Мельхиоровый век Артабанова эпоха

Мельхиоровый век - в России (Артабанова эпоха)Сокровенное.Россия. Фрагмент. Проза.ру Валерий Дроздов


Российская култура еесть живая культура ценностей и целей, не опредмеченых в своём большинстве,  но воплощающихся, и все виды искусства могут быть в ней обнаружены как содержаание ее оценок (а не о-ценок). Более того, сами ценности являются для нее ориентирами, а в раскрытии ее как культУргии, могут обратиться в цели цельности и выражения цельности, в восхождении и реализзации Единенного (Прол. I/5.) как проявления человеческого деятельного бытия. Так формируется мессим российского человека, что есть оосуществление его гомилетческого (1.III.2) призванниия, соучастие в бы-тии уже не только мира, что необходмо, но предварително, не только универсума, но самого бытия.
Игорев человек, ориентированный на собирание ради переступания для мира и внутри мира – его переобработкой и переделом, в поздний период своего сущесвования надстроил и обратное  движенение — переступание ради собирания. Тем самым подготовив этос не только опосредоваания противоречий, но и вслушивание, синтез разноречий, что только подспудно было на раннем этапе его развития, в первой пловине его развития. Так мир его раскрылся как мир внутренне разграниченный, а не тотальный, как представляется внешнему взгляду, созерцающему Россию в осуществлении её отчужденно-извращенного, одностороннего существования каак «собирательницы» народов, что социализирванному, этологизированному раз-уму представляется агрессией и оккупацией. В существе же было не «расширене границ» (как в философии «фронитра» в Америке), а мирское дело соединения народов прежде всего; распд советской системы означал только отсутствие глубокого взгляа на веещи, его политизированность — за политическими переменами надо видеть глубокий ход культурного оборота и обращения, вызревние Живаговскоо человека,  для которого главное — бытие, поступок, что и было скрытым в переступании и переобработке, а оно воообще осуществляется на грааницах, разломах, размежеваниях, которые должны быть поняты не как другие, а иные. Не случайно Юрий Живаго  — врач, посредник жизни и смерти ради жизни, и необхдим и белым, и красным. Он — врачеватель живого, а живое целльно в своём существовании. Именно поэтому он — терминал, прямая противополложность культовому терминатору Америки. И это особенно  важно для Руси, России, - издревле  раздираемой расколами и противостояниями, в чем проявилась отчуждающая роль политической и иной власти, воздействие четырех «иго», вырастивших Россию и не сломивших её, видящей мир  среди людей  в их опертости о землю, а в гомоморфности, определяемой толко ею создаваемой гетерономией. Расколы и собирания характерны для всей истории  Игоревоой России, даже с половецким ханом можно «собраться», примириться.Мир был и остается основным отношением России, но если ранее – как преже всего возобновлемый и обеспечиваемый, то теперь (что скрыто бы и прежде) – как момент и результат  цельной деятельности, упрочивающей суть мира – единенное (философы всеединства, как и Шелинг, Гегель, Кант, прелполагали его данным), как судьбийное задание лчности (и  проявление в ней), России, всего человечестьва, а не человечАстьва. Мельхиоровый век (1.II.5) есть век не просто  человекоразмерного сплава, а сплавов, в нем осуществляется терминальность цельнодеятельностного человека, превзошедшего сво этосность и социальность,его «трикстерство» (посредничество, терминальность), преодолевающее грани и противоречия, включая противоречия среди них самих, начиная с волхвов-князей, скоморохов-монахов, юродивого-блаженного чиновника-разночинца, подвижнка-героя, народника-славянофила, символиста-авангардиста.  Реалиста-фантаста, коммуниста-диссидента, либерала-консерватора. Все эти оппозиции внутри трикстерства восходят к преодолению расколов, но часто сами порождают расколы, что воссоединяется в терминале Мельхиорового века, опосредующего рождение и смерть, эрос и танатос, гонию и ургию.Решающим становится вопрос об ургическом отношеении к гении.Этим цельность деятельности получает свою завершенность, а различные её стороны - кульуурный аспект.В нем выражается еще становящееся единенное как содержане духовности, но не есть она сама; необходимо дстантироваться от некритического принятя некоей духовной субстанции или её выраженности в  надуманных информационных полях, она  противостоит ннизшим видам движения и сама есть движене, откровение иного как более высокого состояния, неотделимого от движеня. Духовное есть фомормализованная духовность, но сама оона, как живая деятельность, есть откровение сокровеннного в мире. И сам свершенный мир, схваченный в его  софосном содержании и воплощаюейся в культурге, которая есть не только резултат фил-не-о-софосной деятельности, но и содержание цельной постуающей тврческой деятельности человека, его ургическая составлящая, определяющая гоническое, геническое и геенническое в ней. Тем самым культургия освобождает содержание, челвеческую деятельность, от отчуждающей формалности, превращая форму по преимуществу в выражение, свойство, не подменяющее, но выявляющее качество. Неообходимо отметиить, что развитие модернистского искусства, и вообще модерна, признанно считается связанным с его духовностью (что особенно разрабатывает Кандинский), однако считается, и соовершенно в духе отчуужденно-профессионаалной аберраци, что это зависит от благоговения перед формой произведденния. Как и определение основных течений как формалистических, это – перевернутая точка зрения. Начиная с символистов, идет напряженный поиск выхода дя содержания (не только сюжетного, но и, наприммер, работы художжниика и краски, да и самого содержания формы), почему и происходят формальные поиски. Именно так искусство, изобразтельные, да ии выразитеьныее искусства, как опредмеченная культура, ищут выхода из формализации, отчужения, как в плане «выражения», так сответствующей ей «психологческой избыточности» произведения, что дает возможность как раз духовно постичь произведение как содержателное. Но на этом примере можн видеть, что соврменнось всё острее ставит впрорс о духовности, как раскрывающемся духовном. То есть откровении сокровенного уже не только в аспекте «апокалиптческом», как его понимают религииозные люди, подразумевающие под этим «конец света», а в точном смысле – как откровение сокровенного в мире, в универсуме, а это преже всего – его ургческое содержание. Ургия – откровение сокровенного не в только в религиознй форме но в эманспированном виде постиженя не данного непосредственно, и в этом смысле – «за конццом света». КультурГия апокалиптична в смысле постижения Иного, в конечном счете  — перехода от господства отчуждающи, прежде всего к чеовеческого назначениия как деятельного бытия в масштабаах всегосуществуюего от эгоистической, этосизированной, социумного попечения об одно только своём существовании, понятом зауженно и отчужденно. КультУрга как живая, неопредмеченная культура и есть постижение как откровение сокровенного во всем, его пойэтос, а значит, и пойэтос человека. Уже как лиичности. В чем его окончательая свобода не только осуществленя прав, но и права на осуществлление своей сути. Модерниизм в целом можно понимать как эпоху «существования», отталкиивающщуюся от классической европейской культуры (от споров об универсалия, Декарта, до Лейбница), уверждавшего сущность как достижимую человеком, апогем чего стала философия Гегеля. Его сменил период, правильно, на наш взгляд, характериззуемый как Декаданс, эпоха «существования», завершшившаяся к 1942 году (Нписание Сартором «Бытя и ничто»). Духовность модерна еще  сдерживает явления упадка. Но начало постмодерна делает поворот к отчужденю как расаду существованияя, заменяя модернстскую «духовность» как проявления творческогоо бытиия (что проявилось в фундаменальноом принципе «неддоверия к метарассказам» (Лиотар), «посмодерниистской чувствительностю», что не возводит духовость из раннга результата в ранг самой деятельности, цельной и творческой, а нзводи ее к исходному состоянию сенсуальности, хотя уже и плюрализированной.Посмодерн не справиллся с задачей выявления событй бытя как человеческой творчееской деятелности, осуществляющейся в бывании в  некоторое время в некотором  месте, а абсоютизировал  это бывание, не «собрав» их и превратив в господствующую цельность челвеческой творческой деятелности, а наротив, разбирая, деструктируя, редуцируя, деконструируя (в лучше случае) без огляядки на различия отчужденных, фрагментизированных форм и проявлений самого чеовеческого бытия. Обратной стороной стал произвол как критерий «арта» даа ии «поли»-тик, далнейшее расчленение человека и его мира, что можно характерзоовать как «Деграданс»(1.I.3), часто добрвольный. Напротив, Мельхиоровый век оиентиирован на «эонизацию» эпох, против их меонизации и смешенния, на поворот Дграданса на путь Архаики(1.II.3.) в превидениии новой, последней Классики деятельного цельного человеческог бытия. На торжество его как содержаия и сущего, да и существования, что утвержается деятельно. Ответом на вопросы о реалиях,, вкоторых только и осутествляются реальности:Где? Кто? Что?  Когда?Выдвгаются четыре лозунга: «всё!»»всем!»»всюду!»»всегда!» (это – четыре «столпа», утверждаемых АвангАрХом), но в соответствии с природой каждой реальност, не сводя их ни к социальной рес-алности собственност, ни к природнной – вещи. Мелхиоровый век не доовольствуется географическим рядоположением. И  уничтожением времени, что есть торжествующий меонизм, культ пустоты, продожениие и крайняя стадия нигилиззма и некритического первоначального приписывания бытиия всему, чувствнно данному (в чем и секрет «постмодернстской чувствительности») и подчинения бытия сществованию до крайней формы несуществования, небытия, он ориентирован на нетривиальное «обогащение» (а не «»прибавление») в предыстории. Его парадигмы, начиная с исходной – теллургии — металлургия, хирургия, драматургия (со снятием из нее отчужденя с теургии), раскрытие деятельности, что преврщает ургию в способ отношений в свободном обществе, на основе гомилетиических отношениийю Впрочем, это «переворачивает» и ургию к преодолению её нисходщего движения от трагедии, к преодолению, возвышению над трагическим, о чем речь ниже). Всё это придает правильно понятой антропологии (как общей софости над гуманитаристикой, культурологией и социологией) характер синтетиический, в отталкивание и предоление торжества аналитического подхода отчуженной от человека (и ставящей это как критерий, иногда переходящий в принциип) сциентиизированной науки. Синтез есть деятельность созидающая.  И созидание есть синтези с-ин-тезис, проникающий внутрь, к  сути, потому метафизический, как метафизичен сам человек, если не брать его редукций, как человек со-творяет своё общество, свою деятельность, свою личнсть, свою  судьбу. Деятельно возвышаясь над физическиим и другим существующим, над психическиим, и другим сущим, до полноты своего бытя, достижимого тольько в цельной деятельности. Основная задача Мельхиорового века — освобождение от вредных примесей и посторонних форм отчуждения, раздроблениия, эксплуатации деятельности. Оно не есть социальная деятелььность, как может показаться крайне настроенному человеку, а осуществляется в  развертываниии самого деятельного человеческого бытия. От «Бытия» как книги к бытию как «со-чинению» в разночинном обществе(3.III.6). И Мельхиоровый век — только его «за-чин». Постмодерн характерен, как проявления общего Деграданса, абсолютзацией частностей:»воли» (не просветленной ее сутью, любовь, эросом,  не «волей к смыслу»,  а тольо к знанию (Фуко), т.е. специифически сциентизрованному, редуцированному представленю о цельной истине (поэтому удачен термин ранних славянофилов «цельнознание» и «живознанние», что с неизбежностьью связано спонииманием любви как сексуальнсти, и жесткой социализацией людей, сводящаяся к  «надззирвать и наказывать», продолжением «пан-оптикума» просветителей, с вытекающей констатцией «смерти человека». Действительно, меонизация человеческого (утверждаемого ее Гейдеггером и Сартром), ведет к распаду его видового единства и господству типизации. (Характерна распространенная среди молоддежи поговорка –«типа». Он, типа, учёный»). Время (следовательно, и судьба) отрицаются в пользу бездеяельной «территоризации» и «детерриторизации» (Делез) машиин, котрым приписвается свойство быть телом (Делез).   Суммируя, можно скаать, что Мелхииооров век — век Возвращеня,, преждде всего «отложенной Реальности» (Деррида) в преодоление господства рес-алности (в этом, тупиковом направлении, направился «спекулятивный реализм»). Отссюда — неизбежный культ «экс-тазов», «просветов», восходяих к более последовательным модернистским «теофаниям»(Джойс). В мельхиоровый век они становяттся не «случайностью» (доводиимой до абсурда Витгенштейном —мир есть то, что случается), а спокойной ясноосью бытия в деятельности и для деятельности,, от-кровение со-кровеннного как естественного движения крови, Зари озаренного человека,  озаряющего человека,и зари истории его как бытия. Немногие, и все меньшее меньшнство открыты таким «всышкам», они предпочитают сторонться их. Как уже отмечаллось, если Декаданс ббыл характерен неразличеннием добра и зла, и выбору зла (что и вылось в роковые войны), то Деграданс характерен отказом от деятельности как противоречиивого движеня Эроса и Танатоса, сводимых к простой жизни (желАзни, желания) и смерти, и выбор смерти, часто не только другим, но и себе. .Даже без «криков ненависти», которых так страстно жела услышать прии своей казни персонаж Камю («Посторонний»). Активность давно уже и всё более  превращается в «манипуляции». Многочисленные «смерти» (Бога, субъекта, человека, автора, в перспекттиве – самого мира (См.:»Мир умир!»М,.2009) оказываются лишь эвфемизмом, скромной констатациией убийцей своего «подвига».Большиинство лишьь пассимистично соерцаает это. Вопрос для него стоит не о жизни, а о сроках смерти. Торжествует магнитьюд, количество и свойство, формальность, а не качество. В этом отношениии трагиичен сам исток оксидентального сущесвования – вера в существование в мире, а не российского существованя  мира, где мир деятелььно любят (или ненавидят, что онтологиически равнозначно), а любовь — единственный способ постичь суть (а не сущность-«коллективку») существуюего, и любовь опредеяет волю к осуществлению иного в данном, понимаемом как заданное, в раз-решении которого ( в том числе «разрешении от бремени») осуществляяется само деятельное бытие человека, его пойэма (без которых ноэма, ноэза, гюле Гуссерля – пусты формы, языковое упражнениие) и пойэсис  существующего. Поэтму российское, особенно Живаговское отношение — не «чувствительность»(к раздражителям, что возвращает нас к этосному существованнию), а возбудимость (воз-буди(т)-исть), исходящая изнутри, как начао свободой любви, высшего проявления эроса, любви не только половой, пра-феномена, но любви как первой из ценностей, преодолевающей границы «данного» (кем?когда? зачем?) времени, пространнства, внешнего свойства (что ранние британские эмпиррики считал самими «качествами», оставляя существующее без них на основе критики, а потом  и преувелличения. Ощущений – напр., локк,, Беркли, Юм) в трансдукции как моменте деятельности, не замыкании в смертноости и ограниченности, а в их преодолении делами,  то есть терминально, постигая значимость рождения, смерти,, бытия, а не покоряясь  ограниченности, особенно «здесь-теперь бытия», «присутствия». «Си-туации» и  сенсуально дданного, что в слове самом возвращает смысл к тому же сенсуально данному. Поэтому россиянин плохо поддается малтитьюдизаци, количествлению, и изначально осуществетс магнитьюд,качество (какое бы то ни было) раскрывающий изначалное качество в качестве теллурга, как личности, а не  персоонифицированного персонажа сменяемых «идентичностей»(Локк) юридической ответственности так, что завоевываемые права становятся свободой оот ответственности. Терминальность порождает\ся личностью, а не ограниченного индивида, индивдуальность, человекосущество.
Россия есть сокровеннноое человечества, еще не востребованное в ходе предысторического развития. Но наступает её время. В самой системе деятелности взаимодействуют эрос и танатос, но в структуре ориентальной работы и оксиденталнного труда танасическое начало (затраты всех сил) довлеют над эросом, и оиентированы  на компенсацию, избавлением от смерти в существовании и освобождении от труда в смертии (Восток). И-горе-во (3.I.1) человеческое выносило подспудно культуру радости, рОдости, ориеннтации на то, рад-ди чего стоит жить, деятельного призвания. Оно не сводимо к «потокам желанй»(начиная с Фрейда). Это видно уже в том, что русский язык меряет чело-века «веком» (а не частичной, что-то абсолютзирующей «эпохой»), и не манипуляцией, что сквозит в «Мен». Но совреенные тенденции упорно превраают чело ( а не просто «голова»)века в «чеК-ловека». Не пренебрежение, а  преодоление гранииц рождения (а не прсто жизни) и смерти влюбви поворачивает ее к радости рожениия; и время нарастает, границы становятся гранями бриллианта бытия и не столько разъедняют, делая всё «другим», но раскрывает его как «иное». Самое прямое понимание любви, любви полвой, ракрыват мужчину и женщнуу как «иное», соединяющее их в едной радости, в которой осуществляется и налаждене, и «родости» рожения жизни, чего лишен секс. Именно эти проблемы сояли перед деятелями Серебряного века (а не только «эпифании» модерна), проблемы пола, плоти и любви, в том чсле – социальный вопрос. Во многом религозная (включая сектантский  духовный опыт, вмещающиий в себя экстатический и мистический, но не сводящийся к нему, на чем настаивает Эткинд) ограниичили варианты решениия проблем. Они не были решены, и унаследованы, не смотря на замалчивание, в коммунистические времена, Мельхиоровым веком. Так Юрий Живаго пренебрег браком и связался, при любви к обеим, в том числе с женщиной униженной Он не жалеет, а возвышает ее. В этом видится новое содержаниее отношениий,, создающих не толькоо общественность деятельности и личности, но обновяющую и челвеческое наполнение системы, в отлчие от «ловчей» сети всё тех же «актантов»( можно сказать, актантров в структуре Латура). Именно двойственность ранее  презираемого «трикстерства» (со стороны идентифицированных, обособленных множеств, наример, «красных» и «белых» и т.д.), возвышающегося до терминальности. Их внутренняя движность, как  в любви, так и в единстве как врача и поэта, делает Живаго и отрывающеегося жииваговского человека (3.I.2) не «нарушителем границ», как представляется часто соо сторооны. А их посредником в единении мира, в обращениии к его совершенствованию и преодоении его сравнительной малоподвижности, связзанной с доминирванием работы и труда. Врочем, в России всегда вписанных в более широкое, условиием чего они является, безусловного — деятельности, общественности (3.III.2), личностности. Именно отсюда традицонны русскиие и российскиие духовность, мессианизм и всемирная отывчивость, которые  все более востребованы в современной человеЧести.
Именно мир как сплав эпох, стран, культур становится основой Мельхиорового века, уже включающего в себя сплав многообразиия личностей и народов-личностей в качестве претечениия  начала Новоой классики (1.II.3), классики свободной поступающей деятельности человека в унииверсуме. Это, наступающее время истории действтельно Всемирной, а не просто мировой, можно назвать Иным врменем, идущим на смену времени Новому и Новейшеум. Мир без граней, без Иного в нем не мир, в нем нет опоры дя деятельности  и движения, без которго он распадается. По существу культУрга — и есть преодоление культуры как механизма социализации, о котором поставил вопрос еще Барт, и что стало основой постмодерна, в котром, однако, верх взял произвол и релятиивизм, а не свобода, которая в сути есть не только инивидуальная свобода свойств, но и свобода «за», которую не предуусмотрел Фромм то есь свобода личности, в которой проявляется и воплощается и свобода природы, и свобода общества, и свобода человека, и свобода культуры, которая превращает культуру как жесткую структуру, довлеющую над даже постструктуралистским человеком, в систему, принциипом которой является свобода. Так можно найти основания для перформативности, в котрой еще слишком много игры одной формы, персонажности в ущерб роли и слишком мало проявления\твоорения содержаниия и осуществления поэтической (Якобсон) функции слова (не только как «кубиков Витгенштейна») и в их позициях и аспектах. Которые, как ему представляется, играют миром, «случают» его, что лучше понято Хармсом не как редкостности поэтического дара, а как качества самого слова, загнанного  в подполье ритуалиизированными дискурсами социальности. Слво в самом существе и сути пойэтично, и оно втягивает в это\проявляет пойэтичнсть иных реалий и реальностей, просто поэтичность ——  прорыв сквозь несвободное слова, освобождаемого\ющего культУргой как принципиированием не твАр(ь)чества в уподоблении и  чуждом образе, а как глубинного основания человеческой поступающей деятельности, не «вытворяющей», а воз-делывающей существующее, сущее, и себя. Традиционный бич отчужденнего человка, в зародыше – как приисутстве\отсутствие, выразившееся в господстве, часто отсутствием, изобразителных искусств в культуре,, особенно отражается в понятях прктик и строящихся на них и для них «дискурсов»(часто уже без «дискурсии»), как было переведено Тодоровым и Кристевой предсавление о «речевых жанрах» (традиционном логосцентризме России) Бахтина. Как «рассужденние», дискурс подчинен рассудку, что выажается в подчинении речи -  письменности (Деррида), (да и весь «лингвоцентризм»). Против «логоцентризма» русских, что само еще есть не раазвернувшаяся возможнсть ургии, в котором, как представляется, выражается «разум действительности», хотя разум – дело человека, а не природы, и должен опираться на ум и мысль, а не автоматизированно-отчужденное «мышление» и его порожддения-вырождения. Соответственно оторвалась и наука, ии другие формы духа,  в них меньше стало духовного, которое, по сути, должно нарастать как духовность, естественная среда свободы, общественности, личностности как эементов деятельного бытия. Торжествует разного рода парадигмальность, «образцовость», что есть вырождение, а не выражениие образа, об-Ро(д)ованния личности, преодолевающей форму как подчиненную педметность. Форма от образа, а не образ от формы. Обоготворение предметности, в том числе в(н)ещьности ( в том числе  как поведения у ориентала), как элементарной формы отношения к и меж и для, в ней самой, выразилось в преувеличении формы как посредника из-ображения, раскрывающего не только формальные свойства, но и само качество, без чего нет образа, и выражения, что, собствеенно, есть деятельность созерцателя (как сменяемой роли), что только опосредованно социальостью формы. Иными словами, арт-ом присвоено и сознание и сзнателнось,что приводит к умышленности ( и его выражению — волюнтаризму) твореня.  Именно пртв этого выстуал Бахтин, когда увержждал «сознанния» у каждого. Даже традиционня «психологическая избыточность» превращается в аппеляцию именно к психике, а не «псюхике» (2), душе, посколку психика  есть только форма челвеческой души. Господствует «коммуникация» и «средства массовой коммуникации», форма, над содержанием. Всё это привело к доминированию «номоса», безличногоно «номоса» (на что особенно налегает Шмидт в утверждении «номоса моря»), в противовес российскому традиционнму теллургическкому «томосу», делимостью среди людей (о чем ниже). Социальность коммуникации (Хабермас) подавляяет общение, хотя бы встречу выражений в выразитльности. И это становится прнципом на подмене выразительности «за-разительностю» массовой культуры, точнее, культуры ддля масс, поскольку самостоятельное культурное  творчество у масс весьмас слабо. Часто мотивом становтся «неподражаемоесть» как «непоражаемость» со стороны критики. Особенно страдают именно  речевые жанры, риторизирующииеся за счет «практической» аргументированности и «аргументированности для практик». Как ни трагично,, но Маркс (поздний) приложил, в своей «естественнонаучной» сциентзации (хотя с признанием процессуальности, но только прерывисттой) руку к формализации, преувеличении роли социальности, структурности и связей в обществе, породив такого двусмысленного монсра, как «общественно-экономические фомации», то есть рассматривая всякое производство (которое тоже есть общественное средство) в экономику и превратив форму связей в разноречащие с социальными связями «общественные отношениия», разрывая тем самым, непрерывность развития человека, его деятельности и общественноости в угоду социальности — не случайна адаптация им термина «социализм» и особое вниманиие к форме собственности на средства производсттва, что пдкрепляется господством социальности и формальности в производстве. Именнно твердеющая социальнность  «социализма», его отрыв от личной деятельности (что превращенно выразилось как «дефицит потреблениия», как наглядное), привело общество, которое длжно было развиватся и брать первенство, к кризису. Оно превраилось в свой антипод – бюрокраическую «организацию», а не максимальную «институционализацию» (как формы освобождения от господства социалности).  И, так сазать, «мануализации»  объединений, что ест протвооставление (не дихотомическе) внутрених органов (Спенсер, понимавший именно так организмичность общества, что оолко ослабляет социототалитаризм Конта), а переносит центтр внианния  на внешние «органы». Не подчинеенные (принцциипилно) организму, по выражающие и осуществлящие суть человка, неудачно назывемые «конечностями», включая «бесконечность»- голову, которая делает бесконечностями и его «конечности». Этим могла бы быть — и будет, начнется воз-велиичение деятеьности, ее элементарного проявлениия,  но без абсолютизации «мануального» труда, доводимого оксиенталами до состояния «манипуляции», и не гении, а преодоление тожества «первичного манипулятора» (и его протиивоположности, манпуляции анусом у ребенка)  — рта. Манипулирование — в исходном источном смысле — не абсолютизация маргиналии и не маргииналии маргиналов, а сообщество как деятельная совместность в ее выражении, и выражении смыслов, и как способ  системности общества и личности. Сообщество личности,  теоретически называемое соцологами и психологам не-формалами, есть в большнстве своём «манипулярии», в отличиие от «легиона» бесов и «полка» святых.Именно отчуждающее разделение труда (сделавшее кажддого из них уродливым) породило презрительное представлее о предметной деятельности (рес-фицированное представление о предмете., объекте) как маниипулировании вещами и возможностти его произвольно организовывать. Но цельная деятельность обязательно выражается еще  и в вещной деятельности, своободой от которой так грдились древние рабовладельцы, чтто и породило традицию понимания свободы как свободы от «рабской» вещной работы  и целииком как «гражданской». Но свобода рук ии свобода для рук — исток и основа всякой другой свободы, формой и услвем котороой явлется целььная деятельность, о свободе которой именно сейчас назрелв вопрос. Напомним, что не война»всех против всех», а именно манпулярный военный строй, споособный манипулироваь событиием без прямого военноого столкновения, сделлал Рим непобедиимым. Именно маневрирование за счет внутренней организацции сообществ сделает «всевойну», и «всепобеду» господства, насилие и власть, как этологические  рудименты иерархии древностями для будущего. Не случайно, видимо, «хуманус» связано с «манус». В любом случае, «след» осаляет только «манус», в том чсле манускрипт, в отличие от растекающегос напечатанного как «письма», которое преврщается в род изображения. По крайней мере, рука не держит оружие, а орудие. Им надо, «орати», ак это понимали русские, возделывать и «говорить» землю. Но в старой России  часто слишком улекались организацией сверху, при чем в весьма своеобразных видах, что лишний раз свидетельствует о жизненноости начал обественности,личности и деятельности, которые с  трудом поддавались не столько социализации, сколько её облегченной форме — организации. В  противовес «организации» со стороны сдерживаемого ими около теллургиического рала теллурга.Это отсылает к представлению об управлении как руководстве, но руководстве на основе взаимности. Манипуляцию надо понимать как гибкость позиции. Она принаддежит личности, а не вещи. Да и сами её аспект-свойства есть дело ррук челвеческой деятельности, едиинственно творяящей мир, а не разброд.. Отсюда   основа в хронотопе (Бахтин).. Но почти нигде она не проявились с такой силой и последовательностью, как в России. Что говорит о проявлении в России всечеловеческого несредственно. Не было намерения  взять землю силой при «собирании земель», обычно миром достигался мир. Земля силой нее берется, только любовью, оснвй восточнславянского общества, котороую не заменить и не купить никаким богатством. Именно так русский оотносится к поддлнному (ддо сих пор из доступного ему непоседственно)—бог-гатству  выразительной культуры, которую только стараются достичь сторонники изобразительной культуры, искусства, которое на Руси искусством не считается – литературы ( в отличие от многочисленной беллетристики).Это исходит из того, что сам  землевозделывательный(а не змледелающий) труд внутренне понимался как услуга, а условиие, да и служба пониалась как «услужба», основанная на очень прочной системе языка – условности как до-верии,связанности словом( ане «послушному» слову,как слу(х)га).Отсюда почвенность языка как культуры,  но в понимании не «перевернутоом»,  а как возделываеого сада, поля. Как пойэсиса-мира. И сотворение его и из него, что должно стать тепеь доминиирующм. В этом можн увиидеть мессим нового рссиянина, а  в принципе —  каждого человека.


