене висел портрет Брутто с надписью «Люби начальника, и начальник полюбит тебя».
— Слушай, — Вереск отложил недоеденную ботву. — А эльф вчера кормил свою козу хлебом.

— Не может быть.

— Я видел. Настоящим. С коркой. И сам отломил кусочек. Ему хватило. Он даже не заметил, что поделился.

Мох замолчал. Хлеб. Эльф делится хлебом с козой. А они делят леденец пополам и боятся поднять глаза на хозяина.

— И ещё, — Вереск понизил голос. — Тот росток у эльфа за ночь вырос на целый палец. Я измерил.

— Ты измерил?

— Своим пальцем.

Мох посмотрел на свои руки. Корявые, в мозолях, с ногтями, как леденцовые осколки. Этими руками он вырывал цветы по приказу тролля.

— Значит так, — сказал он медленно. — Сегодня ночью мы идём к эльфу.

— Зачем?

— Скажем ему… — Мох запнулся. — Скажем, что больше не будем ломать. Что хотим… есть хлеб. И видеть траву. И чтобы нас не били леденцами по лбу.

Вереск округлил глаза.
— Он нас убьёт!

— Тролль — убьёт. Феи — спасут. Я выбираю фей.

Вереск посидел минуту, покусывая бороду. Потом сказал:

— Я тоже выбираю фей. Но если нас поймают, я скажу, что ты меня заставил.

— Договорились.
---

Глава шестая. Ночной разговор у крыльца

Рой не спал. Он сидел на крыльце, обняв козу, и смотрел на росток в окне. Тот вырос уже на пол-ладони и выпустил два крошечных листочка. Один золотой, другой — прозрачный, как слеза.

— Ты странный, — сказал эльф растению, хотя смотрел на звёзды.
В этот момент за кустом карамели раздался шорох. Рой напрягся. Ириска встала, приготовившись бодаться.

— Не бойтесь, — раздался шёпот. — Это мы.

Из темноты вышли гномы. Грязные, несчастные, с перепачканными сиропом лицами. Вереск трясся. Мох держал за спиной что-то тяжёлое.

— Мы не враги, — сказал Мох и вытащил леденец. Огромный, настоящий, из тростника. — Это подарок. Хозяин не узнает.

Рой опешил.

— Зачем?

Вереск шагнул вперёд и разрыдался.

— Нам стыдно, — проревел он. — Мы ломали цветы. Мы помогали троллю делать мир плоским и сладким. А вы здесь…

— А мы здесь растим сад, — закончил эльф.

Гномы закивали. Мох опустился на колени — для гнома это самый глубокий поклон.
— Мы хотим помочь, — сказал он. — Мы знаем поля. Где мягкая земля, где твёрдая. Где хозяин не ходит по ночам. Мы покажем место, где можно высадить это.
Он показал на росток за окном.

Рой молчал. Внутри него боролись два эльфа. Один — старый, трусливый. Второй — тот, кто увидел, как из земли вылезает жизнь. И ещё тот, который вспомнил: гномы тоже когда-то были детьми, и у них могли быть другие имена.

— Хорошо, — сказал второй эльф. — Приходите завтра в полночь. Феи тоже будут. Только… — он помолчал. — Только молчите о хлебе. Я напеку. Всем.

Гномы ушли. А Рой остался на крыльце с леденцом в руках. Леденец пах мёдом и летом.

Он отломил кусочек и бросил Ириске. Коза съела и потребовала добавки. Эльф рассмеялся — первый раз за много дней.
---
Глава седьмая. Тайный совет у дупла

Феи прилетели на совет злые.

— Мы не можем доверять гномам, — отрезала Мятка. — Они предавали нас десять раз.

— Это было раньше, — возразил Рой. — Они изменились.

— Гномы не меняются. Они ломают. Это их работа.

Лия молчала. Она сидела на краю дупла и смотрела на горшок, который эльф принёс с собой. Росток выпустил третий лист — синий, как ночное небо.

— А может, они правы, — сказала Лия неожиданно. — Может, мы сами не верим, что победа возможна, поэтому боимся помощников. Гномы не меняются? А мы менялись? Мы ведь тоже сначала боялись. Даже огонь жгли только для себя, а не для земли.
Мятка открыла рот и закрыла.

— Ты предлагаешь простить их? Сразу? Всех?

— Я предлагаю дать им шанс. Один. Самый маленький. Как тот росток.

Повисла пауза. Было слышно, как где-то внизу, под холмом, тролль ворочается во сне и ругается на сахарную бессонницу.

— Хорошо, — сказала Лия. — Пусть приходят. Но если они предадут — я превращу их в сахарную пыль.

