Зап-ки сл-ля. Кн 3. Горьк хлеб сл-ля. Хабаровск -8

А по возвращении из отпуска меня ждал неприятный сюрприз. И готовил его мне член моей же следственной группы капитан Бусев. Недалёкий и малограмотный паренёк из Приморья. Непонятно, как он окончил местный университет (юрфак), и, опять же, непонятно как, был призван в военную юстиции. Видно, кадров не хватало (сюда не хотели ехать, а он был местный и никуда отсюда не собирался уезжать), вот и «хватали» их без разбора «на стороне». Он служил в какой-то из приморских прокуратур, и мне его дали как тО, с чем легче других можно было расстаться. Тот же Косыгин, только намного безграмотнее и менее обаятелен. Но более «приземлён», знал, к кому и как надо подходить.
Ну, например, такая мелочь. При знакомстве он заявил, что его отец держит в лесу пасеку и качает прекрасный мёд. Он мог бы, дескать, привести мёда сюда. Я сказал, что готов купить настоящий мёд. Причём, большое количество. Он и привёз мне… маленькую баночку (граммов 300-400), от денег категорически отказался. При таком «раскладе» просить больше язык не поворачивался. Не брать тоже нельзя. А потом я узнал, что привёз-то он мёда много, но всё роздал (так же без оплаты) своему зональному прокурору, старпому по следствию, начследу и др. (всех не знаю). Он таким образом «заводил связи» в ВПО на будущее.
В работе никак себя не проявил, и я пытался ставить вопрос о его замене, но, то ли, действительно, некем было заменить, то ли мёд подействовал, но мне предложили «работать с тем, кого дали».
Следователем в группе во время моего нахождения в отпуске он был один, все остальные – дознаватели из войск. Он ими «командовал», вот и понудил их «пошутить над Завгородним по возвращении того из отпуска». Пошутить зло. Собственно, в его, Бусева, стиле и способностях.
Во время моего отсутствия он не столько работал, сколько шатался по кабинетам и собирал разные слухи, наводил справки и т.п. Мёд ему помог в установлении этих контактов. С ним общались и рассказывали ему то, что Бусева и не касалось. От Чешулько (гособвинитель на процессе по делу Афонского и др.) он узнал, что дело «идёт в суде» очень трудно, возможны оправдания, и тогда «Завгороднему придётся отвечать». Этого было достаточно, чтобы Бусев потерял ко мне всякое уважение. Наоборот, его прельщала возможность поставить в неловкое положение человека, который стоит «этажом» выше его в служебной иерархии.
Короче, что этот подонок придумал? Он заставил одного из дознавателей написать рапорт на имя прокурора округа о том, что «в процессе работы по делу ему стало известно, что Завгородний получил взятку от одного из фигурантов дела, а вот выполнение работы по делу в пользу этого лица он требовал от дознавателей», в частности от автора рапорта.
Безграмотный негодяй как-то не подумал, что рапорт пишется «по команде» (подчинённости) и «гусь свинье не товарищ» (то есть, прокурор округа не та инстанция, кому он может писать рапорта). Это могло быть только сообщение о ставшем известном преступлении, а это уже, понятное дело, никакая не шутка.
- Мы посмотрим, как Завгородний «задёргается», начнёт убеждать, что это неправда. А мы ему потом и скажем, что пошутили. – Так убеждал дознавателей Бусев.
Один из них, не решившись возражать Бусеву, посчитал нужным предупредить меня об этом, и сделал это ещё до выхода меня на службу из отпуска. Спасибо ему, поберёг мои нервы. Хотя всё равно я очень тяжело перенёс ситуацию.
Не помню уже фамилию дознавателя. Не помню, где мы встретились. Он просил, не выдавать его, чтобы Бусев ему потом не мстил за неудавшуюся шутку.
- Анатолий Иванович! Бусев завернул ему (автору рапорта) руку за спину и выкручивал её до тех пор, пока тот не согласился. Все знают, что это неправда, понарошку. Вы просто не нервничайте сильно. Но, в то же время, не говорите, что Вы уже знали об инсценировке. Бусев предупредил, что «с предателем расправится».
Выдать честного человека я не мог. Но и оставить без последствий такое неуважение к себе подчинённого (да просто кого бы то ни было) не мог. Я решил при подаче мне Бусевым «по секрету» рапорта дознавателя поступить с этим рапортом по закону: зарегистрировать его официально и вместе со своим рапортом-объяснением представить прокурору округа. Вот тогда «шуткой» всё не обойдётся. И будет, если не уголовное дело о клевете, то серьёзные оргмероприятия, и я, наконец, от этой «бесполезной вещи избавлюсь».
Что остановило негодяя, до сих пор не знаю. Он внимательно смотрел на меня, когда я прибыл на службу и проверял его работу. Сказать, что передумал, не могу, мозгов там как раз нет. Испугался, наверняка. Мой решительный вид остановил его. Рапорта с наветом на меня я так и не увидел, а выдавать своего благодетеля и интересоваться судьбой того «рапорта», я не стал.
А ситуация с моим делом (Афонский и др.) в суде, действительно кардинально изменилась. Оно было явно «не по зубам» Козлову. Уж больно было огромным. Козлов уже дважды лежал в госпитале. А тут вдруг трёхкомнатную квартиру предложили в центре города. Да и на перестроечной волне стало модно оправдывать!