Пассимист неизбежно обречен хронологическому времени и топологическому пространству, в какое бы время и в каком бы пространстве он ни существовал. Человек, принимающий судьбу,бытие, неизбежно принимает и своё время и своё пространство, и трансдуцирует (4.III.4) его, не как «чужое», а как терминальное а вместе с ними – само существо времени и пространства для человека и универсума, для культуры. Это больше, чем экс-стасис. Это его экЗ-стасис как осуществление его деятельного бытия далее, чем он сам существует. Это _ широта и долгота его деятельности, терминизм детерминации. Первый есть человек, обреченный смертности, конечности, де-терминации вещами, для вещей и в вещь, существо социальности, социВилизации, для которого всё детерминировано законом, для второго, человека культУрГи определяющим является культура, стиль и манера. Культура здесь есть не столько производство опредмеченных артефактов, которые являются лишь средствами развертывания и определения культурой, вплотть до идентификации, в чем существо идентичности, сколько тем способом активности, в котором довлеет творческое деятельное поступающее бытие, ургия, и есть, поэтому, выражение содержанияя общественного, свободного, личного.Это — уже культургия. В нем господствует творческая деятельность над существованием и следованием за существованием. Не этос или сущЕстная мораль и нравственность, а пойэтос человека, сам способ осуществленяя которого, его реализации  культургирование всего сущего и существующего, раскрытие скрытых в них дюнамей бытия (и дюнамейи как бытия) в их пойэсис в разноречивом единенном, становление этого Единенного как цель-ного. Мельхиоровый век – век оборота и обращения, самая их вершина и обращены, поэтому, прежде всего к культуре, детерминации стилем деятельности как законом существования самого человека в его сокровенном обращении к бытию как насущнейшему началу существования в мире и к миру, как результату, способу и исходному пункту бытия. Таков судьбоносный поворот , начавшийся не сейчас и заканчивающийся не вскоре; подготовка к нему - вся предыстория человечества, и его собственная предыстория – история природы. Пока что он живет за счет собственной предыстории, эксплуатируя природу. Продолжается как бы его генезис, очеловечивание. Но оно должно завершиться, и человек должен начать не только исполнять свою  не произввольную миссию, но свободный мессим (1.II.4) творца для природы и её совершенствователя, но одновременннно и миссию творца истории и ее совершенствователя. До сих пор генезис человека осуществллся за счет  природы и другого человека, ныне же он сам должен ступить на путь кенозиса, нисхождения и генезиса природы и общества,что означает одновременно и, даже в оперержающих темпах, новый генезис ( как вершину кеноиса) человека на основе новых сплавов его природы, при доминировании уже духоного, софоса, иного для человека,его генезиса, и он должен в этом деятельном с-мирении обрести новую гордость, в противовес человеческой гордыне, гордость-радость Живаговского человека. Таков стержень нового века, не частичной эпохи-эпохэ, а осввобождающщего, соединяющего  и возвышающего эона, эры-эроса. Его можно назвать Мельхиоровым, поскольку осуществляться он может лишь за счет того, что всё связано со всем и творение нового неизменно должно эти связи, незаметные ранее не только использовать, но и создавать как Иное и новое, его исток и перспективу.               