Мятка ахнула. Но спорить не стала.
---

Глава восьмая. Ночь перед высадкой

Они собрались в полночь у высохшего ручья — там, где когда-то текла вода. Брутто забросил этот участок, решив, что на нём ничего не растёт. Он ошибался.

Гномы принесли лопаты — не тролльи, а свои, маленькие, выкованные из обломков карамельных машин. Вереск всю дорогу молился странным гномьим богам, которых почти забыл. Мох нёс горшок с Древом бережно, как младенца.

Феи взлетели над землёй, осыпая её светящейся пыльцой. Лия чертила защитный круг. Мятка пела заклинание — и в её голосе впервые не было злости, только усталая нежность.

— Ты готов? — спросила Лия у эльфа.

Рой посмотрел на козу. Ириска стояла рядом, готовая боднуть любого. Потом перевёл взгляд на гномов. Мох стоял прямо, сжимая лопату так, будто это было не орудие труда, а знамя. Вереск вытирал слёзы — но не прятал лицо.

— Готов, — сказал Рой. — Я хочу, чтобы вы знали. Если не получится — я всё равно буду помнить эту ночь. И всех вас.

Мятка фыркнула, но покраснела.

— Сентиментальный эльф. Давай уже сажай.

Рой взял у Моха горшок. Осторожно пересадил Древо всех начал в ямку. Присыпал землёй. Полил водой — не из лужи, а из-под священного вяза, где когда-то был родник. Воду эту феи берегли год, и теперь она ушла вся, до последней капли, в корни Древа.

— Теперь читай, — сказала Лия. — Главный стих. Не тот, что для нас. Тот, что из самого сердца.

Эльф встал на колени перед ростком. Закрыл глаза. И прочитал не то, что готовил дома.

Маленькое дерево,
ты не бойся.

Здесь, где сахар душит воду,
ты всё равно будешь расти.

Здесь, где тролль считает золото,
ты будешь цвести.

Здесь, где гномы плачут по ночам,
ты дашь им хлеб.

Ты дашь им всё, чего они стоят.
А они стоят — многого.

Просто никто не говорил им об этом раньше.
Расти. Я прошу — расти.

Росток дёрнулся. Засветился ярче солнца. И полез вверх. Быстро. Слишком быстро. Он рос на глазах — сантиметр за сантиметром, метр за метром. Из земли вылезали корни, толстые, как змеи. Ветви тянулись к небу, разрывая сладкую дымку. На ветках загорались листья — золотые, синие, прозрачные — и все они звенели, как колокольчики.

Гномы попадали на колени. Феи заплакали от восторга. А Рой остался стоять.
Древо всех начал достигло высоты в три роста эльфа. И остановилось. Замерло, переливаясь цветами, каких не бывает в природе.

А потом земля вокруг зашевелилась.

Из-под сахарного пепла пошёл пар. Трещины стали затягиваться мхом. В воздухе запахло не сладким — настоящим: дождём, листвой, свежестью.

Брутто Бабонтус вскочил в своей леденцовой постели в три часа ночи.

— Что происходит?! — заорал он, но ответа не получил.

Только коза на холме удовлетворённо блеянула: «Ме-е-е».
---
Глава девятая. Утро, которого не ждали

Карамельная лощина проснулась от птичьего крика. Птицы вернулись впервые за сто лет. Они сидели на ветках Древа всех начал и орали так громко, будто хотели разбудить весь мир.

Вереск открыл глаза первым. Он лежал на земле у ручья. Рядом сопел Мох, обняв лопату. Феи спали в воздухе — их крошечные тела покачивались на уровне второй ветки. Рой сидел, прислонившись к стволу, и держал на коленях голову Ириски.
— Оно выросло, — прошептал Вереск.

Древо всех начал возвышалось на десять метров. Его крона касалась настоящих белых облаков.

Вокруг Древа, в радиусе ста шагов, земля изменилась. Сахарный песок стал чернозёмом. Леденцовые кусты рассыпались в труху, а из-под них полезла трава. Настоящая, сочная, с капельками росы.

— Смотрите! — крикнула Мятка, взлетев выше всех.

Она указывала на поля Брутто. По краям квадратов уже пробивалась зелень. Древо всех начал тянулось корнями по всей Лощине. И всюду, куда доходил корень, земля оживала.

— Он разозлится, — сказал Мох мрачно.

— Мы знаем, — ответила Лия. Она уже не спала. Смотрела в сторону усадьбы спокойно и твёрдо. — Но теперь нас много.

Как будто в ответ с усадьбы донёсся рёв. Не один голос — десятки. Брутто созывал гномов из всех окрестных деревень.

— Сколько их будет? — спросил Вереск.