«Перестройка» явно буксовала. С одной стороны, некому было подхватить первые ростки свободы предпринимательства. Ведь уничтожили два-три поколения назад всё с корнем! Никакой инициативы неоткуда было ждать. С другой стороны, на сторонников радикальных мер «цикали». Эти меры (как отмена главенствующей роли КПСС) считались слишком радикальными.
С того времени у меня сохранились две сатирические (?) миниатюры А. Хайта. Как говорится, «не в бровь, а в глаз».
Старый шут.
После шумного пира король вызвал к себе шута. Старый шут вприпрыжку вбежал в зал, весело звеня бубенчиками, и остановился, натолкнувшись на тяжёлый взгляд короля.
- Значит, так, - мрачно сказал король. – Послушал я на сегодняшнем пиру твои шуточки. Это же кошмар!
- Что, перехватил? – С тревогой спросил шут. - Лишнего позволил?
- Куда там! Наоборот. Всё плоско, старо. Темы какие-то мелкие. Из пушки по воробьям.
- А по кому надо?
- Это тебе лучше знать. Ты же у нас шут. Вот мы и ждём от тебя острых тем, интересных мыслей, неожиданных решений.
Шут наморщил лоб:
- Не пойму я, ваше величество. Если чем недовольны, так прямо и скажите.
- Вот, ей-богу, какой! Я тебе прямо и говорю: острей надо, масштабней. Сам видишь – времена изменились. Да и рыцари сейчас не те, что раньше, выросли, понимаешь?
- Нет, Ваше величество. Вы бы поконкретней, Ваше величество.
- Да что ты заладил: Ваше величество, Ваше величество! Я и без тебя знаю, что я величество. А вот ты кто? На сегодняшний день самый обыкновенный, плоский пошляк. Теперь понял?
- Ваше величество, - шут умоляюще сложил руки на груди. – Вы лучше прикажите, тогда я сразу пойму.
Ладно, слушай мой приказ! – Король встал. – С сегодняшнего дня мы велим тебе говорить всё, что думаешь. Издевайся, высмеивай, бичуй. Выставляй на общественное осмеяние наши недостатки.
- А можно?
- Да не можно – нужно!
- Правда? – Поразился шут. - Вот прямо так, невзирая на лица?
- Именно не взирая. Я тебе уже целый час об этом толкую. Давай, валяй. А мы послушаем.
Старый шут расправил плечи, отхлебнул для храбрости из огромного кубка и начал:
- Значит так. Один рыцарь…уехал в крестовый поход. А в это время… к его жене…
- Любовник, что ли, пришёл?
- Да, - упавшим голосом сказал шут. – А что?
- А то! Мы это уже тысячу раз слышали. Что-нибудь новое придумай, на злобу дня.
- На злобу? – Шут наморщил лоб. – Ладно, тогда слушайте. Один вельможа ел апельсин…
- Вельможа? – переспросил король. – Это уже лучше. Ну и что?
- Апельсин-то он съел, а корки бросил прямо на пол. Тут как раз проходила придворная дама…
- Так, придворная, хорошо. И что?
- А то, что эта дама поскользнулась на апельсиновой корке, - давясь от смеха, продолжал шут, - Да ка-ак грохнется!
В зале повисла тяжёлая пауза.
Это что, всё?
- Нет, нет, не всё, - заторопился шут. – Когда эта дамам грохнулась, она ногой задела стол, и все изысканные кушанья посыпались на пол. Предтавляете?... По всему залу разлетелись.
Шут открыл рот, собираясь захохотать, но под мрачным взглядом короля весь как-то съёжился и стал меньше ростом.
- Ну вот что, - сказал король, - мы огорчены. Более того, мы в гневе. Ты не оправдываешь высокого звания королевского шута. Пошёл вон! И пока не приготовишь настоящей сатиры, не показывайся мне на глаза!
Старый шут, опустив голову на грудь, медленно побрёл к двери.
- Эх, Ваше величество. - Пробормотал он себе под нос. – Вам бы раньше этот разговор затеять, лет двадцать назад. Когда я ещё умел правду говорить. А теперь чего уж… Теперь поздно уж.
И он тихо закрыл за собой дверь. Действительно, было поздно. Шёл 1489-й год.