                *                *                *


Важнейшей задачей новой культуры – культУрГи _ стаовится правильное понимание Канона, Органона, и восстановлениие в  правах, а фактически создания заново того, от чег они былии отлучены и чему противопоставлены — Эрганону (Урганону), понимания творческой ддеятености как истока и существа и канона, и оргнанона. Оба они создавали более или менее зафксированные, застывшие формы деятельности (труда) в условиях классового обества, крайней формы социалиизации, отчуждения и раздробления деятельности. И, в конечном счете, опирались на временные законы в разных формах их  вовлеченности в деятельность, её выражения, в формах легитимации, легализации и лойялизации, включая божественную, научную и политическую необходимость, но не  необходимость самой человеческой деятельности как личного начинания. В резултате они сами становились своеобразным законом, жестко довлеющим над деятельностью.Причем, типичным аргументом становилась «оче_видность», и другие аргументы к этологическим началам, их противопоставление личности и общественности, выделение отдельного индивиида (или индивидуальности) как простейшей единицы , как «бытия». Наиболее характеррно это при крайних формах, например, абсолютизации «данных органов чувств»в  последние три столетия. Харктерно само понимания человека как «организма органов», что тавталогично и крайне сциентично. Организмизм пришел на смену «канонизму» понимания человека, как сотворенного, и низводит всего его к познанию «законов» — органы чувств, внутренние органы, органы внешние. Отрывая познание(как поиск не принципов, а законов) от деятельности, и понимая органы чувств как «действия», потребление внешнего, а не вписанного в деятеность и не  как деяельность, препятствуется переосмыслению Органона, Канона, Закона как оформления и поррождения деяельности личности, ее Эрганона, в котором осуществляется его демиургизм, творчество, ургизм. Иными словами, необходимо опереть всю эту систему социализирванных (и даже сослоовно-классовых) форм на сознание Эрганона, универсального принципа деятельности. Что оказалось возможным — и насущно необходимым, именно в своременны условиях крайней атомизации социальных систем, распада общностей (социализированных) и необходимости перехода к принципиированию общественной системы, в которых общественности (а не социальности) не традиционно огранчивают человека, его деятельность, как тех, кто прсоединился, так и тех, кто остался ввне, в других общностях или в  «массе».»Масса в современном обществе становится всё более «критической». Доминирование «чувств», а это – неизбежный аргумент сенсуальности, что заметно даже по «Новому Органону» Бэкона, угнетает ощущения, традиционно доминирующие в России. Можно не согласиться с Павловым, что русский ум не заглядывает дальше слов. Он опирает их об ощущения труда, как угнетенного начала и осуществления деятельности. Ощущения, «ощупь» — наиболее глубокое отношение к миру, деятельно-предметное прежде всего. Если Омар Хайям предлагал услышанное посмотреть, если окисдентал напправлен на увиденное еще и послушать ( наука), то россиянин предпоочитает соединить и то, и другое, и еще «пощупать», за чувствами — ощутить. Нова общественность, заложенная в самом первичном посыле, но угнетаемая социальностью (3.III.1-2), ориентирована на то, что, объединяясь, человек осуществлялся как личность. То есть свой свободой (всегда имеющей свмысл только в деятелности и для деятельности) воплощал свободу (тоже деятельную) общности и обретал новую свободу в совместно и современном деянии общности, общества. Но дело в том, что пониание это не может быть основано на внешней персонификации и идентфикации, а на олицетворении. Оно же есть неодельность от ургии, культургии. Иными совами, Эрганон возможен только как в прнципе Урганон.В протвном случе человек так и останется рабом близкого, «сподручного» (Гейдеггер), привычного, что уже исчерпало по существу свои жизнедающие возможности. Энергейя всё более теряет свою оопору в дюнамейе, и должна её ургически создавать, чем пересматриваются сами основы, опора на геническое, как существующее само посебе (почему и приписываются свойства «быитя», а нбе того, чем оно и есть ) существования, чего достаточно для существования и существования досттаточно для того, чтобы быть человеком. Особенно это проявляется в демографических проблемах. Это отражает оношение к пра-феномену и смыслу сосществования людей, их реальности и основе — как помеху производсву или как способ его (Восток). Неразличенность «чувственности» в трех её смыслах – видения, отношения и «коммон сенса», на котторый опирался и на который надеялся Смит, ( как и неразличение трех различных видов ценности, в том числе и знаковой) ведет к распадению связей, их подмене, и «посмодернистская чувствтельность» в её архаической неразделенности (как и ценность) неуклонно растворяются, не смотря на усилия, в «общем смысле» и «оценке» «предельной полезности», чему противостоит дсточно отчетливое  (хотя еще не раскрывшееся и не ставшее способом различия\связи) оопроа на ощущения ( и соответсвенно — «возбудимость» к деятельности, как эросическая возбудимость) Мельхиорового века в России и осознание, пробиваюющее себе дорогу через «панэкономизм»всех форм ценнсти в их взаимосвязи и взамотворении как личностного, общественного, как культургически  выраженной духовности (в отличие от «духовного», как фиксированного, что и выражено Кандинским) с оппрой на Истину как выражение софости. Она с необходиостью эрганизирует, дать понять как средство деятельности и чувство (оформляемое в органон и прибавочный продукт, ценность), и восприятие ( с ответлениями в воображение и фантазию) как знаковую ценность, канон, и пред-ставление, как господствующее над актом пред-ставления (о-предмечивания) как закон (часто аппелиирующий к ценностям как содержжанию знакового), но остающиеся и этологичными по спосбу использования, и резко социализрованными, хотя и аппелирующими к человеческому как человеческое (а не человечное, личное, обественное, деятельное, свободное). Именно это позволяет этот период характеризовать как Архаику, зарождение, в переходе к подлинному классицизму (а не модернизациии), изыскиваюему явления человеческого бытия в прошлом, на переходе к Новой Классике с её двояким приципом соответсвия деятельности человеку и челвека-деятельности. Они воссоединняются в цельном свободном поступающем предметном бытиии, деятельности.



Для понимания особенностей российского человека особенно важно осозание традиции его бытия, особенностей Православия и существования человека с тчки зреня Правослаия и формировавшейся на его основе культуры и кулььтур российских народов, в том числе и русского.Они тесно связаны с  эллинской (а не элллинистиической, как Европа) културой в глубком преомлении в Патристике, особенно поздней, после католической схизмы. Она завершилась в спорах Варлаама Калабрийскго с Григорием Паламой, в результате чего образовались две крайности — отказ от признания действий Бога в мире, что сделало человека равны всему природному и вынужденному быть с ней наравне. Что окончательно закрепило доминрование религиозности и мироотношения как факта одной только веры (и завершилось в поротестантизме, с его принцпом «только верой» (Лютер), без добрых дел, даюющего простор и произвол любым делам, то есть произвольному активизму) на одной стороне, что сталло идеологией Возрождения (а не развития). Человек по сщуеству был отброшен назад, к этосно-природному существоованию, и смог толькоо «зацепиться» за античность в своём падении и разобщении, жесткой индивидуации. Вопрос встал – и стоит до сих пор, поскольку неразрешим – или я, или мир, практически без посредников. Дрругая крайность обаружилась в Павославии, под сильным влиянием монашества — Фиваидского, Сирийского, и их синтеза — Афонского. Именно преувеличениие Божественного начала («синергии с Богом») выразиласьь в том, что Патристика оказалась незавершенной. Ее глубочайшая идея, идея Богочеловечества как взаимодействие Бога и человека (в потивовес Человекобожеству Запада и Рабочеловечности Востока) обернулось не становящейся Классикой, а исихастским аскетизмом, преувеличением божестенного начала над человеческим (что продолжает утверждат Хоружий).  Что привело к некоторому отстранению от мира и, в случае России, переносу внманиия статики и труда с деятельного бытия в мире и саого мира, в чем суть уже не тольк синергии,но культ-ургии, продолжения творения.В ответ на аскезу исихазма, скорее монашеского делания, сфомировалась  культура ( как преодоление\развитие его) «внутреннего человека», собственно человека  в его собственных качествах, хотя исторически это часто приводило к некоторму небрежению свойствами, обращенными к миру, но в посредующем «внутреннем человеке» они взаимодействуют, в отличие от европейской абсолютизации свойств (лишь по недоазумению называемых «качетвами», как в традиции англсаксонского эмпиризма, отррицющего объектвность «качеств», сначалла вторичны, а затем и «перрвичных», которые превращаются в формы данности, при систематическом пренебрежении собственныи качествами, обычно внешне не данных,как свойства, скрытых за разобщением вещей и сведением мира к вещам, что доведено до ппредела Витгенштейном). «Внутренний человек» восточной традиции как раз и сберегает\развивает качества, давая им проявляться и в формах свойств, важнейшее из которых — деятелность.Поэтому, как говорилось выше, в России есть тенденциия различать\соединять сущность (производную, зависимую от существования) как эйдос и как усию. Это было замечено, но не развито философами Серебряного века. Российский павославный нкогда не есть «чистая доска», «табула раса» (Локк) для прибритения свойств, часто понимаемых даже не как «свойственность», а «собственность», хотя и качества ему не врождены, как прожилки в мраморе (Лейбниц), его качество личностное, а потому деятельное, активно – общественное, (а не пассивно-социальное) и неформально-свободное, не идущее от «идеи», в которую выродился античный эйдос.Идея господствует и есть нарратив господства, усия проявляется изнутри, как качество а-томоса (о чем речь ниже). Поэтому для русского православия, повлиявшего на рроссийское самосознание, в отношении к миру (а не «внешнему» миру оксидентала), всегда важна его собственная проявлленность, как в иоанновом хрисианнстве важнее всег – любовь, а не формальнные добрые дела и формальная вера. Они должны осущществляться с любовью. Критикуя богоискательство и богострооительство, сяззанные с социальным и плотским вопросом, Горький предложил отношение рроссииянина как выделение того, что выше Бога — любовь к Богу. И, соответственно, либви к миру Божьему, в сществе и в современном оборачивании, потому и Божьему, что мирру, и потому любви к миру, что он «Сдеятельствован» на  любви, в эросе (а не эротике потребительства). Что преодолевается в современном торжестве деятельности над трудом, ее составляющей, из которого традиционно вывоятся все  представления о детериинизме. И для  россиянина, прежде всего мир — Божий, а не изоляционистски-этнический «русский мир», явная провокация или недомыслие, особенно если вспомнить судьбы «немецкого мира», идея которого была  сформулирована немецкими романтиками в ХIХ столетии и породившей, как минимум, пять  войн, среди которых — две мировые. Аналогично, как было показано выше, методолгически необосновано распространение понятия «цивилизация» восточнее Рейна. Да и вознесено оно и стало лозунгом в колониальных захватах, как цивиизирующее «бремя белого  человека» (Киплинг); в России его заменяла разнообразная «томосная» законность, поверяемая правдой. Цивильность (и это показа М. Блок на основе исследдованиия архивов) еть лишь обратная сторона милитарности, и невозможна без взаимной конвергенции. Поэтому Хантингтоновская «православная цивилизация» как и ряд других, очевидный научный, пропогандистский, агрессивный ляп. Из описанного отношения к миру вырасло и превращенное, переверрнутое отошение к разуму, который должен быть не господином, не вершиной, а средством ума. Его распространенем на некоторые сферы, и ограниченным человечностью, которую оксидентал вынужден выделять и утверждать «среди прочего», как гуманизм. Для славянина гуманизм является его качеством, любовью, создающим его мир. Но мир его еще различен внутри себя – и нестыковки их, мров, длжны быь преодоены в деятельности и для  деятелностии, как исторчески особные сферы деятельности, обнаружить  свою систмность как свободу «нераздельного и неслиянного». В конечном счете, центральным звеном является проявлене  любви к себе (а не тупого самолюбия), как часть эросности универсума через осуществлление её в цельной (внутренне эросичной) деятельности как бытии. Это – сокровенное России, и, как мы вдели, раскрывается во всем мире как его будущее, единственное не ведущее к катастрофе.



Современному человеку, человеку Живаговского строя, присуще, что он наследует все течения до Серебряного века в России включительно и после него ( во многом ; и шестидесятых, их тррадций нонконформическоогоо искусства и русскогоо рока, которы некоторые определяют как Бронззовый век), нацелен на создание новых для человечества  в их взаимосвязи и   неотрывности от каждого как средства его личностного деятельного бытия, искусства и философии, науки и религии, стремясь преодолеть трагический в своей историчности разрыв между героями и подвижниками начала века ХХ-го в перспективе, физиками и лирииками, революционерами и коонсерваторами нового творческого периода — Мельхиорового века. Мельхиор первоначально создавали для использования взамен серебра для небогатых семей из сплавов. Позднее сплавы стали делать как самостоятельные изделия. Мельхиоровый век — век сплавов из разных культур с доминированием собственной природы культуры «по себе», культурги, а не в её социальных интеграциях и оопредмеченности. И Золотой век (как отметил Достоевский, определяя Пушкина как всемироно отзывчивого человека, что иногда пспешно и неточно определяют как «всечеловека») и Серебряный век, и Медный век (восемнадцатый), и Жлезный век  (ХХ,) все хранили в своем символическом металле лигатуры, незаметные примеси. Однако самый ценный сплав — сплав разнородных элементов в источник их трансмутации — философский камень. Будем надеяться, что трансмутация в философии и, как следствие, в культуре станет провозвестником новой творческой эпохи в России. Мы проиграли «холодную войну», но должны в обмен завоевать высоты культуры будущего, — больше некому. Ориентация на сознательную смесь, сплав есть новое выражение всемирной отзывчивости русского человека.  Но он противоположен коллажу постмодерна, Для Живаговского человека это – обязанность и сокровенная судьба и предназначение новой России, родолжающей ее судьбу как «малого человечества» и «мира миров».
Три волхва принесли дары новорожденному младенцу-Христу: Вальтасар — ладан как Богу, Каспар — золото как Царю, и Мельхиор — смирну как Человеку. Исходный период был периодом Вальтасара, периодом божественного служения, его символ –ладан как опосредование сакрального и профанного; ему последовал век  Каспаров, век экономического прежде всего развития с отщеплением эстетического и сциентистского, воссоединямых в первом и служащим человеку, хотя и не всякому. Ныне наступает третий период — Мельхиоровый век. И это будет век торжества Самого Само, Самости, выражающегося как цельноее деятельное поступающее бытие личности. Он наступает под знаком нового служени Единению, совместной деятельности уже не только отдельных избранных (священников, властителей; предринимателей, художников, учёных), а каждого человека в соответствие с мудростью, софостью, обретаемых каждым и всеми; «фил(не)-о-софии», впервые обретающей свою самостоятельность из служебного положения мифологии, религии, искусству, науке. Мудрость, как идеальное в духовном, что есть всего лишь её самодвижение, неокостенение духовноости, всё более становится насущной необходимостью  слишком повседневной жизни. Её «позиция» в смысле стояния на границе, присущей Живаговскому человеку,;  на границе человеческого и нечеловеческого, существования и бытия, делаемого и созерцаемого, разлома мира как немирного, превращение его в грань. Человеческого и «божественного», наконец. Мировоззренческая позиция человека, возникающее из нее миросознание, искони характерное для русского человека, в отличие от «сознания мира» ориентала (и сознания борьбы, даже войны, оксидентала), всё более становится  более важной, чем его социальная или материальная позиция; именно она определяет\ся его судьбу, а вместе с ней – судьбу всего универсума. Таков первый, важнейший сплав мльхиорового века – сплав человека, общества, природы, в существе – конкретный и потому неотменимый из судеб мира. Само человечество должно стать не единообразным проявлением человеческой природы, а человеЧестью, совокупной свободной деятельной личностью, сплавом ликностных судеб, через которые осуществляется бытие как судьба универсума, и его всегда становящаяся Единен(стве)ность. И сам мир проявит своё существо не как равнодушное (со)существование отдельного, в изолироованности рраспадающщегося на на Един-ственного, а как напряженное сосуществование разнородного, разноречивого, наполненного со-ревнованием и творчеством, как проявление вселенского бытия и как творимое человеком его новое, Иное, высшее, состояние. Не только и не столько восстанавливающее райский сад, время и место «оно»(Элиади), первичное зияние (Бытие)- хаос и раскрытие стихий природных, социальных, психических, преобразуемых деятельностью во взаимодействие ее архэ и стохейона, но создающего его из всего сущего не заново, а в обновленной и усовершенствованной форме. Тем самым особо проявляется «стояние на границе» человеческого и божественного, противоположное греховной гордыне самоутверждающегося человека прошлого, человечества варавванского.  И сверхчеловека (сверхобщество) без и вне преодоления самого себя, а по внешним признакам, часто насильственного (фашизм, нацизм, американизм, расизм). Мудрость при этом _ собирание духовно выражающегося внутреннего всего сущего в его идеальной (то есть движущейся) составляющей и мудрости Всего как сплава всего, человека в том числе как обязанного печтись о судьбе всего и его бытия. «Всеединство» (русские философы), слишком идеализированное так, что катастрофой стало появление «аритмологии» (Бугаев), не дано, оно задано, задано как обязанность человека ее постигать и творить, но есть Всеединение, и, как творцу, возглавить собственным цело(целе)единством мvра, основанного на разноречиях и несогласиях, как сплаве разнородного, но не в  очужденности прошлого всесоединения, а деятельной полифонии. Таков не номос, всегда частичный и структурно-функциональный, аа томос, как выражение со-гласия, включающего со-негласие народа, противостоящего а-томосу индивида, которому закон – всегда внешнее, преддписанное, идентифицирующее или вырааженное как идентификация, лишь по видмостти «свободная». И учстием голосом-логосом, раскрытой усией, софосом и деятельно. Сознание должно освободиться от своих младенческих, предысторических, «смирских»,  отчужденных, искаженных, превращенных и извращенных форм, в том числе и «чистоты», отягченной в действительности предметностью, должно проявить бОльшую субъективностьь, что важно и для существования общеста и универсума. И должно стать важнейшим средством «Деяния» с ними, плавильным  тиглем (а не американским «котлом», напоминающим адские), но не растворяющим до атомов, а создающем синтез, в котором происходит синтез, сплав и трансмутация всего существующего в  высшее, философский переход в новое состояние, состояние Иного, т(ва)оржества бытия,в откровении сокровенного. И это — сокровенно, и это — сокровенное России, но и для самой России. Так оно станет действительным, то есть приводящим в деЯствительность, началом человеческой деятельности, воплощающей уже в себе всё существо иных, низших форм движения, развития, прогресса, революций, — трансдукцией; трудовой и рабочий момент в ней будет подчинен и освобожден и освободятся люди его, «скорбь» подчинена радости, а потому и сознание не будет страданием и страдающим и господством над над ним предмета, а служить ей как собственной, в свою очередь, деЯствительности. Действительностью, обычно понимаемой как область «элементарного действия»- потребления, но обернувшаяся  результатом  деятельности,  будет поверяться всякое религиозное, эстетическое, научное и философское знание-со-знание. А  не, как было, наоборот, практикой или фетишистки-созерцательным «соответствием» предмету в мире и миру, низведенному до «действительности», доходящей до насилия и часто  служащей и созддаваемой для насилия. Именно предмет, его деятельное  полагание и превращение вновь в средство, а не ветхие субъект и объект, голо ему противо-поставленные поотдельности, станут мерилом существования. Синтез последних в разноречиях есть одна из важнейших задач в науке эры- ( и эоне собирании) Мельхиорового века. Тело постепенно перестанет доминировать над душой и духом, проявлениями с-плоти, как вещь среди вещей, ; произойдет оборот, и внутреннее, духовное, станет важнее внешнего, дух – тела. Это составит говый сплав самой человеческой природы, доныне сокровенный. Настанет время доминирования не откртого и прикрытого, а откровенного, из сокровенного. Тем самым Откровенное выдет за рамки хилиастической его трактовки, трактовки Апокалипсиса (Откровения) именно как катастрофы старого, но как собирание откровеного во всем и егоперехода к принципиированию, торжеству деятельности. Но деятельность только опирется на дискурсивное (подчиняет его), использует пара-дигматиическое  и постоянно его революционизирует. Что составляет переход к последней научной революции (Кун): раассмотрение самой науки как творческой человеческой предметной деятельности. Особенно в смысле предварительного формирования «предмета науки» как по существу «научного предмета». Лишь в разобщении-противоречии предстваляемого отдельно как предмет практики,.А значит, не только фомирования «парадигмы»  как образца (застывшего образа), «выкройки» и лучше было бы сказать-модели научной деятельности и наауки как деятельности, неотрывной от «революционного» в каждом её акте – деятельности по смене  деятельности. Именно это должно быть задачей Живаговского человека и полем деятельности Мельхиорового века, поннимаемого как ступень (можно было бы сказать «восхождение») на пути к Новой Классике (1.II,3) последней и завершающей все возможные. И это есть именно агрегирование  разобщенного как синтез, сменяющий  преимущественно аналитические эпохи, осуществляемый в деятельной трансдукции и трансдукции (4.III.4) как уже сверх-логическом мышлении. В котором возвращающаяся к себе из отчуждения в рацио мысль (ум) становится на новыый уровень, уровень софости, мудрости.  Живаговский человек — человек мудрости.   Он рассматриватет анализ как момент, ведущиий к синтезу, в котором и заключаеттся существо деятельности. Индукцию — как «перевернутую» форму дедукции, дедукцию – как средство к трансдукции. Основа — воссоединение деятельности.   


