Запись ведут на небесах

Тёплые мягкие руки бабушки крыльями обняли внучек, прижали к себе.
—Внученьки мои, лапоньки славные. Бабушкин голос сказочный, напевный. Клонит внучек ко сну. От её голоса спокойно, страшные страхи убегают восвояси. А вот и песня полилась, как ручеёк между дерев. Немного окая, бабушка затянула песенку про волчка. Пела и поглаживала волнистые соломенные головушки внучек. Так бы и сидели всю жизнь рядом с бабушкой, шелохнуться не хотелось.
—Теперича спать бегите, внученьки. Сны уже летят к вам волшебные, не прозевайте. Внучки неохотно отлипали от любимой тёплой «батареи» и плелись в постель. К слову сказать, сразу же засыпали. Как бы волшебные сказки не пропустить…
В моей жизни бабушка, пожалуй, была самым светлым, живым, сильным и добрым человеком.  Всегда - то она с рассуждением, всегда с мудростью и с такой настоящей любовью жила. Откуда в ней всё это, этот заряд энергии, любовь к жизни и ближнему? Ведь такая тяжёлая жизнь у неё была. Что только одно значит — при рождении её записали в мёртвые.  Зачем? Бабушка как – то объясняла и при этом незлобиво улыбалась, даже и не думала сердиться ни на кого. Надо, так надо... Ведь знала, что запись делает Бог на небесах.
 В школу она не ходила, училась грамоте от сестер и братьев. Способности не занимать было, все на лету усваивала.  Потом, уже девушкой посещала ликбез. А когда уже старенькой с нами жила, всех научила читать, писать, считать, как настоящая учительница. Вот и не училась почти…
С малолетства на коне скакала. На шестом году привязывали ее к седлу и, так пасла она табун лошадей. Отец из богатого казачества был. Образ жизни вёл разгульный, жену бил, детей не жалел. Однажды, лошади стали через реку переплывать, не удержалась девочка в седле, тонуть начала, будучи привязанной. Слава Богу, человек какой-то увидел и спас её. Вот так и жила —записанная в мёртвые, но добрая и смиренная с детства. Росла, как цветочек полевой.  Уже взрослой ей как – то выправили паспорт или, как он назывался -—пашпорт. Пережила две революции, гражданскую и отечественную войну. Родила девятерых детей, пятерых схоронила, выжили только четверо. Мужа забрали, репрессировали казака. А она работала, как жена врага народа, детей растила, света белого не видела. Дедушку два года в застенках держали, потом расстреляли. Бабушка больше замуж не выходила, хоть и сватали. Очень сильно любила она своего Ивана.  Когда уже мне лет десять было, деда реабилитировали. Тогда – то мы узнали дату его расстрела и, что в общей могиле захоронили безвинно виноватого. Помню, как плакала бабушка. Столько горя хлебнула. Однако, по воле Бога, девяноста шесть лет прожила. Стальной характер и мягкий добрый нрав сочетались в этой маленькой хрупкой женщине. Лишь однажды увидела я её раздражённой, что было ей не свойственно. Взяла она меня в гости к своим сёстрам, на самолете местной авиалинии полетели в её родное село. Идем по полю от аэропорта, а навстречу плетётся дед плешивый, почти лысый. Глаза мутные, выцветшие. Узнал бабушку, остановился и заохал: «Ох, Тонушка, какая же ты красивая, да гладенькая!». И тут моя бабушка выпрямилась, как струна и выдала: «А это потому, что я на тебя работала, а ещё потому, что ты моего Ивана в тюрьму спровадил своей кляузой». Сказать, что я сильно была удивлена, это ничего не сказать. Я просто не поняла сути сказанного и не узнала бабушку. Но чувствовала, раз уж она говорила в таком тоне, что – то этот дед сделал ей плохого. Но он был старик, хоть и не старше бабушки, и мне его стало даже жалко.
Уже потом, много лет спустя, повзрослевшая, я узнала от бабушки, что этот человек написал доносы на многих казаков. И этот его яд разрушил не одну семью, оставил детей без отцов, жён без мужей. Время было такое… «Эх, столько слёз я пролила, все глазоньки выплакала, вот и ослепла», — с грустью говорила бабушка. Глубокая грусть часто звучала и в её сказках.  Как я сказки её любила! Много бабушка знала песен и сказок, которые читала нам наизусть. Память у неё до старости отменная была.
Но вот особенно помню из многих одну, сразившую меня в детстве в самое сердце— песню, про Лытонюшку. Всего - то несколько строк, бегущих через всю сказку про него, про этого самого Лытонюшку, который не послушался маму, убежал на речку, отвязал лодку и поплыл. Налетел ветер и унёс лодочку далече. Утонул ли, уплыл ли — всё одно—пропал. Вышла матушка искать сыночка, кричала, звала, плакала. Но не вернулся сыночек к своей матушке, сгинул в пучине вод или самой жизни.
—Лыты-Лыты-Лытонюшка, плыви, плыви ко бережку…
Почто покинул матушку, почто ее не слушался…
И так жалобно пела бабушка, что струйки слёз и за материнское горе, и за несчастье самого Лытонюшки и за то, что он, глупый маму не слушал, текли по щекам маленьких девочек.  Размазывали внучки эти слёзки кулачками, а они все - равно текли. И сквозь голос бабушки были слышны тихие, тихие всхлипывания внучек, будто не хотели они помешать течению сказки, такой жалостливой и грустной. Сердца внучек плакали вместе с бабушкиным голосом. Но как только бабушка заканчивала свою грустную историю, кто-нибудь обязательно просил:
—Бабуль, спой ещё. И она пела, а внучки снова рыдали.