Первый визирь
Солнце клонилось к закату. На высоком минарете заунывным голосом кричал муэдзин, и звуки его молитвы долетали до белоснежного, утопающего в зелени дворца.
Великий султан разгладил свою бороду, поблескивающую сединой, и милостиво кивнул первому визирю. Тот положил руку на сердце и начал свою речь:
- Мудрейший, мне кажется, я нашёл способ, как поправить наш бюджет. Ты только сразу не возражай, ты дослушай. Мне кажется, - визирь набрал в грудь воздуха, - мне кажется, нам надо распустить твой гарем.
Султан приподнялся на подушках:
- Чего?!
- Погоди, великий, не гневайся. Ты же сам знаешь: казна пуста, народ накануне голодных бунтов. А во сколько нам обходится твой гарем? Вот смотри, я подсчитал…
Визирь осторожно придвинул к султану лист бумаги:
- Каждый день фрукты, щербет, халва. Наряды, украшения. Заморские благовония… Я уж не горю про обслуживающий персонал. Да на эти деньги мы можем целый месяц кормить твоих подданных.
Султан недоверчиво посмотрел на бумагу, потом на своего визиря:
- Целый месяц?
- Да, великий! Месяц и ещё два дня.
Султан пухлой рукой почесал затылок.
- Не знаю… Как-то это всё очень неожиданно. Боюсь, народ может нас неправильно понять. Не сочтут ли они это свидетельством нашей слабости?
- Что ты, могущественный! Народ знает, что ты мужчина в самом расцвете сил. Но, мудрейший, положа руку на сердце, так ли тебе нужен этот гарем? Вот погляди… - Визирь достал вторую бумагу и положил её перед султаном. - Там сейчас по списку 120 наложниц. Ты, конечно, ещё бодр и свеж, но как часто ты посещаешь своих жён? Один раз в месяц. Не спорь, я узнавал… Другими словами, это получается 12 раз в год. Значит, каждая любимая жена видит тебя один раз в 10 лет.
- Это что, мало? – обиженно спросил султан.
- Нет-нет, солнцеподобный! Твой визит, даже такой редкий, всё равно подарок аллаха. Но, может быть, 120 – это чуть-чуть много, давай оставим пяток. Ну, десять, в крайнем случае…
- Пяток… А что скажут за границей?
- Да, божественный, какая нам разница, что они там скажут! Что мы всё на них оглядываемся. В конце концов, мы сами великая империя.
- Вот именно, что великая! А какая же это империя без гарема?
- Ну почему без? Пусть гарем будет. Только маленький. Так сказать, по возможностям.
Султан задумчиво откусил кусок спелого персика и положил его обратно на вазу.
- М-да, честно говоря, не этого я от тебя ждал. Всё-таки молодое поколение, с университетским дипломом. Я думал, ты какой-нибудь новый налог изобретёшь или войну с кем-нибудь.
- Какая война, мудрейший? Народ крайне истощён.
- Народ! Народ! – разозлился султан. – Народ – это я, понимаешь? И мне нужно быстро и ничего не меняя добиться экономического могущества. А ты лезешь с какими-то пустячками… Ладно, оставь свои бумаги, я посмотрю.
Первый визирь, низко поклонившись, и, сложив руки на груди, пятясь задом, выкатился из комнаты. Султан посмотрел тяжёлым взглядом на закрывшуюся дверь.
- Молокосос! Ишь чего придумал: гарем закрыть! Да им только дай потачку! Сегодня гарем распущу, а завтра меня самого из дворца попросят. Нет уж! Гарем – это основа. А святые вещи мы никому трогать не позволим. Никому!
И, взяв со стола бумаги, султан разорвал их на мелкие клочки.
На следующий день в гареме появился новый евнух. Как шептались во дворце, этот евнух своей внешностью удивительно напоминал первого визиря султана.

Уровень жизни населения падал. По стране ходили анекдоты и о перестройке. И о самом Горбачёве М.С. Типа такого:
Горбачёв приезжает в колхоз и по-отечески разговаривает с колхозниками.
- Ну, как живёте, товарищи? – шутит Михаил Сергеевич.
- Хорошо живём! – шутят в ответ колхозники.

КГБ уже не боялись.
В государстве упала всяческая дисциплина. Упала, дальше некуда.
26 апреля 1986 года, на 4-м блоке Чернобыльской атомной электростанции в небольшой городке-спутнике под названием Припять произошла самая грандиозная техногенная катастрофа. Немыслимое количество смертельно-опасных радиоактивных веществ оказалось в воздухе. В некоторых местах уровень радиационного загрязнения в тысячи раз превысил стандартный фон радиации

31 августа 1986 года в 23 часа 20 минут в 15 км от Новороссийска потерпел крушение и затонул в 4 км от берега советский пассажирский пароход «Адмирал Нахимов». Погибли 423 из 1234 человек. Пароход в течение 29 лет совершал круизные рейсы по Крымско-Кавказской линии. При этом Конструкция корабля не отвечала требованиям Международной конвенции по охране человеческой жизни на море. Пароход затонул за 7-8 минут.
Об этих двух катастрофах знают, пожалуй, все. Но были и другие (и до, и после этого) и они всячески замалчивались властями. То есть страна «впадала» в катастрофу постепенно. Перестройка с её эйфорией свободы лишь ускорила падение страны в пропасть.