   Человек – Иное и Должное природы и ведет в мельхиоров век все существующее к иному, к бытию – деятельности. С человеком приходит бытие как актуальность инобытия всего существующего, обращения его в сущее. До того бытие было потенциальным и потенциальностью, динамейей всего существующего; без человека важнейшие потенции по красоте, добру\добру и истине осуществиться не могут.
Однако Живаговский человек одинаково далёк как от  пассимистического активизма оксидентальца, так и от  пассимистической пассивности орентальца. Он избирателен, ничему доброму не повредит, ничего злого не попустит (Кутузов у Толстого). Однако так он относится деятельно, осуществляет ценностное и заглаживает последствия безобразного. Он созерцателен в ином смысле, чем это присуще религиозному созерцанию, ориентированному на объект и объекту же приписывающего свойства предметные; созерцательность его генична, основана на понимании происхождения не только созерцаемого, но и самого акта созерцания. Он должен быть предметен, то есть исходить не только и не столько от объекта или субъекта, сколько от различий, в чем, собственно, и проявляется их тождество, И их иного, и для полагающей их в противоположности и соединяющей их деятельности; в ней соединяется в свернутом, преобразованном и возвышенном виде. В виде трансмутации, вся прошлая и будущая история универсума. Именно освобожденная от доминирования труда (всё более вырождающуюся в «работу») деятельность является этой энергией. Тем огнём, в котором проимходит переплавление и неслиянное соединение разнородных начал для нового из-делия, из-делывания, отличающегося от про-из-ведения господством деятельности, становящейся главной возможностью, главгой энергейей взамен и во главе с энергейями, возможностями и действиями иных реальностей. Так человек становится само-стоятельным, становится Само не только на стороне динамей, действительности, беспредельным наращиванием которого характеризуется эпоха личностного Вырождения и Вырождения в недостатке лиКностей(2.VIII.5), а он сам как попечитель действительности и действительный, основанный на деятельности, человек. Любая деятельность реалистически, так или иначе, затрагивает весь универсум на всех уровнях его существования; действительная деятельность, цельная, а не разорванная на действия-акты, учитывает и даже имеет целью эти более или менее отдаленные последствия, может даже ради них осуществляться, а не ради плоско понятого, ближайшего, человекомирского интереса. Человеческий мир, где, собственно, и проявляется их тождество, и их иного,оказывается в ситуации «угрозы» «оккупрационному» миру человека, основанному на его первичных потребностях и «естественных» (а не врожденных) правах. Мельхиоровец постоянно видит не только своё, но и его край и за край и действует в интересах этого трансгреспозиционного начала, духовно. Понимая и себя в своей циспозиционности как « иное» транспозиционного (2.VII), он «стоит на позиции». Полагаясь в своей русско-сибирской душе (3.I.3) на «авось» и «небось» вокруг российского «ось» собственной выгоды, и на её твердую определенность. «Стояние на позиции» есть сокровенннейшее свойство мельхиоровца. Ради него он берет на душу грех неприсоединения ни к одной стороне, даже собственной, что впервые делает его не человеком действительности, ей обреченным, а действительным человеком, в деятельности обретающем действительность не только свою, но и всего сущего. Это «всё» есть тигель, в котром пламя деятельности совершает бытийственную трансмутацию еще очень несовершенного в его откровенности и прикровенности универсума, одновременно совершая «переход» самого делателя.
Мельхиоровый веки не совсем  (хотя и), и не вполне (Хотя и) натуралистичен. Он персоналистичен. Его основа – полифония, гомилетика (омилия – круглая печь для всех,1.III.2.). Поэтому  его произведения – не столько прекрасные образы, воплощающиеся в героев, не столько прекрасные пейзажи, воплощающиеся в машины, не столько композиции, воплощающиеся в интерьер, хотя и они тоже, но в подчиненном виде.  Основной артефакт Мельхиорового века факт бытия личности в ее полифоническом цельном многообразии, причем вслед за действиями других деятельностью над собой и другими является он сам. 
Мельхиоровый век только в первых своих движениях есть век,; он знаменует начало целой эпохи в смысле собирания, эона, всего сущего и потому обратном гуссерлевскому «эпохэ». Собиране всего существующего для его спасения и преображения в новое качество, возникновение новой причинности, причинности судьбы как выражения ее, причинности, высшего типа ; деятельности, в отличие от причинности Рока, Фатума и Фортуны, господствующими над действиями людей, лишь частично случайно, побочно, искаженно представляющимися деятельностью. Господство труда в деятельности при его эксцентриситете в сторону природы, общества, потребностного начала в человеке даже не создало понятия о дарящем начале труда, его радости, и отодвинуло деятельность на периферию жизни. Сама жизнь, как фундамент деятельности, оказалась пиридатком труда, жизнедеятельности. Поэтому в сознании: (знании), религии, искусстве, науке, философии, господствовали крайности объекта и субъекта а не их сплава ; разноречивой предметности, господствовало сознание, в своей обособленности приобретавшее соответственно отчужденные, искаженные, превращенные и извращенные формы, определеяющие и предопределяющие прежде всего объект, а в зависимости от него, субъект. Само сознание отрывалось от деятельности, не понималось как действие, и потому приобретало формы обособления, деградации; как отражение труда, хуже того  работы, приобретало своим истоком страдание, оправдывало и порождало страдание, обреченность миру. Оно не было  катализатором трансмутации разнородных реальностей, философским каменем; его господство – наиболее чистое выражение Деграданса. Вообще его исторю можно рассматривать как историю упадка: от духа к разуму, от разума к сознанию., от сознания к крайней форме объективации – самосозанию. Следующий шаг, Само сознания – уже принадлежит Мельхиоровому веку. Им открывается артабанова эпоха человечества. Артабан – четвёрты волхв, по апокрифам не поспевший к рождеству за занятостью добрыми делами и на них же затративший свои дары. Он поспел тоько ко торому рождению – распятию. Его эпоха – эпоха добрых дел и плодов деятельности как даров, сооциальности дара, в том числе интеллектуального, одарённости. Тем самым открываются пути сапиентаризму (3.IV.4), системе отношений, основанных на интеллектуальном ( в том числе волевом) вкладе в производство того или другого в соответствии с душевными запросами.
Надо выделить Само сознания, подчинить первому второе и дать последнему возвращенную форму после формы отчуждения, и время этому настало. Особенность именно Мельхиорового века – его направленность на преображение человека; сокровенные предпосылки для этого нарастают и созрели или наодятся в стадии созревания. Плод этот – плод древа жизни, но его надо не срывать ради продолжения, расширения и упрочнения существования, а рискнуть им ради культивации плодов жизни не только совоей, но и других людей, общества, природы, всего универсума. Такова задача Мельхиорового века. И именно в новой России и во всей её истории условия решения её наиболее зрелые и методы наиболее совершенные.
 


Мировая значимость классической русской культуры определяется её «всемирной отзывчивостью», характерной для русского человека (Достоевский). Она воспитывалась на отзывчивости социальным и национальным интересам внутри России, предназначенностью русской культуры всем и каждому, независимо от социальной и национальной принадлежности. Пожалуй, нет иной культуры со столь широкой мировой значимостью, однако она имеет и обратное значение – поколениями русской интеллигенции воспитывалось сочувствие человеку независимо от его частных определенностей. Подспудно в классической русской культуры осуществлялась сотворение той амальгамы, сплава различных культур, в зеркальное отражение которой смотрится человечество, каждый человек, все времена. Однако «отзывчивость» определяет старое значение ультуры как прежде всего «отражения» жизни. Особенностью Мельхиорового века становится изменение роли культуры, она всё более начинает «производить» человека, каждый из которых способен внести свой посильный вклад в культуру. Именно культура всё более становится способом существования человека, а в ней самой уже не материальные факторы, а факторы идеальные, дузовные пробивают себе дорогу к гегемонии, хотя ещё и не к доминированию. В этом отношении русская культура является первопроходцем. В условиях земледельческого общества культура традиционно служила духовным, а не материальным ориентиром существования человека,; всё это оределяло её синтезирующий, соединяющий и опосредующий разноречивое, характер, в том числе и в том смысле что она меньше всего зависила от своего материального воплощения в про-из-ведении, была из-делием..Любая культура по природе своей духовна, но находится в разных отношениях с другими измерениями жизни и ориентируется на ту или другую из них. Поэтому все культуры так или иначе являлись либо материальными (первобытность), либо политическими, либо социальными (Новое время). Культура Мельхиорового века первой должна стать собственно духовной культурой, из которой уже будут исходить политические, социальные и материальные аспекты её; Россия традиционно объединяет все четыре уровня культуры, она четырехосновна (Данилевский). Сложилось так исторически, когда на основе земледельческой культуры выросла сначала политическая (Московскоая Русь, Императорская Россия), а затем и социальная составляющая (Советская Россия), при чем на каждом её этапе духовная компонента была самостоятельным и непреодящим началом жизни, не подчинялась до конца своей традиционной роли общественного регулятора. Что зачастую случалось с духовностью в культурах иных,; по большей мере так и происходило. Даже советская идеология вполне справлялась с духовной ролью, не смотря на весь свой богоборческий пафос. Вообще же, не смотря на очевидную катастрофичность переходов в этапах русской истории, сами катастрофы сослужили добрую службу ; освобождали культуру от наносного, случайного или исторически конкретного, становящегося почвой для нового этапа, и сохраняя, обновляли костяк предыдущего для нового строительства, в чем и должен состоять истинный смысл «почвенничества». Просто центр тяжести переносился на другую составляющую, и без того бывшую в русской культуре. На каждом этапе происходило «собиранеие» разных сторон жизни для «переступания», к сожалению, чаще всего происходившее по территориальным границам, ; что, впрочем, лишь обогащаго душу Игорева человека (3.I.1) всё новым опытом собирания и переступания через себя. Именно опыт собирания оказался опытом сплава, а переступания – создания нового вещества. Именно эти составляющие должны быть сохранены, они становятся уже внутреннее, опытом пограничности Живагоского человека (3.I.2). Но нет в мире души более грешной, чем Игорева; и Живаговская душа должна всё более брать на себя грехи мира. Не оставлять их на расколы или на других людей и народы. Мельхиоровец и отличается подобным, уподобляющим его Христу, взятием грехов на себя (Прол. I/6.), а не оксидентальной «грешностью»,отпускаемой в юридически-торгашески понятом покаянии и искуплении. Искупить можно только перед тем, в отношении к чему согрешил. Но он уже возрождается от грехов собственным собиранием (а не «собиранием земли» земледельческого, Игорева человека) и самопереступанием; он всегда на границе, а не доверяет другим управление иными отраслями общественной жизни или периодическим катастрофам – освобождение от грехов. Именно стояние на границе, деятельное, как собирание ради переступания, определяет характер Мельхиорового века в новой России как претворение собранного не в механическом нередвижении, или даже не в социальной мобильности (Сорокин), то есть не в регрессии и прогрессии, а как тарнсгрессию, более того – трансдукцию (4.III.4).  Трансмутацию собранного в новое качество, что может делать только россиянин с его тысячелетием накопленным душевным и духовным опытом собирания и переступания. Опыт этот нетривиален и требует не только внешнего воздействия, чем отличается опыт ориентала, его избегающего, и оксидентала, под ним распадающегося, а самостоятельной деятельности души и духа. Позволяющей россиянину сохранить, преумножить и направить в будущее разноречивое (только у него и с опытом жизни в разноречиях) четвероединство тела, плоти, души и духа. Плоти, обеспечивающей жизнь не только соответственно и полноценно в материальном (тело) социетальном и политическом (душа) и духовном (дух), но и в становящемся всё более разноречивым (под покровом глобалистики – планетарно, 1.III.3) мире. Основано это на изначальном отказе от представления о них как «вещественных» началах, что для Европы стало неизбежным после признания Валаамом Калабрийским что «божественные энергии в мире не действуют», а на субстанциальности как самоопределении через «иное» и влянии «иного» на их формацию и позицию. Для европейца это – формирование как глины и диспозиция как при войне. Поэтому Фаустов человек (Шпенглер) слишком жесток и углублен в свою жесткую биологическую природу (а не природу, как средоточие всей Природы), чтобы прямо и сразу войтив в Мельхиоровый век. Субстанциальность следует понимать при этом не как «суб»-«рядом» стояние, а как проявление Само, «самостояние» (Пушкин) человека не только рядом, но и внутри универсума и, прежде всего, по отношению к себе как определенного конкретными обстоятельствами существа.
Конкретность в Мельхиоровом веке ценится особо, как реальность в реалиях, наполненная не столько общезначимыми отвлеченностями, сколько их «иным», нетождественностью, инаковостью, Само-стоятельностью. Слишком много людей и явлений оказываются неконкретными, абстрактными, порожденными абстракциями и им служащими; реальность Мельхиорового века – господство реалий, конкретности над абстракциями в конкретном универсуме, из которого только можно, да и то ограниченно, на время и в определенном пространстве, можно формировать миры, подчиненные телу и его продолжению ; механизму. Деграданс и есть господство абстрактного, вырождения конкретного      (реалии) под господством абстракций. Даже Бог должен быть конкретен, не говоря уже о человеке, так становящегося личностью-ликностью. Абстракции существуют за счет конкретного, превращая его в единичное – еще одну, предельно бедную абстракцию  (Деграданс, пассимизм). Именно машинообразная социальность Запада и таксонообразная социетальность Востока порождают абстракции, господствующие над конкретным; конкретный, реальный российский человек, а еще более  человек Живаговского склада этого себе не позволяют, пользуются абстракциями в мышлении и настолько, насколько это необходимо ; знают их «край»,и по характеру своему на всех уровнях органичны, поскольку и насколько организм – высший продукт природы. Поэтому Мельхиоровый век – лишь частично мвыражается в  порождении течения в религии, искусстве, науке, философии; для них нужны и им нужен, они сами нужны для главным образом  конкретных , реальных ,перемен в конкретных, реальных личностях и их органических целостностях, новое понимание универсума как конкретного, ликностного. «Край» абстрактного – конкретное, но оно не лишено абстрактности, есть воплощение его в само-стоятельное, имеющее собственное бытие и помимо абстрактного, оба они соединяются\разъединяются в реалиях и реальном как сторонах действительности. Иными словами, абстракции – чистые элементы – должны претвориться в конкретный сплав, в том числе со следами их реального извлечения из пород, их содержащих. Вообще, образец мельхиорового мышления ;таблица Менделеева. Только русская естествоиспытательная мысль могла понять вещества как «элементы», как космические составляющие, в своём разноречивом единстве и образующие универсум. Уиверсальность здесь стоит выше абстрактности элементов,  ; конкретная универсальность реальной, всей природы, её самостоятельности – «естества». Его следует понимать именно как прообраз само-стоятельности, как Само природы и существа, в отличие от отвлеченной сущности или типологизированного образа.


