Я не понимаю по-немецки

Совсем не сложно пройти мимо ретивого швейцара: надо сделать утомленно-безразличное лицо, двигаться независимо, быть одетым соответственно и, конечно, помалкивать.
В этом баре продают самые вкусные в городе торты.
Несмотря на то, что это противно, делаю апатичное, пресыщенное лицо, вертляво-развязно иду, полоща полами лайкового пиджака, и не «чирикаю».
Я прохожу, мне надо пройти, чтобы купить торт маме, самой прекрасной маме из всех мам мира, самый прекрасный торт из всех тортов города.
Не толкайтесь, господа иностранцы, и так теряюсь, да и три человека – совсем не очередь.
Шелестя долларами, лепечу на обильно сдобренном русскими словами французском.
Сейчас с ума сойду – рублями расплачиваться можно! Этих у меня просто залежи. Конечно, подожду, посижу в полумрачном дубово-плюшевом уюте: пирожное, кофе и кое-что покрепче – не помешают. Ах, есть и бутерброды с икрой, какая прелесть, нет вопросов, беру, парочку.
Очень удобное место, люблю сидеть в уголочке, никому не мешаешь, можно неторопливо скользить взглядом по лицам, столикам… Судя по речи – немцы, судя по одежде – тузы западные. Весёлые, общительные и сентиментальные до слез.
Нет, я не понимаю по-немецки. Мама не хотела, чтобы я изучал немецкий язык, и определила меня во французскую школу.
Вы, мадам, несмотря на свой возраст, очень импозантная женщина, но почему вы жужжите, словно швейная машинка? Интересно, у себя на родине вы такая же самонадеянная и шумная?
Вы намного старше, месье, но не надо панибратски хлопать по плечу, мне это не доставляет радости. Я проник сюда купить торт, его принесут минут через двадцать, и желаю спокойно подождать, никого не трогая. Кстати, у вас очень тяжёлая рука. Теперь вы уселись, скрестив на груди руки этаким замысловатым мясистым кренделем. Смотрю на лацкан вашего пиджака и от неожиданности едва не подпрыгиваю на массивном, сделанном под старину табурете. Не верю собственным глазам: небольшой круглый знак, примерно с трехкопеечную монету, красуется у вас на груди. Через сидящую у меня на носу отличную цейсовскую гелиоматическую оптику явственно вижу распластанного орла, окаймленного дубовыми листьями. «За службу в авиации. За отличную службу в авиации»,  – звучит в голове, и холодеет спина. Я очень хорошо разбираюсь в значках, фалеристика – мое увлечение или, как сейчас говорят, хобби, и мне ничего не стоит за несколько секунд мысленно перелистать каталог «Нагрудные знаки Германии». Возникает непреодолимое желание взять этого состарившегося бугая за лацканы отлично сшитого пиджака, тряхнуть хорошенько и, посмотрев в глаза, спросить: «Зачем ты сюда приехал с нагрудным знаком аса Люфтваффе?!» Но не делаю этого и, с безразличным выражением лица, цежу сквозь зубы наливку «Спотыкач», самый ходовой в этом баре напиток.
Вот вам и весёлые, вот вам и общительные. Да, кто бы мог подумать, что сентиментальные –  самые жестокие? Глядя на вас, этого не скажешь. Но мы это знаем, и знаем, к сожалению, до слез. Кстати, очень хорошо это знает моя мама, которой я хочу подарить на день рождения самый вкусный торт. Она бы вам рассказала много интересного, если бы, конечно, стала с вами разговаривать, в чём я очень сомневаюсь. Но ещё больше мог бы сказать мамин старший брат. Маме сегодня исполняется шестьдесят лет, а её брату всегда будет одиннадцать. Он не взрослеет и не стареет, так же, как ещё многие тысячи ленинградцев. Сколько? Тогда некому и некогда было считать. Вот они бы с вами побеседовали, они бы вам сказали...
Смеетесь, кичитесь своей интеллигентностью, своими манерами, а мне, глядя на вас, почему-то не до смеха. Где была ваша интеллигентность в сорок первом? Дома забыли? А уж манеры-то ваши известны во всем мире... Мне хочется задать один-единственный вопрос, прямо так и подмывает спросить: «В чем провинились перед вами ленинградцы, лежащие на Пискарёвке?». Они тоже очень хотели жить. Не знаю, какими они были, но уж совершенно точно – не хуже вас.
