Боксёрша

 
Мы познакомились с ней весной на прогулке в нашем микрорайоне, когда среди кустов сирени ловили своих собак, погнавшихся за кошкой.

«Диез! Ко мне, зараза такая!» – кричала хрипловатым голосом крепко сбитая женщина в расклешенной юбке почти до пола, короткой куртке и вязаной шапочке с ярким цветочным узором по периметру.

– Диез? – растерянно произнесла я музыкальную кличку, пытаясь разглядеть удаляющуюся от нас нелепую дворнягу с длинным телом, покрытым рыжими клочьями.

– Да, Диез, – сказала хозяйка с симпатией в голосе. – Кошки это просто бич, у него просыпается охотничий инстинкт, ведь он наполовину такса.

– А на другую половину?

– На другую, – ответила она с достоинством, – породистая китайская хохлатая.
 
– На самом деле? – я даже поперхнулась.

Выходка собаки её не сильно взволновала. Не дожидаясь, когда «зараза Диез» вернётся с охоты, она сделала пару шагов уверенной поступью и ответила кому-то по телефону: «Не волнуйся, дорогая, мы добьёмся, ты будешь играть на концерте в консерватории».

Я задумалась – когнитивный диссонанс. Эта странная женщина в нелепой шапочке, по моему представлению, не вписывалась ни в какие классические концерты, тем более, я слышала, что собачники называли её боксёршей. Может, она перепутала ринг со сценой? Говорили, что в наш микрорайон это семейство переехало не так давно, и муж её очень даже ничего, а сама она чудачка и любит носить яркие цвета. Больше ничего осведомлённая общественность сообщить мне не могла, потому что боксёрша Жанна не водила ни с кем тесного знакомства. Мужа её я как-то видела – полная противоположность Жанны – высокий худой и в очках.

С тех пор, прогуливаясь с собаками, мы с ней стали здороваться. Когда она с улыбкой до ушей плыла, как каравелла, мне навстречу, чтобы обменяться приветствиями, у меня всякий раз появлялось ощущение, что её позитивная энергия выплёскивается на меня, и это поднимало настроение. Она не переставала меня удивлять тем, что с непотопляемым оптимизмом постоянно решала какие-то семейные проблемы. И они её даже не бесили, что в наше время практически невозможно. Когда ей в голову приходила какая-то важная мысль, глаза её моментально загорались, а лицо становилось загадочным, словно она проваливалась в другое пространство, где шёл интенсивный мыслительный процесс. В ней просыпался азарт. Недаром говорят, что собаки похожи на своих хозяев.

Мы встречались не каждый день, но всё-таки я заметила, что уже пару недель Жанна не выходила на прогулку. И когда я увидела, что она снова идёт мне навстречу по сиреневой аллее, даже обрадовалась.

– Диез не попадался? – спросила она, – этот зараза опять убежал.

– Не видела, – ответила я и для приличия добавила, – а что-то вас давно не было.

– Мы готовились к концерту в консерватории, и я гуляла поздно, – сказала Жанна.

Я даже остановилась и с несказанным удивлением спросила:

– Это кто – мы?

– Мы с Алисой, моей дочкой. Она учится в музыкальной школе, будет исполнять сюиту Генделя для арфы на концерте в консерватории, – сказала Жанна с гордостью. – Бедная девочка репетировала по три часа каждый день, надо было её поддержать. Вы не представляете, какие у нас проблемы в музыкалке. Это очень хорошая школа, но арфистов много не надо – один на весь оркестр, если в оркестре они вообще есть. Мою Алису преподаватель только и мечтает отчислить, все время придирается, видимо, хочет взять кого-то своего. Не смейтесь, в музыкальном мире такое часто бывает. Надо ехать в Москву, у родителей мужа там квартира. Будем поступать в Гнесинку! – закончила Жанна со всем пылом.