—Ба, нашёлся Лытонюшка? – осторожно с надеждой спрашивала старшая внучка.
—Да хто ж их знат . Може, прибился где к бережку, може, Господь уберёг.
—Вот мамка его наругала, наверно, - предположил кто – то из девочек.
—Нет, сначала обрадовалась, обняла и поплакала, а потом наругала, - возразила вторая.
—Ладно, хватит на сегодня сказок, идите огород поливать. Бабушка всегда днём старалась организовать девочек на работу: то поливать, то полоть, то полы мыть. Разделит по комнатам, даст указания, а потом проверит выполнение. И хоть гунди, хоть не гунди, а делать надо, и делали. А то гулять не разрешат. Бабушку слушались, потому что любили.
Кроме ее сказок да присказок, любили ещё, когда она про своё детство рассказывала: про быт семьи, про братьев, сестер, про привычки, характеры, про наряды. Особенно нравилось про наряды. Вот тут вопросы сыпались, как горох из худого мешка. А бабушка так образно, с юмором рассказывала обо всём, что внучки закатывались от смеха. Плохо ни про кого не говорила. А ведь разное было. Отец – то вон какой нрав имел. Не сладко, поди, было. Но про это бабушка умалчивала.
Рассказывала она и про казачью службу. Служили казаки, в любое время могли сесть на коней и помчаться, куда служба позовёт. А казачки на хозяйстве, да с ребятишками. Зато, какая радость, ликование было при встрече.
—Бывало, заезжают казаки на конях, с песнЯми. Э-Э-Х! Все бегут встречать, радуются, кто плачет, —вспоминала бабушка.
—А кто плачет, зачем? —спрашивали внучки.
—Да всяко было, уж не помню, — уходила от ответа бабушка.

В годы студенчества, приезжая на выходные домой, понимала, что хочу прижаться к моей родной любимой маленькой, но невероятно сильной бабуле, затолкать в её мягонькую пухленькую ручку свою руку и так сидеть, тихо, молча. Сидела, прижавшись так с полчаса, и чувствовала, что будто зарядилась душой.  А всё, что печалило, рассыпалось на миллионы маленьких невидимых песчинок, исчезнув безвозвратно. 
Всех военных она называла казаками. Уже совсем ослепшая, слушая песни хоров армии и флота, помахивала в такт ручкой, будто, то ли шашкой, то ли платком.
—Э-э-эх! «Казаки поют!» —с гордостью говорила она. А под плясовую вставала и, подбоченясь и слегка покачивая бёдрами, по – казачьи, с гордою осанкою, пританцовывала в такт музыке.
 Запомнился и бабушкин рассказ про молодость, сватовство. Сватали бабушку трое, да в один день. «Иду, - говорит, а мне кричат: Тонушка, беги скорее домой, там сваты к вам приехали». Три подводы стоят. «Забегаю, а там на лавках вдоль стен сваты с бородами сидят». Слыла про бабушку молва, что работящая, мол, да нрав смиренный. Два жениха из богатых семей, а Иван её из обычной семьи, не зажиточной, но и не бедной. Трудолюбивые, с золотыми руками. Всё умели: и скот разводить, и хлеб растить, и валенки сваляют, и сапоги, шубы пошьют. Упросила отца Тонушка за Ивана отдать, люб ей он был. Отец, хоть и жёсткий, но дочку за спокойный и разумный нрав любил. Так и поладили. Отдали за Ивана.  Оба молоденькие были, по семнадцать лет, не высокие. Только потом Иван- то вытянулся, а Тоня так и осталась маленькой. Иван – красавец был. Молодушки, да и казачки вдовые на него заглядывались.
    —Много вдовых казачек было, - вспоминала бабушка, — в войны казаков много полегло. Вот и засматривались. Стал к одной мызгать.
—А как же ты- то терпела такое? – возмущались подросшие внучки.
—А что ж, мужиков -то мало было, одни бабы… Один раз не стерпела, подпрыгнула, да как лязгнула его по щеке и бежать. Бегу, куды глаза глядят, в лес наладилась. Слышу, скачет на коне за мной. Ну, думаю, засечёт нагайкой. Сердце в пятках.  А он догнал, наклонился, подхватил и на коня с собой посадил. Прости меня, Тонушка,- сказал. Вот так, — задумчиво промолвила бабушка. Простила она своего Ивана, искренне простила. После того, как забрали и расстреляли его, замуж больше не пошла, хоть и сватали. Оплакала и молилась за его душу до конца своих дней.  И каждый раз, когда вспоминала она Ивана, слёзы текли из её глаз. А я так и слышала причитания из её сказки —Лыты -Лыты – Лытонюшка… Только вместо Лытонюшки, он – Иван, а вместо матушки – моя бабушка Тоня. И, будто ускакал он на коне на войну, только пыль столбом от копыт коня. А супружница его, казачка, проводив мужа, ещё долго всматривалась вдаль, утирала платком слёзы. Как будто знала, что больше никогда не увидит его среди живых, только небеса их могут воссоединить.  Ведь только там святая правда, и сам Господь записывает в Книгу Жизни всех своих детей, он же и воссоединяет в вечном свете и радости тех, кто по горю и по навету был разлучён на Земле. И видится мне, как по небесному полю едут на коне мой дед Иван и бабушка Тоня.  Тихо плывёт конь средь облаков. Обнял молодой казак свою жену и прошептал ей на ухо: «Прости меня, Тонушка, за всё прости». И она в ответ: «Как же долго я жила без тебя, как долго». А возле дома, обвитого душистым хмелем, радостно махали руками все девятеро их детей. Среди них, младшенькая, моя мамочка. Вот и встретились все, как и записаны были рядышком в Книге Жизни самим Богом!