5 июня 1983 года около 22 часов недалеко от Ульяновска четырёхпалубный круизный пассажирский теплоход "Александр Суворов" на полном ходу врезался в несудоходный пролёт Ульяновского моста через Волгу. Верхнюю палубу срезало, как ножом.
За несколько минут до столкновения на мост со скоростью 70 км/ч заехал товарный поезд из 53 вагонов. От удара железнодорожное полотно сместилось на 40 сантиметров, и 11 вагонов сошли с рельсов. Груз поезда — зерно, уголь и бревна — посыпался на изувеченных пассажиров. Одна из цистерн с 93-м бензином сорвалась с рельсов, но чудом застряла в перекрытиях моста. Если, хотя бы одно ведро горючего, пролилось на теплоход, то он превратился бы в факел и выгорел за 15-20 минут. Не спасся бы никто.
В результате катастрофы погибло 176 человек. Большое число жертв объясняется тем, что в момент столкновения большая часть пассажиров находилась в кинозале и на танцплощадке на верхней палубе, полностью уничтоженной столкновением с фермой моста.
В момент катастрофы капитан судна спал. Дежурный помощник читал книгу. Рулевой о чём-то мечтал. Вот судно и попало не в тот пролёт моста.
То, что теплоход идёт не в свой пролёт, заметил охранник на мосту. Он попытался привлечь внимание вахтенных звуками выстрелов, но это оказалось бесполезным.
Весь город содрогнулся от ужаса. На предприятиях Ульяновска были мобилизованы рабочие, собрались отряды студентов. Работали в больницах, на транспорте. Катастрофически не хватало гробов, и люди, никогда прежде не предполагавшие, что когда-нибудь придется гробы сколачивать, брались за работу. Хирурги работали как в полевом госпитале. Непрерывно резали и штопали людей. Невероятная сложность в работе заключалась в том, что были только рваные раны. Безумно сложно было их промывать, обрабатывать. Мелкая угольная крошка и в особенности зерна, которыми присыпало раны, окрашенные кровью, делались невидимыми. “Гораздо легче было бы, если бы была просто грязь...

4 июня 1989 года в 01:15 по местному времени (3 июня в 23:15 по московскому времени) в Иглинском районе Башкирской АССР в 11 км от города Аша (Челябинская область) на перегоне Аша - Улу-Теляк произошла крупнейшая в истории России и СССР железнодорожная катастрофа. 
За несколько недель до происшествия на трубе продуктопровода образовалась узкая щель длиной 1,7 м. Действительно, запах газа чувствовали и жители близлежащей деревеньки, и машинисты… Как показала проверка, скопление газа шло там в течение 20—25 дней. И всё это время там шли поезда! Что касается продуктопровода, выяснилось, что там не велось никакого контроля, несмотря на то, что соответствующие службы обязаны регулярно следить за состоянием трубы. После этой катастрофы появилась инструкция для всех машинистов: почувствовав запах газа - тут же предупреждать и прекращать движение поездов до выяснения обстоятельств. Нужен был такой страшный урок…
Из-за протечки трубопровода и особых погодных условий газ скопился в низине, по которой в 900 м от трубопровода проходила Транссибирская магистраль. Примерно за три часа до катастрофы приборы показали падение давления в трубопроводе. Однако вместо того чтобы искать утечку, дежурный персонал лишь увеличил подачу газа для восстановления давления. В результате этих действий через почти двухметровую трещину в трубе под давлением вытекло значительное количество пропана, бутана и других легковоспламенимых углеводородов, которые скопились в низине в виде «газового озера». Возгорание газовой смеси могло произойти от случайной искры или сигареты, выброшенной из окна проходящего поезда.
Машинисты проходящих поездов предупреждали поездного диспетчера участка, что на перегоне сильная загазованность, но этому не придали значения.
Надо же такому случиться - поезд, который шёл из Новосибирска, на 7 минут опаздывал. Пройди он вовремя или встреться они в другом месте - ничего бы не случилось. Рок есть рок. И безалаберность наша, конечно…
В момент встречного прохождения двух пассажирских поездов № 211 «Новосибирск  - Адлер» и № 212 «Адлер - Новосибирск» от торможения одного из составов прошла искра, произошёл мощный взрыв облака лёгких углеводородов, образовавшегося в результате аварии на проходящем рядом трубопроводе, и вспыхнул гигантский пожар. Столб пламени был виден более чем за 100 км. Возникший при взрыве пожар охватил территорию около 250 га. Длина фронта пламени составила 1500—2000 м. Кратковременный подъём температуры в районе взрыва достигал более 1000 °C.
Взрыв большого объёма газа, распределённого в пространстве, имел характер объёмного взрыва.
Сила взрыва была такова, что ударной волной
выбило стекла в городе Аша, расположенном более чем в 10 км от места
происшествия. Мощность взрыва была оценена в 250—300 тонн тринитротолуола. По другим оценкам могла доходить до 12 килотонн ТНТ, что сравнимо с мощностью ядерного взрыва в Хиросиме (16 килотонн).
Разрушено 350 м железнодорожных путей, 17 км воздушных линий связи. Ударной волной с путей было сброшено 11 вагонов, из них 7 полностью сгорели. Оставшиеся 27 вагонов обгорели снаружи и выгорели внутри.
На откосе земляного полотна образовалась открытая продольная трещина шириной от 4 до 40 см, длиной 300 м, повлёкшая сползание откосной части насыпи до 70 см. Были разрушены и выведены из строя: рельсо-шпальная решётка - на протяжении 250 м; контактная сеть - на протяжении 3000 м; продольная линия электроснабжения – на протяжении 1500 м; сигнальной линии автоблокировки - 1700 м; 30 опор контактной сети.
Место катастрофы расположено в труднодоступном малонаселённом районе. Оказание помощи было весьма затруднено этим обстоятельством.
На месте было обнаружено 258 трупов, 806 человек получили ожоги и травмы различной степени тяжести, из них 317 умерло в больницах.
Всего погибло 575 человек, 181 из них — дети.
Травмировано и стало инвалидами 623 человека.