                *                *                *


Образность вообще мельхиоровски понимается иначе, чем обычно, восходит непосредственно к  идее лика, просвечивающего сквозь личность, беспредельное, трансвременное и транспространственное, трансчеловеческое – иное, ликность (2.VIII.5). Образ должен быть конкретен, реален во всех своих выражениях. И есть продукт не столько  данности, сколько во-ображения, воплощения ликности. Тем самым он открыто ориентирован на двоякость хужожественного действия, недостижимую в искусстве Деграданса, где он концентрируется на стороне хужожника. Во-ображение означает дорисовку, дописывание, доделывание, домышлдение данного по отношению к конкретному созерцателю; этим восприятие отличается от религиозного созерцания и эстетического лицезрения. Задача художника – пробудить в зрителе само-стоятельность. Ликность мельхиоровца заключается не в типизации, а наоборот, в конкретизации, реальности его собственной судьбы не только внешне, но и внутренне, что означает обнаружение за абстрактным конкретного в его не поддающихся ни какими средствам выражении. Средства эти изобретаются лицезреющим как последний компонент мельхиора - его использование. Как в естествоиспытании Мельхиорового века осуществляется доминирование мысли , человеческой идеи, над предметом,  естества над сущностью, так и мысль всегда осознает свой край, ограниченность, так и в искусстве осуществляется доминирование стиля над образом, на первый план выступает личное послание автора лицезрителю, его собственная неповторимость, индивидуальность, личностность. Тем самым сужается круг лицезрителей не за счет посвященности, а за счет  обращенности к , обращенности самого обра(щенно)за сходства, взаимовлияния (не типологизации!) судьбы. Как естествоиспытатель за законами должен проявить личинность природы, конкретность и реальность её проявлений, так и художник за типичным и типологизирующим должен разглядеть личинность данного,; и оба не за счет устранения общего или типичного, а внутри и за счет общего и типичного. Такой деятель культуры уже включен в совокупную деятельность, содержание совокупной жизни, он есть не реалист, а реал-исть. Превращенные и искаженные формы существования должны не отбрасываться, а сниматься, преодолеваться,а не быть долей, уделом, с сохранением содержания – деятельности, и сам акт такого снятия должен стать предметом знания и усмотрения. Только они обращают взор от прикровенного и прикрытого, в частности, к работе автора – и к сокровенному, открывающемуся только ликности. Одинаковых сплавов не бывает. Но и конкретное, реальное – всегда сплав. Тем более это касается теолога, в котором скрытая и традиционно отторгнутое, враждебное отношение к философии должно разрешиться в пользу обновляющейся философии. Теология вообще-то – сознание со стороны, сознание Сущего о существующем, и в этом смысле дистантированно и отчужденно, особенно от осознания созерцаемого. Философия – сознание «своё», а не собственное, взгляд со стороны сознающего, соб-знающего, но разделяющее  и преодолевающее в Ином и с тчоки зрения Иного всё несовершенство времени, места и причинности сознания. Поэтому оно в пределе извращенное, не смотря на усилия отдельных философов, часто счастично удачные, устранить его извращенные формы, чуждые мудрости большинства или всех личностей, их постиэениям сквозь извращенные формы сознания. Фила, любовь к мудрости может быть извращенной и даже насильственной; представляется, что естественной формы филии философия еще не дстигла именно потому, что не пересмотрен исторически довлеющее начало, первичный посыл, «телос» человечества, заставляющий мудрствовать отстраненно, о вещах и богах и в формах, доступных прежде всего передаче другим, что существенно сказывается на самом содержании философии. Она существует всё ещё в отчужденных, превращенных, искаэенных и извращенных формах, не говоря уже о теологии. Тем более важно в Архаику и Мельххиоровый ыек выысвободить положительное содержание из предыдущих форм мысли, в том числе – из предыдущихх форм философской мысли всё положительное, точнее, освободить полложительное из двлеющщих над ним отчужденных форм. Следует признать, что софости не  лишен никто, именно на ней строится конкретная жизнь. Деятельность –воотпрактическая философия. Именно из э ого необходимо исходить при исследовании и софости и фил-не(о)-софии (1.III.6).