— Тридцать, — сказал Мох. — Может, сорок. Те, кто боятся больше, чем надеются.
Рой встал. Отряхнул колени.

— Значит, нам нужно, чтобы они надеялись сильнее, чем боялись. И чтобы видели: надежда — это не предательство. Это хлеб.

Он посмотрел на Моха. Гном кивнул.
---

Глава десятая. Первая битва — та, в которой никто не дрался

Брутто Бабонтус вышел из дома без фартука. Это был дурной знак. Без фартука он становился троллем-воином. Вместо леденца он держал в руке дубину — старую, вырубленную из карамельного дуба, с шипами из застывшего сиропа.

Рядом с ним семенили гномы. Если считать точно — тридцать два. Вереск пересчитал их, и у него задрожали колени. Многие шли опустив головы. Несколько человек несли лопаты как оружие. У одного, самого молодого, дрожали колени.

Брутто остановился в сотне шагов от Древа.

— Вы! — заорал он. — Вы ответите за это! Это моя земля! Мои поля! Мой сахар!

— Земля ничья, — крикнула Лия. — Она принадлежит тем, кто её любит.

— Я люблю её! — взревел тролль. — Я люблю её доходность!

Он рванул вперёд, но на полпути споткнулся о корень Древа. Тролль кубарем покатился в траву — впервые в жизни он упал в траву, а не в сахарную жижу. Гномы за его спиной замешкались. Никто не бросился вперёд. Они стояли и смотрели, как их хозяин барахтается в зелени, и никто не знал: смеяться ему или бояться.

— А-а-а! — заорал Брутто, вскакивая. — Аллергия! У меня на эту зелень аллергия!

— У тебя аллергия на всё живое, — сказал Рой громко. Он вышел из-за ствола Древа, встал так, чтобы его видели все гномы. — Но ты не поэтому злой. Посмотри на них. Они хотят травы. И хлеба. И чтобы их не били. Ты можешь им это дать? Нет. Ты умеешь только ломать. И считать.

Тролль замер. Дубина опустилась на полметра.

— Заткнись, стихоплёт.

— А если не заткнусь? — Рой сделал шаг вперёд. Потом второй. — Что ты сделаешь? Ударишь меня? Ударишь при всех? Чтобы они увидели, что их хозяин — просто тролль с дубиной, который боится даже козьего блеяния?

Брутто медленно поднял дубину. Но прежде чем он успел замахнуться, случилось то, чего никто не ждал.

Мох шагнул вперёд.

Маленький, корявый гном Мох шагнул из-за спины Роя и встал между ним и троллем. Он не закричал. Не замахнулся лопатой. Просто встал и сказал:

— Нет.

Тролль опешил.

— Ты… ты что?

— Я говорю — нет, — повторил Мох. Голос его дрожал, но стоял он твёрдо. — Я больше не вырву ни одного цветка. Я больше не буду топтать ростки. Я буду стоять здесь, и ты меня не сдвинешь. Потому что я хочу помнить вкус хлеба. А ты даёшь только сахар.

— Ах ты… — Брутто замахнулся, но не ударил. Потому что Вереск, всхлипывая, выскочил и встал рядом с братом.

— И я, — сказал Вереск. — И я тоже. Мы больше не хотим быть удобрением. Мы хотим быть гномами. И… и мы тоже хотим хлеба. Вкусного. С коркой.

Брутто обернулся к своим. Тридцать два гнома стояли, не двигаясь. Но в их глазах было что-то новое. Не страх. Не надежда ещё. Но что-то между.

— Вы что? — заорал тролль. — Я же ваш хозяин!

— Ты наш мучитель, — раздался голос из толпы. Молодой гном, тот самый, у которого дрожали колени, шагнул вперёд. Потом другой. Потом третий. — Мы видели траву. Мы слышали, как поют птицы. Мы помним, какими были наши руки до того, как ты заставил нас ломать цветы.

Один за другим гномы из соседних деревень переходили к Древу. Не бегом — медленно, оглядываясь, будто боялись, что Брутто ударит в спину. Но Брутто не ударил. Он стоял, сжимая дубину, и смотрел, как его армия тает.

Через минуту за спиной Брутто не осталось никого.

Тролль оглянулся. Впервые в жизни он был один.

— Вы пожалеете, — прошептал он. — Я вернусь. Я приведу других. И сожгу это… это…
Он не нашёл слова. Слишком много зелени. Слишком много жизни.

Он поднял дубину, занёс для удара — и опустил. Из-под земли вылез ещё один корень Древа и обвил его ногу.

Тролль дёрнулся. Корень сжался. Брутто заорал, упал и покатился по земле, царапая траву пальцами.