Что такое моё дело по сравнению с этими катастрофами?! Целая страна шла к своей катастрофе. До неё оставалось всего ничего. Так что Козлов, кромсая дело, не боялся, что с него кто-то за это спросит. Гуринович самоустранился, Субочев был далеко. А больше это дело никому и не было нужно. Лишь бы поскорее дело как-то рассмотрели и забыли о нём.
В августе-сентябре 1987 года в Хабаровске проходило два крупных совещания работников военной юстиции (ВП ДВО и Дальневосточной зоны – ДВО, ЗабВО, ТОФ). На обоих были представители Главной военной прокуратуры, но и они не озаботились рассмотрением дела Афонского и др. в трибунале, хотя дело было «не рядовое». Повторяю, никому до него не было дела.
 
Это фото со сборов военных прокуроров ДВО.
Первый ряд: второй слева – И.Я. Меренков (начслед), четвёртый (Носов – первый зам ВПО), шестой – Гуринович (ВПО), восьмой – Вольвич (ВП Хабаровского гарнизона, девятый – Григоренко (кадровик, потом прокурор армии на Сахалине), двенадцатый – Давлетшин Рифгат (наш, из СКВО).
Второй ряд: первый слева - Яковлев Ю.П. (будущий заместитель Главного военного прокурора по следствию).
Третий справа во втором ряду – Георгий Бусев (тоже умел себя «преподать»).
Анатолий Султанович Дзадзиев (шестой справа во втором ряду)
Третий ряд: возвышается над всеми Андрей Леонидович Сагура (он в центре). Я – четвёртый справа.
 
А это фото со сборов военных прокуроров Дальневосточной зоны (ВП ДВО, ВП ЗабВО, ВП ТОФ)
Я – далеко в последнем ряду (лишь голова торчит, и то не полностью): справа от двери – окно, так вот на фоне этого окна.
Толя Дзадзиев – седьмой справа во втором ряду, хорошо виден.

Толя – очень хороший человек. Правильный, толковый. К нам он пришёл из адвокатуры в возрасте около тридцати лет. Много трудился.
Говорил: «Я – карьерист. Я поздно пришёл в армию, и мне надо форсировать продвижение по службе». Ему всё удалось. Завершил он службу в ГВП, и «был на виду». Мне он помог получить от ГВП квартиру (оформить её должным образом, квартиру «пробивал» я сам).
Рассказывают, что в его бытность в военной прокуратуре Уссурийского гарнизона с ним произошёл такой казус. Руководство прокуратуры округа всячески добивалась того, чтобы офицеры как можно больше работали. Суббота в их понятии был обычным рабочим днём. Субочев И.Ф. имел обыкновение по субботам звонить в тот или иной гарнизон и узнавать, кто работает, а кто решил отдыхать. Во всех прокуратурах это знали. На этом и построил свой розыгрыш военный прокурор Шкотовского гарнизона подполковник юстиции Ларкин. Их там, этих прокуратур в Приморье было «понатыкано»! Зная, что Дзадзиев всегда по субботам работает в надежде, что Субочев это заметит и отметит, Ларкин по военной связи (а другой там, по-моему, и не было) через систему коммутаторов позвонил Дзадзиеву и, подражая голосу Субочева В.Ф., потребовал:
- Дзадзиев, это полковник Субочев. Доложите, чем Вы занимаетесь.
Копировать голоса он был мастер, да и сам Дзадзиев «был обманываться рад»:
- Я, товарищ полковник, делаю сейчас (то-то и то-то). А потом буду делать (то-то и то-то).
Стал подробно излагать свои планы. Ларкину наскучило его слушать, и он разговор закончил фразой: «Мудак Вы, Дзадзиев», и положил трубку.
Дзадзиев понял, что его разыграли. Проследил через систему коммутаторов, откуда был звонок и установил, что говорил с ним Ларкин. Объясняться с ним не решился. Но тут (надо же, бывают такие совпадения) ему позвонил настоящий Субочев И.Ф.:
- Товарищ Дзадзиев! Это прокурор округа полковник Субочев И.Ф.
Считая, что его опять разыгрывают, Дзадзиев, не дав Субочеву закончить фразу, выдал:
- А пошли бы Вы, товарищ полковник, на… (прямым текстом)!
- Товарищ Дзадзиев! Я прокурор округа! Что Вы себе позволяете! – рявкнул Субочев. Толя понял, что этот Субочев – «подлинный», стал просить у него прощения и пояснять, что его только что таким же образом разыграли.
Проверять «подлинность» этой истории я у Толи не решился, хотя отношения у нас с ним в ГВП были прекрасные. Неловко как-то было.
Со стороны Субочева И.Ф. каких-либо негативных моментов в отношении Дзадзиева не проявлялось. Если даже такое и было, то он был выше этого.
А вот подполковник Ларкин вскоре повесился у себя в гарнизоне где-то в лесополосе. Работы было много, вот психика и не выдержала. Ему стало казаться, что кто-то за ним следит. Но вот не забил никто по этому поводу тревогу. Так, гляди, человека бы и уберегли. Но там до конкретного маленького человека никому не было дела.


