Запись ведут на небесах

Тёплые, мягкие руки бабушки словно крыльями обняли внучек, прижали к себе.
— Внученьки мои, лапоньки славные, — шептала бабушка. Её голос был сказочным, напевным — от него клонило ко сну, а все страшные страхи убегали прочь. И вот уже песня полилась, будто ручеёк меж деревьев. Немного окая, бабушка затянула песенку про волчка, одновременно поглаживая волнистые соломенные головки внучек.
Так бы и сидеть всю жизнь рядом с бабушкой, даже шелохнуться не хотелось.
— Теперича спать бегите, внученьки. Сны уже летят к вам волшебные — не прозевайте.
Внучки неохотно отлипали от любимой тёплой «батареи» и плелись в постель. И, что примечательно, засыпали сразу же: как бы волшебные сказки не пропустить…
В моей жизни бабушка была, пожалуй, самым мудрым и светлым человеком. Она всегда жила с рассуждением и с настоящей, глубокой любовью. Откуда в ней столько энергии, столько любви к жизни и к людям? Ведь судьба её была тяжёлой. Взять хотя бы то, что при рождении её записали в мёртвые. Зачем? Бабушка как-то объясняла это и при этом незлобиво улыбалась, ничуть не сердясь ни на кого. Видно, знала: запись делает Бог на небесах.
В школу она не ходила — грамоте училась у братьев и сестёр, всё схватывая на лету. Уже девушкой ходила на ликбез. А когда жила с нами, всех внучек научила читать, писать, считать — словно настоящая учительница. Вот и вышло, что почти и не училась, а знала немало.
В годы студенчества я приезжала на выходные домой и первым делом хотела просто прижаться к родной, любимой, маленькой, но невероятно сильной бабуле. Затолкать свою руку в её мягкую, пухленькую ладонь и сидеть так тихо, молча. Сидела, прижавшись, по полчаса и чувствовала, будто заново душой заряжаюсь. Всё, что печалило, рассыпалось на миллионы маленьких невидимых песчинок и исчезало без следа.
С малолетства бабушка трудилась. Ещё ребёнком скакала на коне: в шесть лет её привязывали к седлу, и так она пасла табун лошадей. Отец её был из богатого казачества, но жизнь вёл разгульную, жену бил, детей не жалел. Однажды лошади переплывали реку, девочка не удержалась в седле и начала тонуть. Слава Богу, кто-то заметил и спас её.
Вот так и жила — записанная в мёртвые, а росла, как цветочек полевой. Уже взрослой ей выправили паспорт — или, как тогда говорили, пашпорт. Она пережила революцию, Первую мировую, Гражданскую и Великую Отечественную войны, голод и разруху. Родила девятерых детей, пятерых схоронила; выжили только четверо. Мужа, казака, репрессировали. Бабушка работала как жена «врага народа», растила детей, света белого не видела. Дедушку два года держали в застенках, потом расстреляли. Бабушка больше замуж не выходила, хоть и сватали: слишком сильно любила своего Ивана. Когда мне было лет десять, деда реабилитировали. Тогда мы и узнали дату его расстрела и что его похоронили в общей могиле — безвинно, несправедливо. Помню, как плакала бабушка. Столько горя хлебнула… Но, по воле Божьей, прожила девяносто шесть лет: в этой маленькой, хрупкой женщине удивительным образом сочетались стальной характер и мягкий, добрый нрав.
Лишь однажды я увидела её раздражённой — а это было ей совсем не свойственно. Мы летели на самолёте местной авиалинии в её родное село: бабушка взяла меня в гости к сёстрам. Шли полем от аэропорта, и навстречу нам плёлся дед — плешивый, почти лысый, с мутными, выцветшими глазами. Он узнал бабушку, остановился и заохал:
— Ох, Тонушка, какая же ты красивая, да гладенькая!
И тут бабушка выпрямилась, словно струна, и твёрдо сказала:
— А это потому, что я на тебя работала. А ты такой облезлый, потому что моего Ивана в тюрьму спровадил своей кляузой.
Я не узнавала свою бабушку. Но чувствовала: раз уж она говорит в таком тоне, значит, этот человек и правда причинил ей большое зло. А всё же, глядя на этого старика, мне становилось его жалко.
Много лет спустя, уже повзрослев, я узнала: этот дед писал доносы на казаков, кляузами разрушал семьи, оставлял детей без отцов, жён без мужей. Время было такое…
«Эх, столько слёз я пролила, все глазоньки выплакала, вот и ослепла», — с грустью говорила бабушка.
Она много рассказывала нам о своей жизни, и мы очень любили её слушать. Какие сказки она знала! В них часто звучала глубокая грусть. Помнила наизусть множество песен и сказок.
Особенно запомнилась песня про Лытонюшку — она трогала за самое сердце. Всего несколько строк, бегущие сквозь сказку, про мальчика, который не послушался маму, убежал на речку, отвязал лодку и поплыл. Налетел ветер и унёс лодочку далеко. Утонул ли он, уплыл ли — всё одно: пропал. Вышла матушка искать сыночка, кричала, звала, плакала. Но не вернулся сыночек к своей матушке: сгинул в пучине вод или самой жизни.
— Лыты-Лыты-Лытонюшка, плыви, плыви ко бережку…
Почто покинул матушку, почто её не слушался…
Бабушка пела так жалобно, что слёзы текли и за материнское горе, и за несчастье самого Лытонюшки, и за то, что он, глупый, маму не послушал. Мы размазывали слёзки кулачками, а они всё равно текли. Сквозь голос бабушки слышались тихие, сдавленные всхлипывания внучек. Хоть бы не  помешать течению сказки — такой жалостливой и грустной. Сердца наши плакали вместе с бабушкиным голосом. Но стоило ей закончить, как кто-нибудь тут же просил:
— Бабуль, спой ещё!