Я улыбнулась. Всем теперь кажется, что их дети недооценены или к ним придираются. И тут я вспомнила, что видела её дочку, они куда-то вместе шли. Довольно упитанная для своих лет девочка, с большими грустными глазами и озабоченным выражением  лица – в отличие от матери. Тяжело, наверное, учиться в музыкальной школе.

– Как это вас угораздило попасть на арфу? – поинтересовалась я.

Мне просто было интересно, как можно выбрать арфу, если ты не из музыкальной семьи. Жанна опять растянула рот до ушей и с улыбкой произнесла:

– Алиса с четырёх лет мечтала стать арфисткой. Можете себе представить!

– Не могу, – ответила я резко, но искренне.

– Когда родители мужа переехали в Москву, мы первое время гостили у них часто, и свекровь, будучи учителем музыки, водила детей по театрам, там где-то Алиса и услышала арфу.

– У вас и дома есть арфа?

– Конечно, я весь город перелопатила, чтобы купить достойный инструмент. Наша арфа раньше играла в оркестре Светланова. А современные инструменты таковы, что если их настраивать по бемолям, то в диезы потом не впишешься. Арфа очень тонкий инструмент, – объяснила она со знанием дела.

– А я решила, что вы спортсменка, – вдруг вырвалось у меня совершенно некстати.
Жанна немного смутилась, потом окинула меня оценивающим взглядом и решила доверить мне свою историю.

«Мы с матерью жили на Севере в небольшом городке, где все работали на машиностроительном заводе. Но в девяностые все стало рушиться и жизнь наша тоже, хотя я тогда была ещё подростком и многого не понимала. А когда всё это случилось, мне уже было девятнадцать, – она запнулась и прищурила глаза, что-то незабываемо тяжелое всколыхнулось внутри нее. Но продолжила, – нас внезапно выселили из квартиры да еще зимой. Соседи утешали нас популярной фразой девяностых: «Шок – это по-нашему». Это был такой шоколадный батончик «Шок», сделанный непонятно из чего.

Оказалось, что моя непрактичная мать, мечтая разбогатеть, вкладывала деньги в «пирамиды», потом набрала кредитов, какие и отдать-то было невозможно. Когда я хватилась – уже было поздно. И вот стою я на декабрьском морозе с котомками и боксёрскими перчатками наперевес и думаю, что мы с матерью не просто упали на дно, а разбились вдребезги об это дно. Хорошо, что не насмерть.

Я к тому времени окончила спортивную школу и уже была кандидатом в мастера спорта по женскому боксу. Работала тренером в клубе и училась в институте на вечернем. Но спортклуб нищал, и зарплаты едва хватало на дешевую еду. Парней я тоже часто тренировала, бывало, что и совсем бесплатно. Зато знала многих ребят в микрорайоне, даже местных авторитетов. Они собирались по вечерам на пустыре за заброшенным домом, и в хорошую погоду мы там устраивали тренировки.

Парни в этой компании были разные, но все они относились ко мне с уважением, ведь удар у меня был такой, что многие из них завидовали. Они нам с матерью зд;рово помогли, нашли строительный вагончик и даже подключили воду, а обогревались мы буржуйкой и ворованным электричеством. Зима в тот год была особенно холодная.
По вечерам я ходила на пустырь, где все собиралась, и слушала, как они обсуждают, что происходит в городе. И среди них был один парнишка, который помогал мне с поиском заработков, ведь кормить надо было ещё и впавшую в депрессию мать. Я почти всё время молчала, а с этим парнем разболталась. Он был вполне адекватным и даже не ругался; учился заочно в институте, читал книги и много знал. Его отец раньше занимал приличную должность на заводе, и хоть зарплату давно уже не платили, не уходил – пытался спасти завод. Мы с этим парнем хорошо понимали друг друга. У него была своя проблема – он боялся, что его отца убьют.