Но возвращаюсь к делу Афонского. Почувствовав, что «можно», подсудимые на суде стали во всех своих бедах обвинять следователя. То есть меня. Даже Родичев С.Ф. не удержался и что-то плохое сказал. Что, не знаю. Он потом это отрицал.

…Я о Вас плохого не мог сказать ничего, да и не скажу никогда. Т.к., по-моему, плохого у нас с Вами и не было…  Искренне рад, что не ошибся в Вас
…Много было сказано о следственных органах, а конкретно о Косыгине. Кстати, ни слова лжи о нём я не сказал. Сказал, что он действовал от имени Завгороднего, оказалось наоборот (Помните случай с закрытием, вернее предъявлением мне окончательного обвинения, когда Косыгин прогулял конец декабря и Новый год и пол-января, а затем от Вашего имени попросил меня расписаться декабрём, а затем пожаловался на меня Субочеву, что я затягиваю время. А потом говорил мне: Сергей Фёдорович! Будем джентльменами. Не говорите Завгороднему». А я взял, да и рассказал. Вот и выложил в суде. Вот и Косыгин – джентльмен удачи. Я смог ему и электробритву вспомнить, которую он мне так и не вернул, а также мои баночки с икрой, которые он продал Вам по спекулятивным ценам, пользуясь тем, что у Вас болел сын. А он как раз прогулял в Уссурийске. Да не стал это делать. Бог с ним. Он своё где-нибудь всё равно найдёт…
(из писем Родичева С.Ф. в 1988 году)

Но, как бы там ни было, а и показания против Косыгина С.В. оборачивались против меня. Я был руководителем следственной бригады, я не обеспечил порядок.
Сергей Фёдорович должен был это понимать.

Вот выдержка из письма нашего общего знакомого Жени Филатова (он на тот момент служил в Афганистане, и видимо, я поделился с ним своей обидой):

Женя Филатов из Афганистана 17.11.1987 г.:
Здравствуйте Анатолий Иванович! Искренне рад был получить от Вас письмо. Вы с первой встречи вызвали у нас с Женей Костяевым впечатление как об очень порядочном и стойком человеке. Причем в наше время – второе всё реже встречается. Поэтому от всего сердца желаю Вам найти в себе второе дыхание и, несмотря ни на какие трудности, выстоять эти два месяца. Непонятно поведение Родичева. Практически Вы вернули его к жизни (помните наш разговор), а сейчас он занимает такую позицию. Крепитесь Анатолий Иванович. В конечном итоге всё в жизни определяется людьми, у которых есть за душой какие-то человеческие принципы, а то, действительно, можно спустить на тормозах любое преступление. Понимаю, как Вам нелегко…

Подполковник Костяев Евгений Алексеевич был офицером того же отдела дорожной бригады. Он тоже занимался деятельностью Родичева С.Ф., когда тот служил в бригаде.


 

 

 
В сентябре 1987 года у меня забрали из производства дело подполковника Пославского, его заместителя по материально-техническому обеспечению подполковника Зуева и др. Причина была очевидной. В суде по делу Афонского и др. ситуация стала развиваться неблагоприятно для прокуратуры. Стало понятно, что кого-то оправдают. Руководство не могло решиться поручать мне какое-то новое дело (ведь предстояло меня как-то наказать, и они ещё не могли решить, как именно). Вот руководство прокуратуры и «готовилось» к моему наказанию. Большого дела на руках у меня быть не должно было. Гнилая, конечно, и крайне непорядочная линия поведения. Но Гуринович такими вопросами (морально-аморально) не «заморачивался». Он всячески «открещивался» от «проблемного» дела. И вообще о «делах» не думал. Он приехал домой! Рыбалка, охота, встречи с друзьями, близкими, знакомыми.
Умный человек большое дело (тем более с длительным сроком расследования) без крайней необходимости другому следователю не передаёт. Глупым Гуриновича не назову. Он просто не хотел «промахнуться».

Собственно, через месяц после того, как у меня забрали дело Пославского и Зуева, оно было прекращено по амнистии. Тогда они были часты. Власть боролась с «тёмным наследием прошлого» и доказывало свой «демократизм». Так что вреда от смены руководителя следственной бригады по делу не наступило. А не будь этой амнистии, судебная перспектива у дела была бы проблематичной. Оно потребовало бы от следователя-бригадира такой же настойчивости, усердия и самоотвержения, как дело Афонского от меня.

Меня попытались гонять в «батраках», то есть заставляли работать в группе у следователей ниже меня по рангу и опыту. И тем было неловко мной командовать, и я не привык работать под чьим-то началом.