Путешествуете по нашей стране, прекрасно. Не знаю, что вы видели, впрочем, меня это не интересует, но знаю, твердо в том уверен, что на пути в мир небытия все умершие в блокадном городе видели только одно – хлеб.
Кушайте самые вкусные в городе пирожные, сделанные, между прочим, и потомками погибших ленинградцев. Сидите в ресторане, в котором собирались устроить банкет по поводу захвата города, были в этом настолько уверены, что даже напечатали пригласительные билеты. Конечно, не думали, что не видать вам Ленинграда, как собственного стриженого затылка. Хотя нет, Питер фашисты видели, видели в прицелы стоявших на Вороньей горе, стрелявших по городу орудий, видели из кабин бомбардировщиков, видели даже в обычные полевые бинокли, но видели и шагая в колоннах пленных по Садовой. А вы, месье, здесь не бывали раньше?..
Ваш праздник, к счастью, не удался, хотя и пришлось за это дорого заплатить, но мы не злопамятные, так что лопайте наши пирожные и не пытайтесь загладить вину улыбками и посылками: мы не принимаем компенсацию. Да и не знаем расценок. Сколько стоит каждый погибший на фронте? Сколько полагается получить за умершего от голода, холода и болезней ленинградского ребенка? Может, вы знаете? Я не знаю.
О, вы рассматриваете фотоальбом «Пригороды Ленинграда», жмурясь от удовольствия, словно коты, наевшиеся сметаны. Да, у нас были роскошные дворцы и парки. Вы разрушили их, господа. Русские люди умели добротно строить, а теперь научились недурно восстанавливать, нас вынудили научиться этому. Так что, господа иностранцы, у нас снова великолепные парки и блестящие дворцы.
Пусть я мыслю шаблонно, но я могу в воскресный день поехать за город, погулять по парку и, отстояв часа два, осмотреть дворец музей. Иностранных туристов пропускают без очереди, я не обижаюсь: традиционное русское гостеприимство. Впрочем, мне не доставляет удовольствия не только вас видеть, но даже слышать чуждые слова: регион, конфронтация, дискотека… От них меня просто мутит.
Любите щелкать затворами фотоаппаратов, но когда-то – для вас это было давно, для нас совсем недавно – вы щелкали затворами автоматов. Сейчас охаете, ахаете, с восторженной интонацией лопочете, крутите головами по сторонам, а тогда, решив поберечь себя и не тратить понапрасну патронов, в Нижнем парке Петродворца травили собаками израсходовавших весь боезапас моряков-десантников, кронштадтцев, защищавших свою землю, своих детей и жен, свои парки. Кортики против клыков, люди против зверей.
К сожалению, мы не сумели эвакуировать все ценности, изрядное количество захватили вы и отправили в Германию в товарных вагонах. Не исключено, что теперь в Германии или Южной Америке в украшениях какой-нибудь девушки – кусочки нашей Янтарной комнаты.
О девушка, отдай нам янтарик из своего перстенька. Мадемуазель, верните нам низкий, глухой звон янтарных бус. Это наша история, и мне не хочется, чтобы она умирала, уныло болтаясь на вашей породистой шее.
…Слава богу, вот и все принесли торты. Я зашёл сюда только затем, чтобы купить своей маме, пережившей блокаду, самый вкусный торт в городе. Я ничего не имею против вас. Возможно, именно вы прибыли в Санкт-Петербург из города-побратима Гамбурга с грузом гуманной помощи, которую у нас почему-то называют гуманитарной, словно нам не продуктами, а книгами помогают. Или мы уже не верим, что кто-то способен проявлять гуманизм? Возможно, от одной из ваших продовольственных посылок отказалась мама: «Отошлите её жене нашего президента и передайте, что приглашаю её постоять вместе в очереди за хлебом, а я пережила блокаду – переживу и свободные цены». Пора идти. И всё-таки вам повезло, господа, вам очень повезло, что я не говорю по-немецки.