— Убирайся, — сказала Лия. — Пока мы добрые. И пока ты ещё можешь уйти сам.

Брутто вскочил. Отшвырнул дубину. Побежал. Не к усадьбе — к лесу, потому что его дом уже наполовину зарос мятой, и гномы разобрали леденцовые стены на лопаты. Он бежал, спотыкаясь о кочки, пока не скрылся за горизонтом.
Наступила тишина.

— Он вернётся, — сказал Мох.

— Вернётся, — согласилась Лия. — Но уже не хозяином.

Рой подошёл к гномам. Взял за руку молодого, того, который шагнул первым. Гном вздрогнул — видимо, никто никогда не брал его за руку просто так.

— Вы как хотите, — сказал эльф. — А я пеку хлеб. Всем. И леденцов не кладу. Только муку, воду и немного времени.

Тишина стала другой. Тёплой.
---

Глава одиннадцатая. Цветущая Лощина и сахарная бабочка

Месяц спустя карамельную лощину нельзя было узнать.

Поля сахарной свёклы превратились в луга с дикими цветами. Карамельные кусты исчезли, уступив место шиповнику и жасмину. Ручей теперь журчал по камням чистой водой, в которой гномы ловили рыбу.

Гномы теперь умели печь хлеб и смеяться. Вереск стал главным пекарем — и плакал теперь только от лука и от счастья. Мох построил ветряную мельницу. А молодой гном, тот, у которого дрожали колени, выучился сажать деревья.

Феи разбили сад: яблони, вишни, цветы всех оттенков. Лия научилась выращивать светящиеся розы. Мятка вывела огурцы, которые сами просились в банку.

А Рой построил новое крыльцо, широкое, с резными перилами. Теперь на нём помещались все: гномы, феи, соседские эльфы и даже несколько добрых троллей, которые сбежали от своих хозяев и пришли в Лощину за хлебом.

Но на краю Лощины, там, где начинался дикий лес, остались две статуи: Брутто Бабонтус — худощавый, с острым носом и вечно поджатыми губами, — и его Большая Белая Гусеница Сахарка. Короткая, толстая, белая как снег.

Месяц они стояли так. Два. Гномы обходили стороной. Даже коза Ириска не блеяла в их сторону — только смотрела долгим взглядом и почему-то вздыхала.

А потом это случилось.

Сахарка треснула первой. По её белой спине побежала тонкая паутина. Потом треснуло кольцо, потом ножка. И из трещин выпорхнули бабочки.

Тысячи. Десятки тысяч. Белые, золотые, синие, прозрачные — каких в Лощине никогда не видели. Они вылетали из Гусеницы, как из мешка с чудесами — сначала робко, по одной, потом всё быстрее, будто кто-то долго сдерживал дыхание и наконец выдохнул. Бабочки кружились, садились на Древо всех начал, на поля, на плечи гномов и фей. От их крыльев пахло мёдом и летом.

На землю упала первая белая чешуйка, потом вторая. Сахарка рассыпалась в белую пыль, и пыль эта была не сладкой — она пахла дождём. Ветер подхватил её и разнёс по всей Лощине. И там, где падали сахарные песчинки, наутро вырастали цветы.
 
Ирисы. Синие, жёлтые, белые — те самые, что когда-то цвели у ручья и давно считались исчезнувшими.

Статуя Брутто осталась стоять. Пустая. Ненужная. Даже гусеница оказалась лучше своего хозяина. Ни одна бабочка из него не вылетела — только сахарная пыль да тишина. Гномы смотрели и молчали. Даже Вереск не плакал.

— Даже гусеница оказалась лучше своего хозяина, — сказал Рой.

Он поднял ладонь, и на неё села бабочка — совсем прозрачная, похожая на лепесток ириса. Она пошевелила крыльями и растворилась в воздухе, оставив на коже сладкий след. Рой посмотрел на Древо всех начал. Оно цвело.

— Мы больше не в карамельной лощине, — тихо сказал эльф. — Мы в Ирисовой долине.
Вереск заплакал — в последний раз от счастья, не от горя.

— Красивое имя, — сказал он. — Я запомню.

Рой улыбнулся. Ириска ткнулась носом ему в ладонь. Коза ничего не сказала — она вообще редко говорила. Но посмотрела на бабочек, потом на эльфа, потом снова на бабочек. И легонько лизнула его руку — тёплую, пахнущую чернилами и свежей землёй.

Это значило: «Хорошо. Одобряю».

Эльф прикрыл глаза. Ветер нёс над долиной белые чешуйки, и они кружились, кружились, пока весь мир не стал похож на чей-то добрый, немножко грустный, но светлый сон.
---

Конец первой книги
---