Наконец, применение мне нашли. Меня «сунули» в расследование дела некоего Судника о хищениях в строительстве (целый букет «хозяйственных» статей – хищение, злоупотребление, халатность и что-то ещё). Были данные о том, что хищения совершались совместно с должностными лицами системы ГлавДальСпецСтроя.
Это было государство в государстве. В это «Министерство» закачивалось немеряно денег. Политика была такая: здесь на Дальнем Востоке должно производиться всё, необходимое для обороны, от патрона до ракеты, не полагаясь на поставки по Транссибу и БАМу. Строились большие предприятия. Главдальспецстрой и был создан для строительства соответствующих заводов и инфраструктуры в тайге, необжитых местах. Этим активно пользовались недобросовестные лица. На государственные деньги производился ремонт квартир, как самих должностных лиц, так и их родственников и любовниц. Воровали чуть ли не открыто. Система-то была закрыта от посторонних взглядов.

Шёл я в новое дело, конечно, не «бригадиром». Нет. Даже не членом следственной группы. Мне выделили свой, небольшой, и как Гуриновичу вначале показалось, не особо важный участок работы – акт ревизии «ГлавДальСпецСтроя». Я должен был его «отработать» и принять решение.
Ознакомившись с актом, я поразился масштабам хищений, злоупотреблений, разбазаривания государственных денежных средств.
С учётом бушевавшей перестройки с её вседозволенностью, да и по ряду других причин, я понимал, что никто из расхитителей привлечён к ответственности не будет. И я был прав в своих расчётах. На самого Судника дело будет прекращено через месяц по ст. 6 УПК РСФСР «вследствие изменения обстановки».
Своей целью я поставил как можно больше вернуть государству утраченных средств – заставить руководство ГлавДальСпецСтроя возместить неправедные расходы. Мне удалось добиться возвращения расхитителями государству более 30 тысяч рублей. Но какой ценой?! Какую волну ненависти к себе я поднял! Ненависти не только со стороны расхитителей, но и со стороны руководства прокуратуры!
Я вызывал то или иное лицо, предъявлял акт ревизии, и предлагал возместить причинённый государству ущерб, заявляя, что в противном случае я возбужу уголовное дело. Конечно, я блефовал. Никто бы мне не позволил это делать. Но право такое у меня было, и репутация непреклонного борца с преступностью за мной уже закрепилась. Те, кому полагалось, знали, что от меня можно ожидать всего. И поэтому платили негодяи! Очень большие деньги платили. Видно наворовали больше, чем в акте ревизии было указано. И как же они меня за это ненавидели! Один из них открыто мне заявил:
- Как бы я тебя, гадёныш, придавил! Но ты знаешь, почему я не могу этого сделать сейчас, и пользуешься этим!
- Да! Я уверен, что деваться Вам некуда! Но … как говорил Папанов в известном Вам фильме («Берегись автомобиля»): «Тебя посодют, а ты не воруй!». Я же требую вернуть лишь неправедно нажитое.
«Продержался» я на этой проверке не более месяца. А потом руководство посчитало за лучшее сбагрить меня на учёбу в Ленинград по поступившей разнарядке института усовершенствования следственных работников. А может, и сами запросили такую разнарядку.
Меня озадачило, когда для доклада о моей работе в ГлавДальспецСтрое» меня вызвал прокурор округа генерал-майор юстиции Гуринович. Он вообще-то мной до этого не интересовался. Все старался как-то «отстраниться», «абстрагироваться» от меня в связи с рассматриваемым в суде делом Афонского. И вдруг такое внимание!
Я доложил ему о сути выводов ревизоров, о предпринимаемых мною мерах по возмещению причинённого государству ущерба.
- Всё это хорошо (о моей работе). – Подытожил Гуринович. - Но вот я тебя попрошу: ты не трогай (такого-то), он мой товарищ и хороший человек. Других - прессуй, а этого не надо. Хорошо?
Я ужаснулся. У прокурора округа товарищ среди крупных расхитителей, и он его берётся покрывать! Я, молча, покинул его кабинет, про себя решив, что выдавлю всё из негодяя.
Но на этом причины для удивления у меня не иссякли. Тут же меня вызвал к себе первый заместитель прокурора округа. По тому же вопросу. И попросил «не трогать» другого расхитителя. С тем же пояснением: он, дескать, мой друг.
А потом был и заместитель прокурора округа - начальник следственного отдела. У того тоже был свой «друг», которого «не надо трогать».
Помню, тогда пришла мысль: как плохо, что у нас не монархия. Царь объявил бы мне благодарность за то, что я предпринимаю меры по возвращению ему похищенного. У моих руководителей не было чувства, что расхищается «наше, общее, своё». И меня некому было защитить за добросовестное исполнение мной своих служебных обязанностей.
Я упёрся. Вызвал ещё раз «друзей» своих руководителей. Объяснил им доходчиво и убедительно, что оказывать давление на меня бесполезно, незаконные распоряжения моего руководства я выполнять не намерен. В случае чего подниму шум. Но им это ни к чему. Тогда уж точно дело в отношении них будет возбуждено. Они меня поняли; и причинённый ими ущерб возместили. Мои ходатаи-руководители тоже поняли, что добром со мной договориться не удастся. Акт ревизии у меня забрали, и проверку по нему свернули.
Гуринович удивился, когда в 1996 или в 1997 году увидел меня в ГВП. Он (уже бывший прокурор округа) пристроился адвокатом и защищал (тоже бывшего) своего заместителя по следствию (уже генерала, ибо он успел побывать прокурором Дальневосточного пограничного округа) Меренкова И.Я. Тот «отмазал от ответственности» (отменил розыск и прекратил дело) какого-то дезертира, за что ему благодарные родители виновного построили дачу на берегу Амура. А этот «дезертир», которого перестали разыскивать, совершил убийство. Со службы Меренкова «попёрли», в отношении него возбудили уголовное дело, и как бы даже не арестовали (или чуть было не арестовали, не интересовался). Взялся его защищать Гуринович. Он и приехал в Москву, в ГВП, «утрясать ситуацию».
По его мнению, я не должен был так далеко продвинуться по службе.