Вернёмся вкратце к исхоному. Традиционные, исходящие из первичного посыла человечества представления ориентированы на вещи и понимают их существование и природу отчужденно, тем более, существование и природуь надвещных целостностей. Они созерцают их, исходя из собственного (но еще не своего) понимания как равные им «собственные»вещи. Поэтому собственная формация людей, как они застают её при начале созерцания, а оно начинается вместе с первыми актами действия, еще спорадическими, проецируют себя на другое, понимая под другим именно не иное, а несколько отличный индивид «внутри-при-мировогосущего»(Хайдеггер). Поэтому образуется первичное мировоззрение, полагающее равно простым и человека, и внешнее ему окружение, в своей сложности идентичные. Однако мир обступает человека, и ему передаётся свойство определять человеческие свойства, и качества человеческой деятельности. Так образуется обособленная, отчужденная область сознания, тогда как существо нового, зародыше существовавшего и тогда, взгляда заключается интуиция внутреннего сродства всего существующего в его положенности, самодетерминации и самоопредленении, что выражается как движение, процесс, высшая форма которого - деятельность.Она должна вернуться к низшим формам с тем, чтобы спасти их из тварного в нетварное, спасти их. что традиционно понимается в человеке как триединство тела, души и духа. В первичную, отчужденну эпоху все они понимаются как тонкая материя, определяющая вещь изнутри и извне, в соответствии со степенью её целостности и вхождения в целое. Возникают фетишизм (крайнее отчуждение), телеологическое мировоззрение, создаётся анимизм, тотемизм и мифология, от которых в неявной форме не может избавиться человечество на протяжении всей своей предыстории, то есть поныне. Эпоха искусства-анимизма, понимания  (и связанного с ним религиозного поклонения текстам и иконам, фетишизма) утверждает простой внутренний и сложный внешний мир, искаженные формы сознания, уже обставляемого тотемами государств. Таково мировоззрение первичное. Выдвижение тотемического сознания с главным тотемом – человеком и развитой неявной мифологией, эпоха науки означает господство экзистенциального мировоззрения со сложным внутренним и простым внешним миром. Это, по существу, эпоха объяснения существования сущности, решение ряда задач, поставленных мировоззрением первичным, для которого и человек есть некоторая (общая всем) сущность. Экзистенциальное мировоззрение ориентировано на существование сущности, её проявление, но еще не существа. Как мы уже видели, первое есть откровенное, второе ; прикровенное, третье – прикрытое, превращенная форма созанания, мировоззрения (4.I.2-3). Все они характерны тем, что опираются на исходный субъект-объектный мир как на безусловную основу. Соответственно, первичная формация – гония, вторичная – гения, третичная  - геенния, четвертичная, предстоящая, ургия по доминированию и переходу к непрерывности. Но всем им сопутствует в несобственных формах философия, либо сверхутверждающая это сознание и мир, либо критикующая это сознание и отсылающая к миру. Обе они – по существу, квинтэссенция существующих форм сознания, обхожящие вопрос о третьем, предметном и заставляющее это предметное представляться «прозрачным», коль скоро оное есть порождение его существа – человеческой деятельности. Поэтому четвертая реальность, реальность российская, русская и идущая к доминированию – сложный внешний (объект) и сложный внутренний ( субъект) (Прол.I/2.) означают сложность их как сторон предметности, что приводит к му познанию и деятельности – раскрытия ургического иного в сущностях и их энтелехийном развитии к истине, добру, красоте, собственному благу (2.VII.). Тем более эти видимости  сознания укрепляются тем, что деятельность всё еще находится под господством труда, более того, работы или, еще хуже, отдельного творческого акта. Но извращенные формы сознания философского таят под собой возможность возвращенных форм сознания, не только порождающего (это неизбежно) объективации и субъективации, но и возвращающегося от них к мировоззрению реалистическому (4.I.3-5) _ мировоззрению постижения, реалистическому мировоззрению. Именно оно надстраивается над тремя исторически исходными и зиждищамися на абсолютизации сторон цельной человеческой деятельности  ; гении, гонии\ гонии, гееннии  ; в переходе к сокровенному – ургии, Они используются мудростью для постижения существа всего сущего.
В этом заключается существо мировоззрения Мельхиорового века. Он зиждится на четырех высших практиках человека –теллургии, проникновении в почву, в реальность ради плода, металлургии, создании чистых сплавов, хирургии, проникновении в существо ради эизни и драматургии, наиболее синтетическом из искусств, в котором порождаются новые формы жизни. Поътому мельхиоровый век ургичен, есть проникновение в сокровенное, и его господство, а не только прикрытое или прикровенное, поверх и в преодоление откровенному как низшей форме, миру. Но совершается это на основе исторически сложившихся мировоззрений и ради пополнения соответственных областей жизни – соответственно материальной, социальной и общественной. И есть высшая форма жизни духовной, достигающей противоположности исходному – в идеальном.
Основной представитель Мельхиорового века – демиург, творец, ург. Им является, не только по своему сокровенному существу, по бытию, но и по существованию, каждый человек, независимо от избираемого или присущего ему мировоззрения, поскольку в Мельхиоровом веке они пополняют друг друга и без проверки своей реальности – реалистического – существовать не могут. Реализм противоположен реСализму, ресификации, овещнению, формой которого является фетишизм, ддя современной политэкономии проанализированный еще Марксом («товарный фетишизм») и обнаруживший за отношениями вещей отношения людей и, добавим мы, отношения человека к себе самому. В целом предыстория харакеризуется господством внешних отношений над внутренними, поэтому и обращение первичного посыла человека, его телоса означает переход от доминирования внешнего к доминированию внутреннего, постигаемого, а не созерцаемого, синтезируемого или анализируемого, сокровенного, Себя Самого, самости, бытия. Принцип нового телоса ( в отличие от призыва Ясперса – будь собой!) – стань собой!, с сообым акцентом на становлении как форме деятельного бытия человека. Однако сохраняет свою силу скрытый мифологизм, неизменный спутник пред-предисторического мышления. Потому основным методом сознания Мельхиорового века, в равной мере теологического, эстетического или сциентистского как этиологии в перспективе её обращения в эсть-ику поступка, сокровенно остается, а для новой философии становится теургия (напр., литургия), проникновение в отчужденные формы сознания и, соответственно, построенного на нем существования в ущерббытию А также посвящения существования служению сущему и порождение возвращенного сознания и возвращенных форм бытия (содержанием). В том числе такого отчуждения, как антропоморфизм божественного, чего стараются избежать практически все теологи Перым же мифом становится миф о мире (его устанавливает в своём утомлении деятельность, начало очень немирное) и сознании в отличие от «осознанного бытия» (Маркс) и его роли в пополнении бытия и его, бытия, воплощении. Плоть всегда синтетична и представляет собой очищенный от примесей сплав, элементы которого теллургически извлечены из почвы и хирургически препарированы.  Поэтому медицина (теоретическая) становится, вместо физики, основной наукой будущего.
Сознание современной философией во многом обожествлено, и именно с этой стороны следует подходить к развенчанию мифов, существо которых – «чудесная  история личной жизни» (Лосев). Именно чудесность придает мифу его мифологическую окраску так, что даже слово «история» снижает представление о судьбе. Но Бытие само есть чудо; чудо пополняет бытие; что соприкасается или посвящается бытию становится чудесным, а личность как роль ; становится ликностью. Понятие о роли ведет к драматургии, но роль известна заранее, в личной судьбе она непредсказуема, а только постижима. Теологическое сознание говорит, что Бог есть «непостижимое» (Франк), но непостижимый бог должен сам манифестировать свою волю ; тогда он есть личностное, судьбийное выраженрие Всего как целого, что нисколько, прижелании, не снимает с него божественного атрибута. Пока есть люди, верящие в Бога, есть наследие теологического периода прямые и косвенные, Бог реален, с ним надо считаться,; таков, как уже говорилос, реалистическое доказательство его бытия, к которому близко подходил Флоренский, утверждавший его бытие, поскольку существует «Троица» Рублева. Но насколько он обладает ныне бытием – вопрос другой, зависящий от мировоззрения спрашивающего. Таков вопрос о теологии Мельхиорового века – она тесно связана с теургией и задачей перехода от предыстории человечества к его истинной исть-тории, или истории в истине, основанной на фило-не(о)-софии (1.III.6) и мудрости каждого человека, каждого субъекта. В ней – наибольшая полнота его бытия, Впрочем, все отчужденные формы существования так или иначе связаны с бытием. Без него, как сокровенного, ничего существовать не может. По существу вопрос о религиозном аспекте сознения и его производных – вопрос о субъектности всего существующего, в более общем случае – его бытийственности и интегрированности в большие субъекты (в пределе – личности ) с одной стороны и о его внутреннем как влияющем на его поверхность. И Вопрос о божествах – прежде всего вопрос об идеальном, неощущаемом, как более важном, чем ощущаемая поверхность, в том числе – ощущаемая поверхость мира и предмета, в мире, в глубине чего лежит бытие как движение. Идеальное же не существует, оно бытийствует в реалиях, прежде всего – как их истина.
Таким образом, метод, «мефод» (4.I.) Мельхиорового века, его орбита _ поиск красоты как бытия, добра как бытия и истины как бытия. Основное здесь – оборачивание методов теологического, эстетического и сциентистского, обнаружение за ними их бытийного смысла, поскольку именно смысл есть проявление человека как бытия. Жизнь есть свобода как воля к смыслу. Это пути осуществления любой деятельности – ее откровенного, созерцаемого, значения; прикровенного, понимаемого, знАчимости, синтезируемого; прикрытого, объясняемого знаИмости; анализируемого. Телеология есть метод каталитический, метод смохранения во времени и в пространстве и как таковой он лежит в основе всех прочих отчужденных форм сознания, идя вслед за ними по нисходящей, пока в постижении, смысле, не достигает своего предела. Поэтому путь Мельхиора лежит не нВ направлении уничтожения форм отчуждения, а в  возвращении созанния к его служебной по отношению к деятельности роли. К теургии личности в разных её проявлениях, не отрицая силы догмата, образа и закона как начал разных типов деятельности разных сторон ее и доминирования в разные периодв предыстории. Вообще же теургия, как и прочие ургии, означает проникновение в существо данного и обнаружение за ним заданное, то есть бытие; таким образом данное лобнаруживает себя втянутым в бвтие, становится частью бытия, способом его осуществления. Ургия не обязательно завершается деятельным преобразованием данного, главаная задача – обнаружение красоты, добра и истины еще сокровенных, их осуществление во всей полноте бытия. Она может быть такой деятельностью, которая выражается в воздержании от деятельности Поэтому Мельхиоровый век предполагает решительный поворот в самой парадигме ( а дигма означает прежде всего деятельность и, кроме того, деятельность по собственному изменении вплоть до собственного иного – недеяния и изменения) не только жизни, но и искусства, науки, теологии и философии: переход с точки зрения объекта и пребывания им, с точки зрения вещи, или даже деятельной предметности, ; на точку зрения процесса, в предельном и высшем смысле _ самой деятельности творческого существа. Поэтому судьба есть не подчинение, а её деятельное осуществление; она – не только построяемое сознательно – это только половина дела, ; но и само осуществление, выходящее за пределы сознания и именно этим ценное, открывающееся как постижение. В наиболее простом, «нулевом» случае, ; существование есть бытие не как мирная данность, а как напряженный процесс, включающий акт, работу, труд, деятельность. Бытие здесь – сокровенное начало и, середина и завершение, одухотворяющее тем самым, всё существующее.
Тем самым завершится поворот, начатый Эйнштейном, первым поставивший  во главу угла, фактически, движение света, хотя и в образе его скорости, и обновится тот частный случай теории относительности, который онисывал Ньютон для человеческого мира с малыми скоростями, мир человеческий. Полноценная деятельность в единстве свободы «от» (характерный для оксидентала) соединится с традиционной для россиянина свободой «для» ( в преодолеваемом ныне недостатке «свободы от») в деятельности Живаговского человека и станет, как свобождная деятельность, то есть деятельность по свободе, то есть по бытию, в бытии и для бытия (как процессуальная  реальность реалий) абсолютным началом всякого и всяческого существования, погрязшего в «метафизике» исходящей из физики и ее не покидающей, не превосходящей, не оборачивающей, малых скоростях и страхах перед массами. Деятельность, человеческая свобода в принципе абсолютности подчиняет пространство и время, подчиняет освобождением человека, выводит из человеческого к Самому человеку. На этом пути можно, кстати, разрешить и неразрешимую для Эйнштейна дилемму инерциальности и гравитационности, ; первична инерциальность как движение; гравитацию также следует рассматривать как движение. По существу, таковы неизбежные следствия для концепции Большого взрыва. Сам эксперимент оказывается своеобразным «ответствлением» от процесса Вселенной, обособленной и, потому, имеющей особые, аналитические условия, условия отвлеченности от природы, в отличие от  позиции естествоиспытателя, стремящегося как можно ближе возвратиться _ даже после эксперимента или в ходе его – к природе. Основным предметом изучения для ученого становится не столько его предмет, сколько собственное мышление и его место в бвтии собственном, человечества и всего универсума, формой чего научное познание и является.
Длэ искусства Мельхиоров век означает завершение перехода к самому процессу творчества, что для Европы начато еще импрессионистами с их открытием среды; движение это замедлилось именно анализм среды (воздуха первоначально) и стиля, а не самого процесса выработки и изменения стиля. На этом направлении особо продвинулись русские авангардисты и футуристы, поставившие вопрос об автономии цвета и взгляде не со стороны содержания, а со стороны формы, однако, чему пример Малевич, не справившиеся с вопросом процесса. Были исследованы симметрии, распределения масс, но именно в статике, а не динамике, что лишь усилило в руках дизайнеров (Бодрийяр) «плотность» узкого человеческого мира. Не была найдена внутренняя форма, а она есть высшая форма сущестования существа – личность, которая всегда есть движение, хотя бы относительное – вместе со вмещающим, облекающим универсумом. В-селеннная, столь тщательно обжитая человеком, продолжала укрепляться, не смотря на поставленный супрематизмом вопрос о «космическом» (точнее, как увидим, минимально – четверояком универсальном) взгляде на вещи, но, увы, не на мир. И научные, и художественные повороты Серебрянного века не стали окончательным оборотом, что призван совершить век Мельхиоровый. Это особенно заметно у Хайдеггера периода исследования свободы _ произошел «поворот», но не оборот и обращение (4.IV.). Происходят искривленные переходы под влиянием тяготения к «жизненному миру», и он упрямо сохраняется и фактически, и концентуально в неизменном виде, ; пугает опасность не только того, что он станет частным случаем; этого мало – но и преобразится не только в мышлении, но и фактически, под вдиянием персоналистической революции (2.VIII,6;3.IV.6). о которой почему-то только мечтали деятели Серебряного века Неполнота его вылилась в Деграданс.Танатос, а не эросическое восхождение к новым, неотчужденным и неопредмеченным формам слабеет. Идеи вновь понимаются не как живые творческие личности, а отвлеченно. Усиливается давление Другого, Государства,-Силы (превращенной энергии). толпы. Четвероякость трудовой деятельности _ вещей, товаров, денег, власти умножается. Мысль все более приобретает меонические и эсхатологические черты. Человек не только не стал ликность., ответственной за судьбу всего, но не завершил становления личностью, драматурга, одновременно играющего роль среди других людей. Более того, он опустился до того, что стал всерьез (а это могло пройти прикровенно) играть роль  среди вещей, ; вернулся к личинности (2. VIII.1), лиШности. Тем самым внешнее, кора, поверхность, данное, откровенное, только укрепляется, существование становится ; на радость деградантов – всё плотнее; сокровенные запасы бытия истрачиваются на окольные, длинные пути проселками и тропами. Вместо более прямого «мефода» ; бездорожьем, прокладывая новые пути, тем самым и возвращаясь к истокам человеческой культуры, и оскществляя своё бытие. Ликинность должна претвориться в человеческий лик беспредельного. Именно это, прокладывание новых путей, есть «мефод» Мельхиорового века. Им именно иут: любая реальность есть процесс; тем более реален процесс; наиреальнейший процесс – их суммируюзий, ими пользующийся, их создающий и сам себе относящийся процессуально, ; это деятельность. Деятельность есть бытие, бытие есть деятельность; вот девиз Мельхиорового века, его сокровенное. Но она обязательно подразумевает качественные переходы, вплоть до недеяния и «починки», что есть сокровенное именно российское. Надо посвятить себя деятельности как созданию, поддержанию и осуществлению бытия, самому бытию. Чеовек – существо, себя посвящающее. А а не только посвященное. Даже существованию, сущностно. Человек – существо, прокладывающее пути, а не ис-торивающее старые. Он истов, а не не-истов. Он исть. Он при-зван, а не назна-чин. Существование и есть ис-тория, хождение протоптанными путями; так и было в предыстории человечества.
Но деятельность не по ритуалу и вне своего пространства, в ином, полна риска, риска своим миром (Русь) или своей плотью. Но срабатывает тралиционное «авось» и «небось» (3.I.3.), выработавнные бореями (о-бор-от, борь-ба, о-бор-ачивание), экстремалов и радикалов. В отличие от гипербореев, эстремистов и склонных к насилию, беспокоящихся о своем теле и либо холящим его, либо бросающим в холода и схватки, срабатывает плотно сбитая плоть и готовность создавать свой мир где угодно, в отличие от оксидентала с его в-селенной, вечными селениями иои подобными селениям палубам кораблей. Но геополитическая реалия Севера не модет поколебать сокровенность и сокровенное России, хотя и весьма возможен подобный экстремальный ход событий, сводящий россиян к россам даже в современном государстве,; на этот русский материк, где никогда не забывалось бытие, слдует опереться в преображении России.
Живаговский человек не маргинал, он терминал, стоит на краю, на границе, на грани, творчески ступает за нее и через нее, осуществляет переступание ради собирания, в-селенной в том числе, и здесь устрояет свою деятельность. Это _ его позиция там, где европеец создал бы диспозицию к вещам плохим и хорошим, а азиат стал бы ими торговать, прокладывая торную тропу. Риск есть душа Живаговского человека, основа его радости. Он рискует прежде всего собой и своим, а не иным, ради которого он готов на риск. Его поддерживает идея, составляющая сердцевину Мельхиорового века – «Смерть умерла!» после того как его причина – мир умир. (Мир умир! М.,2009). Мы присутствуем при агонии смерти в ходе того, как укрепяется плоть , становится бессмертной душа, становится вечным дух _ за счет укрепления тела этими последними, а их  - нарастающим общением с вневременным, непреходящим, бессмертным и с вечным, бесконечным, самоопределяющимся.  Именно медицина становится, вместо физики,основной наукой и искусством, и ее вершина – хир-ургия, деятельность свободной руки ради человека. Для русского человека это укрепляется  особым отношением к Пасхе и к «Пасхальному вопросу» (Фёдоров). Мир иной освобожден от тления мира сего, деятельность по его сощданию и обустройству означает переступание через смерть. Человек находится «в самой середине работ по её отмене» (Пастернак, «Доктор Живаго»). Мельхиоров век может стать только веком к той окончательной эпохе, когда и человек, и вся тварь будут жить существом духовного, соединяющего и очизающего – идеальным, но это только вопрос к будущему.
Собственно, вопрос стоит не прямо о смерти, а о танатосном начале в деятельности, чаще всего и исторически исходно связанного с гоническим аспектом ее, с новым присвоением потребленного без усилий по его воспроизводству. С ним связаны и первые, фетишистские формы отуждения.В них таится загадка всех более развитых форм отчуждения, вплоть дл высшей -_ монотеистического бога. Так первый монотеистический бог, созланный первым мессианским народом, иудеями, у окружающих народов считался богом смерти, да и для самих иудеев был богом гнева, разорения и смерти при отпадении от него. В противном случае он был утверждением жизни и благосостояния (Воинова, не опубликовано).теургическая тайна бога заключается не только в процессе отчуждения божественного от земного (Фейербах), но и в постижении внутренней стороны данного явления и возврат (возвращенная форма) из отчуждения свойств человека ему самому и продолжать деятельность уже без этих отчужденных форм. В этом – первичная задача филне(о)софии (1.III.6), которая должна господствовать в Мельхиоровом веке и путь выхода её из извращенного состояния.Монотеистический бог оказался первым обращенным, но мифом Эроса против Танатоса, деятели «ноаого религиозного сознания» в Серебрянном веке правильно поставили вопрос о сакральности плоти, пола и духа, но придали им отчужденную форму возврата к ветхозаветности, тогда как вопрос последнего времени – кто завершит виток Всемирной истории: не знающий духовности и толоко Дух мусульманин, водительствуемый Господином, не богом, а господом – или последней присоединившаяся к всемирной истории Русь с е1 Господом, не богом Духом Святым (как об этом говорится в Символе веры. Русь, Россия, никогда не забывали бытия; в этом сособенность её исключительной, земледельческой культуры и ориентации не на права, а на обязанности. Теллургический народ никогда не отбрасывал пройденное, как это предлагает Хайдеггер, а использовал его бытийную сторону, хотя это порождало глубокую вражду вокруг мира, расколы и революции. Более беспокойного народа Всемираня история не знала. Но даже если Восток начнет новую Всемирную историю – Россия обновиться за счет собственного востока, русско-сибирской души (3.I.3) и станет тем, чем призвана стать – Севером, страной Бореев.И здесь укрепить свое средиземельное существование. И основать «Империю времени»(русские футуристы) вместо империи пространства, какой она была прежде всего ранее. Время _ ближайшая основа деятельности и ее край,; следующим шагом после смерти (по крайней мере, экзистенциальной) смерти должно быть освоение времени как истории, во временном плане всеобщей для России. В отмеченных выше ею особенностях в качестве «материка», будущего, так и в особенности настоящего, которое должно измеряться не «мигом», а «длительностью» деятельности, первоначально преобразущей. Россиянин _ народ в пути, как сибирский освоитель, А потом – образующей и законотворящей. Деятельность рискованна, сурова, напряженна,горда, переступает через страх,отчаяние, ужас (2.IV); но таков  и характер бореев.Он основан на универсальности, с одной стороный, стремящейся, без края, принимать определения (Карсавин), и особой способностью к высшему, «нечувственному опыту» (Шестов) – не только европейски или византийски-мистическому, скорее восходящему к русским ересям ХIV –ХV веков и к Заволжским старцам, точнее, у них выражающемуся. Это – тоже пополнение строгого, «устрашного», восходящего к Византии православия. утраченного в католизированной Европе с ее традиционной, доныне доходящей до абсурда иерархически-социализированном построении знания (Доцент, профессор, гений). Тело работает, душа трудится, дух действует, собирая и преодолевая, высветляя в цельной деятельности _ такова иерархия знания (естествоиспытания) россиянина, очищающееся и проясняющееся с совобождением от временного и наносного. Но россиянин никогда не покидал первобытных занятий (козакование в первичном смысле слова) – рыбной ловли, охоты, собирательства. Поэтому именно он способен и к самым первичным формам созерцания мира, понимания самого глубокого, проникающего внутрь. Если европеец сначала жил для тела в  отчужденной форме рабства (и Богу тоже), для души в искаженной форме искусства, для духа в превращённой форме науки и для всего этого, кроме себя в извращенной форме философии (а не мудрости; первые философы в России называли себя любомудрами), то россиянин развивался цельно. Хотя на окараинах и в известные периоды доминировали разные стороны этого, но в целом для него работа возвращенной формы сознания легче, если он не будет перенимать, по своему обычаю, от других народов их частностей и искажения, как он привык это делать в наивной вере, что и другие столь же цельны, и если он осознает необходимость глубокого оборачивания, осознания, что для него книшга Бытия (а не Генезис, хотя жто и есть генезис его) _ Книга Иова, для него это – Генезис, и он  последний из народов, всё еще находящийся в генезисе, восходящий выше; и конец этой книги для него должен быть, наилучшим. По всему миру распространяется, да и в России жанр, который приведет к новым «гелиям» «липсисам», пророческим писаниям. Видимо, назревает новое «осевое время» (Ясперс) ждя всего мира. Эпоха архаики в самом разгаре. Важно сохранить свой классический задел и пополнять его, а не отрицать с порога, хотя и пересматривать. Тогда Россия напишет свою книгу Бытия, своё Пятикнижие. Мы – мир номер ноль (Шевчук), и завершщим, если не возвершим её после ислама на Западе, то планетарно (1.III.3), как историю мира. Даже третий мессианский народ, америка, был открыт(1492г.) ранее Раскола  В Московском царстве (1660, означавшем, как говорилось, перенос центра тяжести с обставленного язычеством Бога;Отца на Бога_сына). Даже цивилизаторские Американская и Французская революции (её порследние выразители – Сартр и Деррида) свершились ранее восстания Декабристов.Даже русская классика началась в высокой фазе – «Братья Карамазовы» Достоевского как итог и провозглашение Игорева человека после тысячелетия русской государственности (862г.) Даже тевтонский дух заявил о себе Мировой войной ранее завершения Серебряного века Октябрьской революцией. Даже Революция 1991 года с распадом СССР ( так что Украине осталось от Игорева человечества собирание – Майдан _ без переступания, а Белоруссии _ переступание без собирания) осуществились почти одновременно с завершением тысячелетнего развития Игорева человека (С Крещения Руси в 988г.)Россияне из изгнания. Из диаспоры, из рабства своей политической роли вернулись к себе.  Обрели независиморсть от окраин, а должны самоопределиться, кристаллизовать багаж накопленного опыта, предле всего дуовного и ценноносительского, как последний мессианский народ, так обустроиться, чтобы другие народы увидели в нем (как видели и раньше) не убогую искусственно, без противоречий самозамкнутую нацию, а народ, каким он должен быть по истине. Для этого  россияние долюны воспользоваться своей традиционной, только ему присущей мудростью-софийностью. Всё это говорит, что Россия всегда оставалась сокровенной возможностью мира как своеобразный, образцовый мир даже со своей историей, внешне эсхатологичной и скапливала эрос, плерому и энергейю всего мира. Она всегда, даже географически, была» внутренним» для планеты ( о чем ниже), ей потаенным и сокровенным  Теперь она потаенное и сокровенное для будущего..
Склонность росссиянина к греховному, всегда условному миру и еще большая греховность в постоянной борьбе под покровом этого мира выковали основу для обновленной, новой, цельной деятельности, новом сплаве его плоти. Она характерна для россиянина и особенна тем, что определяется не внешним, а внутренним миром и миром с миром. В пределах, не ограничивающих (и насколько не ограничивает) его деятельности, деятельности всего народа, деятельность всего мира (человечества) и мира (вселенной, то есть – универсума. Таковы предпосылки для постижения его внутреннего.
Таковы внешние обстоятельства Мельхиорового века и первых шагов Живаговского человека в его времена. Не бытие есть истина – это полдела, хотя и важнейшая, но пропедевтическая, но истина есть бытие для существующего. Поэтому ценности «значат» (неокантианцы) не столько сами по себе, сколько в обществе, где должны господствовать Значимости и значИмости, и только так знаковая сторона языка обретает значение, лишь по установлениям соответствующее реальности в своей реальности.Ценности прежде всего смслЯт. Действительность всех реальностей – такова задача истинно ( а не «подлинно»;; подлинность вынуждается, вытягивается под пыткой, вымучиваемый как «сознание», а не свободно) свободной деятельности, а она есть деятельность в смысле творчества, ургии. .Русский привык, в условиях неопределенности гранци,но наличии земли, неопределенности прав, но в наличии обязанностей, в неопределенности судьбы, но нраличии воли смыслИть, неопределенности обрядоверия при наличии веры, смекать, проводить собственную линию, стрить из подручного судьбу. Россия,с её исключительным доминированием свободы «для», пополнившись свободой «от» в разумных (Восток) пределах есть стран истинной истории бытия. Таково – её «внутреннее», сокровенное. Оно при Игоревом человеке в его ограниченности злоупотребляло политической культурой, откровенновалось вовне миротворцем ит подготвавливало современный переход, Оборот, но в святая святых была именно ею. Это возвращает нас к кардинальному для Мельхиорового века вопросу о Внутреннем. Он есть одна из сторон вопроса о сокровенном _ не только географически и исторически (Средняя империя – старая Россия), но и к многоим другим вопросам о бытии как сокровенном, эросическом. В отличие от активистской эротики, явленной у оксидентала и неявленной, как у ориентала и плеромном вопросе, вопросе о новом собирании Живаговского человека. Это не только вопрос о сохранено-оборачиваюзихся и обращенных плоти, поле и духе, затронутых ранее, не только о сохраненной в целом облик производства (потому не оторванного от поребления и работы), в противоположность технике, это _ вопрос о всех скопленных сокровенно в сокровенном энергейях Россиянина и обновляемой России.РНо в более общем виде – вопрос о мифах и срединном, о прикрытом, прикровенном и незримом, в чем свершается бытие. Серебряный век прервался завидущим нашествием и завидущим натиском низов, по-своему решавшими, но больше использовавшими и размножившими его достижения.И потребовавших своей доли и участия. Мельхиоровый век также жолжен завершиться мировой –универсальной _ персоналистической революцией (2.VIII.6), охватывающей даже космос в его восхождении по ступеням бытия и пересмотре самих истоков человеческой разобщенной цивилизации в единой, восполняющей ее раздробленность, культуре (Лихачёв). По всей планете сокровенно процессы эти  идут; в России они идут быстрее всего и с особой опорой на традицию. Свешить ее – мессианское призвание России, ее человеческой, общей (общественной) и всеобщей («мировой») плоти. Воплощения каждого в свою судьбу. Господство внешнего, даже внешнего «вот»-бытия приводят к Деградансу и Вырождению (1.I.1). Таковы предпосылки Мельиорового века, его существо и обстоятельства вопроса о внутреннем, решение которого является осью Мельхиорового века.

