Быличка Скрипач в ночи

В старом городе, где узкие улочки петляли, словно мышиные тропы, а каменные стены помнили шаги веков, поговаривали о Скрипаче. Он появлялся лишь в глухую ночь, когда дождь стирал границы мира, а туман делал тени живыми. Говорили, что он не человек вовсе — маэстро теней, скрипач преисподней.

Четыре струны — как четыре дороги, и все они когда;то оборвались в бою. Он чертит смычком на пороге чертога, правит душу свою. Тонкие суставы, словно лапы паучьи, смычок обвивают его. Рождает та скрипка зловещие звуки — то дьявол поёт для него.

Однажды в город приехал странник — монах Лука. Он шёл издалека, неся с собой древний фолиант с записями о нечистой силе и обережных молитвах. Услышав о Скрипаче, он решил разгадать тайну.

В дождливую ночь Лука вышел на площадь. Там, посреди мостовой, стоял Скрипач. Его фигура казалась сотканной из тумана и лунного света, а глаза мерцали алым, как угли в печи. Смычок скользил по струнам, и звуки, рождавшиеся под его рукой, проникали в самую душу, будили страхи и желания.

Рвутся сердца под напевом бесовским,
В зале — безудержный стон.
Ты правишь над миром смычком виртуозно,
Поставив пред Богом заслон.

Монах опустился на колени и начал читать молитвы. Звуки скрипки исказились, заскрежетали, а Скрипач обернулся к нему.

— Зачем мешаешь? — голос его звучал, как раскаты грома. — Моя музыка — это истина. Она показывает людям их суть.

— Твоя музыка губит души, — твёрдо ответил Лука. — Ты не творец, а палач.

Скрипач рассмеялся — смех его напоминал треск ломающихся веток:

— А ты не боишься узнать правду о себе? Вслушайся в эти звуки. Они расскажут, кто ты на самом деле.

Он заиграл снова — на этот раз мелодию, от которой сердце монаха сжалось. Лука услышал шёпот своих тайных желаний, увидел картины, которые давно пытался забыть. Но он стиснул крест и продолжил молиться.

Смеется скрипач, имитирует птицу,
Рыдания девы и гром.
Ему суждено в лихорадке забыться,
Сгорая в огне неземном.

Звуки скрипки становились всё яростнее, тени вокруг удлинялись, тянулись к монаху. Но Лука стоял на коленях, повторяя слова молитвы. И вдруг произошло чудо: одна струна на скрипке лопнула с резким звуком, затем вторая, третья… Остались лишь обрывки, свисающие с инструмента.

Скрипач замер. Его глаза потускнели, а лицо исказила боль.

— Ты победил, — прошептал он. — Но знаешь ли ты, что теперь? Без музыки я — ничто. Я обречён скитаться, пока не найду новый смысл.

Толпа крестится грудью: «Мы — христиане»,
А мастер — в экстазе немом.
Плетёт свои трели в густом океане,
Венчаясь с ночным торжеством.

Лука поднялся и подошёл ближе.

— Смысл есть всегда, — сказал он мягко. — Даже в твоей музыке. Но она должна дарить жизнь, а не отнимать её.

Скрипач опустил голову. Впервые за долгие века он почувствовал что;то, кроме жажды власти над душами.

— Научи меня, — тихо произнёс он. — Научи играть так, чтобы люди не боялись, а радовались. Чтобы в моих звуках был свет, а не тьма.

Монах кивнул.

— Тогда начни с одной струны. Играй просто, искренне. И слушай своё сердце.

Но проклят финал — не видать покоя,
Отвергнут церквями во мгле.
Скрипач не находит земного покоя,
В холодной и мокрой земле.

Они провели вместе три ночи. Скрипач учился играть по;новому — сначала на одной струне, потом на двух, затем на трёх. Его музыка становилась тише, светлее, в ней появились мотивы рассвета, шелест листьев, смех детей.

На четвёртую ночь он сыграл свою первую светлую мелодию. Звуки разливались над городом, проникая в дома, утешая тех, кто страдал, даря надежду тем, кто отчаялся. Люди выходили на улицы, слушали и улыбались.

Двенадцать лет спустя в городе построили маленькую часовню. Рядом с ней, под старым дубом, стояла простая могила. На камне не было имени — только вырезанный силуэт скрипки с одной струной.

Прохожие говорили, что в дождливые ночи здесь можно услышать тихие звуки музыки — не зловещие, а спокойные, словно благословение. И если прислушаться, в них различимы слова:

Пусть струны порвутся, но ты не угасший,
Играешь ты на одной.
Ты демон, ты гений в искусстве погрязший,
Нашедший бессмертный покой.

А дети, игравшие неподалёку, иногда видели высокую фигуру в чёрном плаще, которая улыбалась им и исчезала, как утренний туман.