Работа в «ГлавДальСпецСтрое» запомнилась мне ещё и встречей с очень интересным человеком. Приступая к работе по любому делу, я создавал для себя свидетельскую базу, то есть старался установить контакты, а по возможности и доверительные отношения, с как можно большим числом людей. Понятно, ради чего. Я подпитывался от них информацией, отслеживал, как расследование воспринимается «в массах» (это было что-то вроде «обратной связи»).
И в «ГлавДальСпецСтрое», получив доступ в его огромное здание, я «циркулировал» по всем его этажам, ища малейший повод, чтобы пообщаться с тем или иным человеком. Так я попал в кабинет начальника одного из отделов (не помню, какого, как и фамилии человека).
Поглядев на меня (а я был в форме, да и все в Главке знали о моей работе), он задал вопрос, который поставил меня в тупик:
- Ты что там делаешь? – А поскольку я молчал, не поняв вопроса, добавил: - Как ты туда попал?! Это же не твоё!
Удивительно, но его «панибратство» меня почему-то не оскорбило. Мы стали беседовать, и он пояснил свои вопросы:
- Я – экстрасенс. Людей понимаю мгновенно. При взгляде на тебя я сразу понял, что ты в своей системе – чужой. Она – несправедлива, а ты, по-моему, порядочен. Сомнёт она тебя!
Я ему возразил, что и он, скорее всего, не на своём месте, если обладает даром видеть человека, что называется, «изнутри».
Он согласился со мной:
- Да, вот так сложилось. Но я помогаю всем людям, которые обращаются ко мне за помощью и исцелением. Кое-кого спас от смерти.
Меня его слова заинтересовали, попросил рассказать «с этого места поподробнее». Он пояснил:
«Обратился ко мне один работник нашего Главка. У него сын пытался покончить жизнь самоубийством, и отец боялся, что сын свою попытку повторит. Оказывается, парень страдал какими-то кожными высыпаниями, стеснялся показаться на людях, а тем более раздеться, избегал по этой причине девушек. Я согласился посмотреть парня. Увидел, что он сам загнал себя в болезненное состояние. Никакой органики в нём не было. Причина была в психике. Но я понимал также, что только словами его в этом не убедишь. Нужны были действия, понятные ему. Я их нашёл. Я сказал им (отцу и сыну), что, к сожалению, на работе мне осмотреть кожные покровы тщательно затруднительно. Если они не против, я прошу прийти вечером ко мне домой. Они согласились. У себя дома я предложил парню раздеться, а потом под предлогом оттого, что мне желательно видеть его в горизонтальном положении предложил пройти в спальню и лечь. Постель моя в спальне предварительно была расстелена и находилась в таком состоянии, будто я там только что лежал. Лицо у парня покрылось красной краской. Он во все глаза смотрел на меня и не двигался с места.
 -«Простите, Вы брезгуете моей постелью?! - Задал я провокационный вопрос, заранее зная ответную реакцию. – «Нет, что Вы?! Как я могу?! Просто… я же заразный. Я подвергну Вас опасности заражения». «Какая глупость, - успокоил я его. - Я с первого взгляда понял, что болезнь Ваша чисто психологическая. Вы сами себе «вбили» её в голову. Вы никому не опасны, и все Ваши высыпания пройдут, как только Вы забудете про них. А лечь в постель я Вам предложил, чтобы лучше рассмотреть очаги раздражения и порекомендовать Вам средство, как облегчить зуд». Я выписал ему какое-то самое обычное успокаивающее средство. Они с отцом ушли от меня окрылённые, а через несколько дней отец сообщил мне, что всё тело у сына чистое».

Это то, что я запомнил. Он мне много чего рассказывал. И мне было интересно его слушать. Но у нас было всего две-три встречи. Работа моя в Главке закончилась неожиданно и резко. Потом меня направили на учёбу, и одновременно в отпуск. После отпуска сразу отправили в командировку на Сахалин. Потом другие командировки, а в сентябре 1988 года я убыл к новому месту службы в Ростов-на-Дону. Больше встреч с интересным человеком у меня не было.