                *                *                *

Одним из главных «начал» ( в отличие от мифологически, метафизически устанавливаемых «принципов» отчужденного сознания) является установление :»нет ничего внешнего, есть только внутреннее.» Все другие культурные дущи обычно имеют противоречие вовне; усско-сибирская внутренне противоречива, и этим выражается коренной факт _ разноречия всего сущего внутренние, будь то низины существования, будь то всеобъемлющее Единенное (Прол.I/5) деятельности. Проникновение во Внутреннее основано на трех актах: край, граница, граница ( с двухсторон), грань в направлении к Само и Собственный и никогда не бывает праздным, идет из собственного внутреннего и интегрировано в деятельность и из неё вытекает. Мир до сих пор создавался, осмыслялся, человеком для него самого; это его видовой мир. Всё иное подвергалось проклятию, своё (а не собственное) – благословению.Предложенное начало следует олтличать от принципа «Всё имманентно всему»(Лосский), который  породил немальтрудностей метафизике всеединства, не указав на имманентность каждого себе и его неразлаган=емую основу, господство которых означает доминиоование высших начал, самого бытия и постигается духовно (2.VII). Всё это связано с невыработанностью меФода постижения, его отчуждения и раздробления в созерцании,, часто захватывающем даже акты стетичесские, научный, философские. Но и ббез этого они не были способны проникнуть сквозь скорлупу откровенного, меоничного по существу, хотя и являющихся внутренним по отношению к большей целостности. Подобная ситуация породила, как реакции, склонность к конкретности (Флоренский особенно), так, что сама конкретность целого как единого не по существованию, а по бытию, с участием, видимо, решающим, человеческой деятельности оказывался скрыт от умозрений. Так осуществлялась мирская, не основанная на борьбе, тенденция к доминированию сознания как внешнего телу, рассудка, как внешнего душе и, особенно, в силу деформации ее формации, разума как  продолдения рассудка в социуме и самосознания в ущерб Само созанния. Можно рассмотреть эти начала поотдельности, но это не входит в наши задачи. Они только укрепляют мир, существующее в ущерб процессу и сущему, бытию,всегда убегающего внутрь существующего от родо бныз типологизируюх (а именно этим грешит «понимание», «даже в науках о духе», Дильтей). Бытие ускользает, поскольку его действительность – человеческая деятельность, животворящая, одушевляющая и одухотворяющая весь универсум в соответствии с ее исходными сплавами, смесями, взвесями и горениями как агрегатными состояниями мира – в преображенной форме они присутствуют и в человеке как различные его агрегации, доминирующей в нем преображенной стихии.Так вкратце можно представить универсум не индивида, а особи рода, деятельного человека.
Если верить современным мудрецам, то эра рыб, стихия воды – формации души – и рыб, чувствующих себя в воде естественно, сменилась эрой Водолея, также периодом воды, но уже персонифицированный Другим, что повлияет на изменение деформации души внешним и внешнего дущой и выразится в серъёзных переменах в социально-политической области, сглаживанием сопровождающих и аффектов. Это уже видно и на примере истекшей предыстории: тысячелетия борьбы, войн за материальное сменился столетиями социальных противоречий и революций. Достигнутые здесь соглашения должны выразиться политически, и именно политические, воздушные силы действуют в период после Мировой войны с особым накалам – как глобалистские, геополитические, так и внутренние. И внутренние и мировоые движения протеста с нарастающей силой. Политическое действие становится постоянной самосоятельной ценностью; в ней выковываются предпосылки новой классики, нового дузовного синтеза. Россия с ее традицией нераздельного и неслиянного существования всех сторон жизни инарастающего главенства духовного эра Водолея должна ей благоприятствовать для окончательного оформления своей духовности и превращения дузовной стороны деятельности и духовной деятельности в ведущую, даже по отношению к природе. Человек оказывается в ситуации, приводимой Плотином в качесиве образца отношения человека к идем: как пловец, он до половины в воде, а наполовину (верхнюю) в мире идей. Необходмо не тольео научиться лействовать с идеями, но предварительно – и научиться плавать Такова сокровенная задача России, а в её лице – и всего мира.
В Мельхиоровый век и именно у Живаговского человека культура как воплощенная свобода, свободная деятельность достигает своих непосредственных основ, человеческого стасиса,положения. Он свершает кенозис, нисхождение и разворачиает генезис.. Тем более она достигает вершин культуры. В стаисе мир, всегда основанный на прошлыз мирах и, особенно в России, на первичном, кажется более прочным, чем что бы то ни было. Но «покой нам только снится» (Блок) и действуют органы чувств непосредственно, а избрание судьбы достигаем минимума; выбора направления движения. Мир хронотопичен (Бахтин), распадается на направления времени и пространства, что при двидении образует нераздельность пейзажа. Состояния стасиса такде противоречивы – это пойэма, подъём, возвышение или патема, ужение, страдание, болезнь «к смерти» (Хайдеггер). В стасисе обнажаются все корни культуры, предметности, в более развитом вилле воплощающие в себе и материальное, и социальное (Социетальное и политическое). И духовное, хотя часто по хронотопу и значимости они не совпадают. Остаётся язык, непосредственная данность культуры и форма для её воплошения. На мысли ледит «проклятие»(Маркс) выражаться в прелметной форме.Гсли не говорить о речи, это – форма его патемы. Хронотоп языка (3.II.) авражпнтмя в столкновении суггестий и контрсуггестий, что выражается в диктах (Мир умир! М.,2009). Внутренняя сторона слова, его смысл как «для» человека, так и сам по себюе обычно поетична (Бродский считал, что человечество оправдывется поэзией), хотя могут быть и такие конфигурации мира, когда он более поэйтичен, чем внешнее – обычно при проникновении целостности больших объемов, вмещающих мир человека, о чем ниже.
Речь, чаким образом, включает идеальное (вершина реалии, предмет сремленй) как главное, пойэму, но, через грань, не может расстаться с патемой стас иса – стасис вообще склонен к патеме как остановка действия и отчуждение  его. Время воплощается в музыке, пространство – в танце, смертное _; в живописи, бессмертное _ в скульртуре. Это ряд воплощение, каждое из которых побочно присутствует в другом как края жизни, поддерживающей себя плоти (2.I.2), свободы «для» нее. Но культура шире; если человек внешен культуре, то она вне сзоны искусства облекает его своим этосом и становится срежством для перехода его деятельности на новые стадии. Вплоть до высшей _ экстасиса, когда мир вновь обнажается до хаоса борьбы, энергейной или даже динамейной..Так культура, несение смысла, идеи, идеального, вневременного, внепространственного, внепричинного порождает в хронотопе и патеме множественное, цивилизации.. Сокровенная задача мельзиорового века – сплав культуры и цивилизации (3.IV.2) под главенством культуры. Оно происходило всегда, но не всегда в откровенных формах. Ранее культура была речью, обращенной ко многим глухим – такова акустика (а она для человека важнее оптики) прошлых культур. В гонии и гонии многие стороны культуры не воплощены, но есть реальность. Именно акцент на них определяет Мельзиоровый век.
Стасис есть и у камня в его пребывании, возникновении и уничтожении ; агрегация земли; агрегацияция воды есть у растения; воздуха – у эивотного, но их соединяет как пятый элемент агрегация плазмы, огня (именно овладение огнём должно быть гранью предчеловека и человека.). Всё моэет быть и бывает в разных агрегациях (2.I.) их состояниях, и состояния эти – стасис. Даже мир как существующее (а не сущее) имеет свой стасис, генезис и кнозис, своё мировое сущее, серединное существо – человека, микрокосм. Медьхиоровый век призван пересмотреть, обернуть это отношение, поставить свободную деятельность человека как парадигму всем иным процессам, а господство ургии (в ней особенно выражается отличие термина, общего, объединяющего от терма, различающего (различание и разлишание, отчуждение у Деррида), полагающего границы). «Эносмос» и «экзосмос» (тепмины Бердяева) – самые простые, достасисные, процессы, лежазие в основ е деятельности. Они протекают в мезосмосте, понимаемой в регрессии как мир.  Прогрессия мира улучшает/ухудшает его, трансгрессия – преодолевает данный мир ради иного И преодоление это есть сторона деятельности и требует её для воплощения.. Этос регрессивен, цивилизация прогрессивна, культура трансгрессивна. Поътому ее истоки – из «иного!, «отусторонние» в стасисе. И действием культуры в стасисе является культ, осознанный или неосознанный. Были эпохи по преимуществу геничные, по доминированию гоничные, по прогрессии геенничные. Эон Мельхиорового века – угрия, проникновение внутрь, до сокровенного, до идеального, дл смысла, до животворящего огня расплава, в отличие от атомизирующих «плавильных котлов» ада (без «отливки») – Европы и Америки..
Но мир, самая подвижная, хотя и упрямая составляющая деятельности в стасисе полагается неподвижным. Этим и определяется характер Мельхиорового века ; обращение саморго исходного состояния человеческой истории в прошлом и в его основах: перевести телос с вещей на деятельность. Со стороны изменения вещей это означает преобразование порождаемых неподвижным миром явлений. В обороте они должны вести уже не столько к формальной сущности, сколько к существу, метафизическому само существующего в его наполненности иным в синхронии (уровни предметности) и диахронии, трансгрессии к  своейисть-тине. Они существенно зависят от языка, основы любых жругих человеческих предметностей. Мир в созерцании, довлеющем над еще несовершенной деятельностью порождает кумиры и миражи, иными словами, тотемы и мифы. Но отчужденное бытие языка есть слово, внутреннее которого – имя. Русский язык почти все слова употребляет как имена (Успенский). Кто знает имена – богоподобен (Лосев, Розеншток-Хюсси; Бергман, Луман). Именованный язык составляет сокровенное языка как речи; откровенное же поддается на формирование фигур и тропов. Фигуры в реальности образуют языковые пустоты, которые занимает илин не занимает конкретный человек, тропы означают пути, которыми он должен следовать в соответствии с первичным бы-тием. Это «бы» оставляет его в существовании стасиса. Особо влияние языка усиливается в связи страдиционным только для Руси пониманием языка – имеславческим. Слово господствует над говоримым, раскрывает его существование и проникает в сущность. Но можно бы-ть, но не существовать, что, в частности, создает условия для перехода деятельности на следующий уровень. Так, анимистические состояния без агрегации обнаруживаются как фигуры «привидений», а тотемические – «призраков». (сущность! Существование бога\Так фигуры образуются метафорами (природа), метонимиями (общество) и синекдохами (гиперболами и литотами; последние оказывают особое влияние на первые, чем определяется искаженное состояние сознания, извращаемое, в свою очередь, говорящим. Их движение определяется тропами, по которым и на которых фигуры движутся: эпитетом, сравнением (социальное), перифразами (особо навязчивы – анафоры и эпифоры рождения и смерти) и иронией. Мы видим, что последние из обоих рядов оказываются наиболее важными – преуменьшенное и высмеянное (правильнее – не ирония, а мирония, высмеивание мира) оказываются для деятельности наиболее подходящими, при переходе ее на ноаую стадию. В стасисе мир и воспринимается как совокупность фигур на тропах, преобразующие фактическое существование, как бы-тие оно есть гения в окружении правляющих ею гоний и гений. Задача Мельхиорового века – обращение этого исходного мира, мира непосредственных чувственных наглядностей и их искажений и извращений виз отчужденного в собственный, чтобы прордукты автономного созерцания не господствовали над стасисом, чтобы патемы кумиров и миражей, привидений и призраков превратились в пойэму стасиса и переход в из деятельности присваивающей в воспроизводящцю присаемое.Тем самым должны быть освобождены знАчимости и значИмоти в направлении очищения смыслов от господства над нимизначений непосредственно данного даже такого, которое сделано намеренно для уиверждения отчужденных сущностей в откровенном, их откровения. Сокровенно должно освободиться на одну ступень; задача мельхиорового века – самая трудная деятельность в истории – освобождение «от», оксидентала совершенное хроносно, забвением, всегда призрачным, а ориенталом – топически, удалением от них. Присутствие праистока как обращенность к вещам не устраняет производных образований, только обращение деятельности и активность по преодолению  патемы в пойэме может поставить вопрос об освобождении от исходного гипертрофированного анимизма, затем _ тотемизма и, наконец,сняютию извращенных форм мифосимволизма в целом. В стасисе господствует кумир, а предмет отчуждается   в вещь, фетишизируется. Есть существующее, но в целом не бытийствующее; есть в целом бытийствующее, но не существующие, есть соединяющие то и это – действительные Все они реально, но рес-альность, вещь – частность, преграда, которая может стать полезным средством. Так агрегации более всего ресаальны, но твердость создает осязание, владение, влажность вкус, также и эстетический, воздушность нюх, в том числе политический, и сышимость, как основу духовности, оптика- активность духа. Их состояния лпределяют космическую динамику человека, и в этой, первичной форме мир – хаос как время «оно», место оно и патос, источник поэзы Его сплавы создают сменчющиеся миры (например, гражданский), но не чувствовать хаоса – значит не обладать созерцанием бытия.
Именно логос-голос должен  раскрыть знАчимость и значимость вещикак характеристики внутрисоциального и направить процесс освобождения от господства отношений к мифосимволическому, главному на сегодняшний день этапу эмансипации, затранивающему политику и, прикровенно, духовность с переходом парадигмы к господству процессов над отношениями и вещами.