И она пела, а мы снова рыдали.
— Ба, а нашёлся Лытонюшка? — осторожно, с надеждой спрашивала старшая.
— Да хто ж их знат… Может, прибился где к бережку, может, Господь уберёг.
— Вот мамка его наругает, наверно, — предположил кто-то.
— Нет, сначала обрадовалась, обняла и поплакала, а потом уж наругала, — возразила другая.
— Ладно, хватит на сегодня сказок, идите огород поливать.
Днём бабушка всегда старалась занять нас делом: то поливать, то полоть, то полы мыть. Разделит по комнатам, даст указания, а потом проверит. И хоть гунди, хоть не гунди — делать надо. А то гулять не разрешат. Мы слушались бабушку не из страха, а потому что любили.
Кроме сказок да присказок, мы обожали слушать её рассказы о детстве: про быт семьи, про братьев и сестёр, про привычки, характеры, про наряды. Особенно про наряды: тут вопросы сыпались, как горох из худого мешка. А бабушка рассказывала так образно и с таким юмором, что мы закатывались от смеха. При этом она ни про кого не говорила плохо, хотя всякое бывало. Про отца, с его крутым нравом, она, например, умалчивала.
Любила она рассказывать и про казачью службу. Казаки в любое время могли сесть на коней и помчаться воевать. Казачки оставались на хозяйстве, с ребятишками. Зато какая радость, какое ликование было при встрече!
— Бывало, заезжают казаки на конях, с песнями… Э-эх! Все бегут встречать, кто радуется, кто плачет, — вспоминала бабушка.
— А кто плачет, зачем? — спрашивали мы.
— Да всяко было, уж не помню, — уходила она от ответа.
Даже совсем ослепнув, бабушка, слушая песни хоров армии и флота, помахивала в такт ручкой — будто шашкой или платком.
— Э-эх! «Казаки поют!» — с гордостью говорила она. А под плясовую вставала, подбоченясь, слегка покачивая бёдрами, и пританцовывала по-казачьи: с гордою осанкой, в такт музыке.
Запомнился и рассказ про сватовство. Сватали бабушку сразу трое, и в один день.
— Иду, — говорила она, — а мне кричат: «Тонушка, беги скорее домой, сваты к вам приехали!» Забегаю, а в избе на лавках вдоль стен казаки с бородами сидят. Три подводы стоят.
Невеста она была хорошая, желанная: про бабушку шла молва, что работящая она и со нравом смиренным. Два жениха были из богатых семей, а Иван — из обычной: не зажиточной, но и не бедной. Семья трудолюбивая, с золотыми руками: всё умели — и скот разводить, и хлеб растить, и валенки свалять, и сапоги, шубы пошить.
Бабушка упросила отца отдать её за Ивана: он ей люб был. Отец, хоть и жёсткий, дочку уважал за спокойный и разумный нрав, потому и согласился. Так и поладили. Жениху и невесте было по семнадцать лет; оба невысокие. Только потом Иван вытянулся, а Тоня так и осталась маленького роста.
________________________________________
Иван и правда был красавец. Молодушки да и казачки вдовые на него заглядывались.
— Много вдовых казачек было, — вспоминала бабушка, — в войны казаков много полегло. Вот и засматривались. Стал к одной мызгать.
— А как же ты терпела такое? — возмущались мы, уже подросшие.
— А что ж, мужиков-то мало было, одни бабы… Один раз не стерпела: подпрыгнула, да как лязгнула его по щеке — и бежать. Бегу, куда глаза глядят, в лес прямиком наладилась. Слышу — скачет на коне за мной. Ну, думаю, засечёт нагайкой. Сердце в пятках.
А он догнал, наклонился, подхватил и посадил к себе на коня.
— Прости меня, Тонушка, — сказал.
Вот так, задумчиво промолвила бабушка.
Простила она своего Ивана, искренне простила. После того, как забрали и расстреляли его, замуж больше не пошла, хоть и сватали. Оплакала и молилась за его душу до конца своих дней.  И каждый раз, когда вспоминала она  Ивана, слёзы текли из её глаз. А я так и слышала причитания из её сказки —Лыты -Лыты - Лытонюшка…
 Только теперь вместо Лытонюшки был Иван, а вместо матушки — моя бабушка Тоня. Будто ускакал он на коне на войну, и только пыль столбом от копыт осталась. А супружница его, казачка, долго всматривалась вдаль, утирая слёзы платком. Словно знала: больше никогда не увидит его среди живых. Лишь небеса могут их воссоединить.
Ведь только там — святая правда. Сам Господь записывает в Книгу Жизни всех своих детей и там же, в вечном свете и радости, воссоединяет тех, кого на земле разлучили горе и навет.
И видится мне: по небесному полю едет на коне мой дед Иван, а рядом с ним — бабушка Тоня. Конь тихо плывёт средь облаков. Молодой казак обнял любимую и шепнул ей на ухо:
— Прости меня, Тонушка, за всё прости.
А она тихо ответила:
— Как же долго я жила без тебя, как долго…
Возле дома, обвитого душистым хмелем, радостно машут им руками все девятеро их детей. Среди них — младшенькая, моя мамочка.
Вот и встретились все. Как и записаны были рядышком в Книге Жизни самим Богом.
________________________________________