*                *                *

В век Ургии культУрГа должна окончательно подчинить себе разобщенность, цивилизацию. В этом смысл рассматриваемых ниже гуманологии, гомилетики и планетаристики. Собственно, хто уже культурга.Древле можно было видеть древо жизни в свете его ветвящейся кроны _ от материального к духовному; с поворотом начала капитализма можно видеть  зотя и через временные, отчужденные, двоякие (а не четвероякие) формы движение подземное, ветвение вниз, к основам, в мир Иной. Окрепли материальные и социальные прикровенные и прикрытые формы жизни. Корни достигли политического, всё более понимаемого как совместное. Это уже не формы откровенные, а сокровенные, постижимые и по постижению творимые. Культура основана на духе, и тьма это не преисподняя, а космическая. Именно с начала космической эры начинается развиваться сам Мельхиоровый век. Здесь произошло оборачивание _ прямому ургическому проникновению(сокровенно оно всегда осуществляется) подверглись уже не только земля, но и небо, произошел их сплав. Здесь мы не будем затрагивать научную сторону вопроса (концентрирующуюся на хирургии) или эстетическую (основывающуюся на металлургии) как проникновении внутрь. Остановимся на драматургии как синтезе искусств и зеркале, в котором жизнь видит соё другое, не только синтезе искусств, но синтезе существования, ургически раскрываемом в его бытии, то есть смысле. О смысле проявлении бытия именно Мельхиоровый век говорит первым. Смысл открыт духовному как его идальное содержание.(О смысле пишет и Нанси, но только в одном аспекте – с-мы-сле, множннно-едином, аспекте отношений,см «Бытие единое множественное»), а потому и не просветленном деятельностью.
Театр как синтез искусств существоует в каждой културе от века ее зрождения. Распад или закоснение драматургии (в  том числе кинодраматургии) – признак увядания культуры. Или перехода ее к тиражированию как оккупационному режиму имперского мира (Мир умир! М.,2009).. В целом драматургия проявляется в тех жанрах, которые она создает и в которых вополощается. Иходными были трагедия – возмездие зе непокорность богам и кмедия – покороность земному. Рим добавил, в соответствии со своим государствоцентризмом и законопоклонением – сатиру как проявление их излишнего проявления в жизни. Сатира в европейском театре всегда маячила позади любого комического или трагичекого, что и породило в конечном итоге драму – противостояние людей и стоящих за ними, прежде всего, социальных сил. Исходный мистериальный дух драматургии выродился в порождаемый массовой культурой сценаристикой положений, ситуаций, происшествий. Окруженных, как мы уже видели, фигурами средств массовой информации. Мельхиоровый век создаетновый жанр – дрИму, производную от дрим – мечты, но от обычной мечты, воспаряющейот земноои возвращающейся к ней в отчужденной форме, уже иущуую от судьбы, как создаваемого, построяемого, осуществляемого.
   Первое в пределе комедия - уподобление человека вещам и самой агрессивной вещи = деньгам, бесполезной вещи, требующей для использования воздержания, второе = драма невозможности достичь предела тщеславия, третье - трагедия невозможности стать всем для всех.  Впрочем, вероятен четвертый вид осуществления - драма, сиречь жизнь, всецело отданная быти и уже оно не вторгается в жизнь катастрофически,   как в трагедии, но ведет по восходящей к саоосуществлению в бытии. Одако она несценична и может быть осуществлена лищь в призваннии философа - поскольку каждый человек, осуществляющий свое призвание,  стезю,  судьбу в бытии умирает для мира
Первое - объяснение, второе - понимание, третье  = интуиция, мистика как проекция ввысь,  Однако интуиция - первобытное предощущение духочного, а мистика - ситуация , обратная интуиции - постижение, но они составляют одноПримирение с тем, что не станешь всем для всех, сасмой красотой, добром, истиной - мир с собой. Допуск первого и второго в мир разрушает его, он в преодолении первого и второго. И самого себя - внутреннее напряжение ( зд - разделение себя и возвращение к себе, Троица От Красоты=Отца. к ее нарушению и восстановлению в страдании от мира в Сыне=Добре к Истине примиряющего с истины еще не осуществившейся беспредел мира истории особенно Св.Духа) , Именно мир с собой = высшая основа личности. раскрытие аскезы как призвания, в котором осознается невозможность дол конца отказаться от мира и путь в мир с призванием преодоления конечного, временно социально=личностно=особенного, и всегда = бесконечное преодоленние собственного ограниченного понимания призвания из здесь=теперь=потомучто. Исходя из этого восстанавливается, укрепляется, трансгрессирует мир человеческий и вещный, преодолевается в своей ограниченности к беспредельному Бытию.
Россия не вполне денежная страна. В ней сильны натуральные свойства вещи, ее космичность, Микрокосм человека преодолевает замкнутый макрокосм и в своей интериорной микросоциальности = ср. андрогин всеединцев - преодолневает социальность в общественность и преодолевает свою поверхностную личность в личность2. Личность - единственное единство универсума и вносит не раздробляющий мир, включая пошлое примирение с собой на основе тщеславия достигнутого, а воссоединяющий мир беспредельного, бытия, включая и историческую беспредельность. Конец истории - начало скуки, тоски и пр. Бытие - исток радости и надежды, воссоединения всего в вере = друг в друга= в любви друг к другу и надежды на вечное совершенствование и совершенство. Вступая в мир = подвергаемя времени, пространству, причинности. Просто умирая = еще более предаемся, если не обрели в себе собственной внутренней беспредельности - бесконечности. вечности, беспричинности (чудо), Это главным образом внутреннее и раскрывает внутреннее в другом и Другом пареодолевает их. Космос - распространение общественного на природу, но природа распадается в единичное = трщй полюс = единственный, понимание себя как единственного т всего как единственного, что раскрывает целостность бытия. Поиск единственного в себе открывает единственное во всем, и это есть духовное - в раскрытие откровенногго духовногго как единства всего, Единственность сокровенна и выражает историю как ближайший к свершению бытия уровень. Душевное как деформация - социум. как трансформация (2.V) - общество, Духовное выражается как циспозиция к иному (красота как томление по внешнему) позиция - присоединение к добру и транспозиция к истине, которая всегда единична (2,VII).
Восстановление метафизики - того, что преодолевает физику природы, социальную - общественную даже в положительном смысле физику любви  и физику фюсис растущего из этого и преодолевающего шажками все внешние прорастания личности Первое внешний. Таковы пути мельхиоровца. мир как плерома, личность как кенома, второе - наоборот. Восстановление метафизики идет через переосмысление знака = трансзнаковая природа бытия, значение, смысл, значимость двойная, в т.ч. бытийная. Язык преодолевается в сверхъязыковом поле (версус потоки желанийЪ во многом делать надо нежелательноле. нудить себя, признаки бытия в границах внешнего.

Бытие присутствует  в полифонии, симфонии, ,  декафонии и в какофонии (1.III.2) всего сущего существования вьсходщего к  бытию,  внем имеющем основания для реальност  Или нисходящему из него. Человек как деятельное в собственном смысле втаком же  смысле обретающийнаибольшее бытие и спысле возводящий к неу всё иное есть реальнейшее. От  реального – к реальнешему! (в расширение лозунга русских символистов). Необходимо окончательное пробуждение реального в неусыпности реальнейшео! Действовать – вот путь бытия и его вечное рождение. Таков путь последнего и окончательного сократизма, сократизма уже собственно по рождению творимого в  страданиях творящего, субъреализма, проявляющегося все более как субреализм. Он производит из нави  через славь и правь явь. Поэтому человек, как доминирующий субъект и субект -принцепс, есть акушер, родовспоможитель, хотя  и зачинатель, перехода бытия из пренатального, внутреннего, сокровенного существованию, в натальное, открытое, явное и торжествующее бытие, существование в его сути, явленное из сокровенного в откровенное, и сами родовые схватки, как гония, есть ургия самоо бытия, бытие быия. Субреализм,  его раскрытие – АвангАрх (Прол. А) есть последняя из возможных и решающая судьбы начатой Сократом философии как таковой, касающаяся майевтики в существе — самого рожденя, радества, а не только повивальности перевязывания пуповины, повития. Это уже с-витие, мирская и иная с-витость и витийность, с-в-Я-то-сть, с подвигом как служением ИнАка, не умерщвляющая его, но раЖдущая в деятельности как бытия бытия, так самоопределяющегося ( в чем и тайна существования, наприме, исходное физическое соотношение суперструн, и пр.), то есть  субъективность в ее цветении и плодотворении, оплоддотворении. Субреализм – окончательное цветение философии. И человек становится высшим плодом, приносящим плоды творчества и приносящим плоды творчством, то есть  свободной деятельностью. И человека как принцпиирующего субъекта, восшедшего к доминированию во всеобщем, совместном и совокупном субъектах, что само освобождает их и возводит к процветанию в деятельности. И всё более с—в—Я—зыва—ются между собой в свободе как деятельности, от  свободы движения, присвоения, воли, выбора, суммативно восходящей к полной и всем доступной (и субъектам всех уровней) свободе творчества. Что только иное имя деятельност в его полноте и самости, то есть свободного творчества. И уже почти не твАрчества.
        В этом смысле иные направлен я  философии есть средства субъективного (мате)реализма – не только высшей реальности субъекта разных в разной мере, вплоть и до  выышей) что реализуетя и возникает только деятельно ии проходит  историески и праксически и объективный идеализм, поскольку человек начинае ся только тогдаЮ где, когда и поскольку выделется из ннепосредственно налчного, представляю прочее как идейност, когда выявляет объективно в  кждом субъекте существования,-объективный материализм, выявляющий  с преувеличениями субъективный  объективизм (субъективный идеализм). Они восходят (как правило, но далеко не всегда). Это уже есть непосредственная ступень к убъективному реализму как философии мельхиоровца, сокровеннорму во многом ( не  вовсе) по отношению к предыдущемкак господин деятельности а проиче – ее ступени, средства и основания деятельности, что и есть их частичная реальность и уть к реализации как частичнх реальностей в реальнейшем. Это и есть сумма и суммирующи не формально (поскольку фактический, что только выражается, и не всегда, как опозывают онтологики. 4.III), а прежде всего Актически. Это и есть реальный в реальнейшем синтезне только сцществующего, но и выразиы иеся в самом бытии, клторое существует, во пользуемся субъективно-реалистическим ( вспмо м классическом реалистическом аргуенте это присутсвует не только как субъективное действие ума, но и желание Бога  уществовать)агументе -  существующепе настолько сушествует, насколько и поскол ьку действут, имеет,  следовательно дейст-вит(а)тель(н)ость. Еще сам Кант, считавший, что синтетические априори суждения невозможны, не сморя на усилия заместить это  место логикой или струутрами, что есть нисходящ ий путь,  не за метил, что здесь господствует синтетика и суммативность деятельности (даже логической или струкутрной) даже в том смысе, что осной всего является деятельностьь, хотя бы виде неотменимого кванта действия Планка, что есть единственно восходщая линия по отношению к вторичным и третичным – аналитике понятий и антиномиям. 
Нашео времени заключается не только в смене эпох, что только в частности ставит вопрос об «эпо-се», вступлением в третье тысячелетие планетарно, не только с кризисм могущества Запада в иссякновении творческого духа (1789-1989), но принципиальным переходом России во второе ысячелетие собственной культуры и истории – 1988. Именно последнее обстоятельство  как народа в своё время последним вступившее во всемирую историю (988) оказывается решющим и для оборота и обрачивания в условиях поасеметно наступившей охи Архаики, архаики новой, в предвидении предстоящей эпохи.Её открывает Меельхиоровый век. Ведущей, если смотреть непредвзято  и остнованиями принципов классицичност,  Классики  принципов классицичности Новой , в которой человек,, собственно да и всякий субъект должен сответствовать осуществляемой и требующейся от него свободно, им деятельности, то есть не столько существоват, сколько бытийствовать. Человек – тврец бытия и производитель и попечительего. Становящийся в сумме майевтом бытия. Наиболее близко к этому стоит рУссиянин, как обитетель Средиземлия Средимирия, Средиверия, Средибытия. Путь запада преимущесвенно путо добра (собенно вещественного), путь Востока – истины (традиции)путь Юга – красоты (Собственно мифа) как существования, путь Ро-усии (Прол.I/4)- единство, в том числе и сочетание ( историческое к  том числе)этих начал суммативно и синетическ, в особенности по нарастающей – в бытии, то есть икогда не покидаемой и не покидаюей деятельности, в  отличие от труда, работы, потребления других отмеченных, существоваших и могущих возникнуть где бы и когда бы и почему бы то ни было.Сокровенное постпенно становится откровенны через прикровенное м прирытое Не теряя при этом, но умножая собственную змощьЮ свою правь утверждением в том числе и славь, что десь3 систематчекии и  в порядк Суммы (хотя несистематические и несинтетическ  были и ранее) и, преодолеваетянавт и явь всупает в синтез с навью,- оуществляется.Время и дело созрели до Суммы и синтеза. На этом основано  релистическое понимание человека, иложенное чрезвычайно кратко здесь и в Кн.4.Эти черты особо и  целостно проявляются в его деятельности и её предметности, опирающиеся на предметное ытие субъекта в деятеьности ак меФоде и производных от него методах.Основа и условие последних -  мефод деятельности человека как высочайшего субъекта.Именноо в деятельности  и черз деятельность он и постижим как постижимо и всё остальное), и го сокровнное проявляется в предметах, результатх и трудовой деятельности. На этом зиждится Мельхиоровый век.


II



Человек есть квинтессенция, средточие и  сумма всех стихий, существо мира и сам есть стихийное  в существе начало. Природа породила его в конце своего развития именно как завершение, способное дать новое начало, начало собственно бытия, тогда как всё предшествующее есть разные уровни существования, восходящие к человеку как творцу бытия. Человек есть сокровеннейшее существования. Только гуманистическая антропология, опираясь на субъективный реализм, способна коснуться бытя как  человеческого таинства и сокровенной тайны человека и человекчества.
Когда говорят о вопрошании забывают, что сначала надо потерять бытие,  и, собственно, свое ( в том числе человеческое как род, вид, индивид и лособа) быитие, иного и неывает. Его ищут вовне. И не справшивают особо, как и почему потеряли. Пора слушать вопросы существвания, в том чиле   эти, теперь и в предтоящем – собственно философские, существование и будет вопрошать о нем и о его собственном бытии, породить котоое может только человек, личность и как личность и так становящийся личностью и в всеобщности, общности и сообщности его, часто – не со-де-Я-тель-но-сти, в которых он просто тонул, и часто именно поэтому утрачивал и своё, и их быте, кторое есть твоческая деятельнсть. Негативность относима к "европейскому нигилизму". Философия всё более становится искусством задавать ответы. Работа, начатая Гуссерлем и Гейдеггером, Сартром, Камю завершена постмодерном Человек всё более обретает сея, он каждый есть проблематичное бытие и проблема существования. Завершается победой философии её научное пленение, как завершилось некогда пленение религиозное и мифологическое. От исчислений математических науки переходят к исчислениям эстетическим, поскольку сам человек есть деятельность, то есть ж-эст, и через него - эст- существует. Он обнаруживает себя не только как всеобщее существо, но и как всё, средоточие всех иных сфер существования и в этом - как их быие, и бытие в эсте. Эст - всегда ответ на не заданный вопрос. Но, видимо, долго будет кружиться танец бытий, и их хоревга-человека. Тем не менее современность можно понять как затишье перед увертюрой, ритм дирижера, постукивающего по пюпитру, ударника рок-группы, постукивающего барабанными палочками. И безмолвие философии стоит понимать как безмолвие пренатального существования перед первым эстом бытия - криком восторга от встречи с ним, ответа на его вопрос - кто ты? Трагедия феноменологии и экзистенциализма, их роль свершилась - теперь существование будет спрашивать человека о своём бытии и будущем, Оно же-в человеческом ж-эсте.Пора задавать ответы. Проблематичность человеческого существования поворачиваетсялицом как бытие к безмолвию созерцающего уни-версума. Но только дирижер остаёся спной. и Композитор, как всегда, отсутствует. Присутствует общим - мелодией творения из существования бытия. Прежде всего-своего собвенного. Прежде надо ответть на свои вопросы. И в ответах обрести прочность для ж-эста. И снова назревает опасносость уже эстетического пленения (См. Мир умир! Сост, из статусов, постов и комментов собственных-Дроздов В.С. М.. 2009). И, на этот раз существует – и её нельзя упустить – возможность философии самой пленять, вместо того, чтобы пленяться. Особенно это реально и умело для России, где долго философия обреталась в лоне литературы. Что не только её исключительный этизм, но и как, на этой основе всякого философствования, любомудрии, и искусств, даже когда зародилась и возникла (Вл. Соловьевым, в преемстве славянофлов ирасширение их). Русская классическая религиозная философия. Религиозная философия, как философия деятельности и непосредственной очевидности – хотя сущствуют и иные очевидности, что стало заботами последующего, научной, эстетической теперь и, в ее лоне и посредством, собственно фло-софской, как любовь к себе как носителю софоса, заложила эти основы, когда везде в мире обычно сначала зарождались взгляды, а уж сатем – искусства. Чаще всего искусства-ритм,  а не искусства-образ, в частности, и при посредстве православнго почитание образОв. Православие воспитало тягу человека не тллько в его призвании стат внов, после грехопадения, не тольк подобием Божиим, но и образом его в обещанном его богоподобии (разменянном в отдалении на юридизм конечного, а е постоянного, спасения в спасении всего мира, но уже и в его пре—ображении как  такового). Поэтому прививкой философии, любомудрия, хотя она и не может быть сразу дана всем, эст—этизм, этоса как деятельного творческого бытия человека не прочто в мире-покое, но в мире-сражении за мир. В чем призвание россиянина, русского, на сонове и во исполнение богоносности, как народа—мироносца. Подобно  св. Кристофу ( которого католики перевели в местного святого, увы), несущего через пучину Христа.несущего весь мир. Только философя спсобна воссоединить религиозность (миру во всех смыслах), этизм (научност) и эстетизм, но для этого должна проявиться со всей силой исконная философичность ак софичность не обязательно софийность) человека — многих из них, не потерянных или найденных или нашедших (и это значит —себя, то есть Уни—версум), что особенно характерно для  россиянина, либо еще не потерявшего исконную, врожденную мудрость (неотрывную от деятельности и в ней живущую), либо её уже обретшую в испытаниях и—горева человека в перспективах пре_ображеня на этой основе и во искупление человека-юрьевца, ге—оргия, не только орати землю, но и радоваться этому страстно. Он ге—рой уже не только роя и в рое, или в исключительности (Толстой), ро как творец бытия, посведневно, и для себя, как бытийствующего, и для  Другого и другого, др—ург (высшая форма деятельности где она максимально просетляется творчеством)—ой он для всего существующего как сущий и попечитель сути суть-ществующего,и тольк сам. Само-стоЯтельно. В противном случае суть оборачивается и оказывается тще(т)—ствующим.3