И вот однажды он мне говорит: «Мы с тобой постоянно обсуждаем насущные проблемы, может, нам надо и жить вместе». Так просто и сказал. Я о семье и не мечтала, иметь друга – это уже счастье. И, недолго думая, мы с ним решили ехать в Санкт-Петербург. Наверное, с первого взгляда я не понравилась его родителям, но у их сына тоже не было перспектив в этом городе; возможно, они решили, что со мной он не пропадёт, и собрали нам денег на переезд. Я перевелась в институт Лесгафта, а он на вечернее отделение в Политехнический. Временами нам было очень трудно, но когда ты несёшь свою ношу – это совсем другое дело».

Жанна закончила свой рассказ и опустила глаза. Мы обе молчали, я представила провинциальную улицу, холодный зимний вечер, Жанну с боксерскими перчатками на шее и ее испуганную мать. Примерила все это на себя и подумала: «Смогла бы я выжить в вагончике при минус двадцати?» Я даже не знала, что ей ответить. Наконец, выдавила из себя:

– А ваша мама? Как она?

– Мать поехала с нами и поселилась в Питере у бабушки, ей потом перешла квартира. А мы снимали комнату, пока не встали на ноги. Мама преподавала в техникуме, но никогда мне не помогала, даже с детьми.

– Хорошо, что всё хорошо кончается, – сказала я.

Ведь на самом деле люди довольно хрупкие предметы, даже если на первый взгляд они кажутся физически крепкими. На этом мы и расстались.
 
 Весна то начиналась, разливаясь слепящим глаза солнечным светом, то гасла недогоревшей свечой под хлопьями внезапно выпавшего снега или холодного дождя, и в такие дни моя собака, грязная как чушка, тащила меня домой, выражая таким образом своё отношение к погоде.

Жанну я не видела больше недели и не думала о ней. Но как-то в воскресное утро, узрев меня издалека, она резко направилась в мою сторону. Наконец-то ей представилась возможность похвастаться выступлением Алисы в консерватории. Но этим дело не ограничилось. Я чувствовала, что ей хочется поговорить, и она сообщила мне, что последнее время работает в школе на продлёнке и часто задерживается.

– Понятно, гуляете, делаете уроки, – поддержала я разговор.

– И да и нет, – она загадочно улыбалась, – это «особые» дети. Чтобы работать с ними, я окончила курсы по психологии трудных подростков.

Она явно ждала, что я начну её расспрашивать. Но мне не хотелось очередного шока, я говорила о погоде, которая стала налаживаться последнее время, несмотря на перепады давления и магнитные бури.
 
Следующий раз, когда мы встретились, уже вовсю цвела сирень, наполняя светлые как день вечера своим магическим многомерным запахом, будто в ботаническом саду. Белые ночи предвещали скорый отпуск, лучше где-нибудь на море, где растут азалии. И мне совершенно не хотелось обсуждать Жаннины проблемы. Хотя то, что произошло потом, в корне изменило моё отношение к этой женщине.

Чаще всего мы встречались с ней утром в воскресенье, вот и в этот день, завидев меня, она поспешила навстречу, приговаривая на ходу:

 – Я сегодня выхожу из дома и думаю, что обязательно должна вас увидеть.

Это означало, что ей необходимо чем-то со мной поделиться. На этот раз она была озабочена тем, что англичанка её сына – стерва.

– Представляете, – возмущалась она, – двойки ставит Мише, а он переживает и уходит в себя. Так она ещё и в школу меня вызвала, как будто по телефону нельзя поговорить. Но я всё-таки доехала до неё. Сидим мы друг против друга, я с моим весом как глыба, и она – мелкая и дохленькая. Ну что она может против меня. Я своих детей не дам в обиду.

– Бедная англичанка, – смеюсь, – действительно, разные весовые категории. А что случилось?

– Они программу прошли, – отвечает мне Жанна, – и вместо повторения ставят Шекспира. Ей, видите ли, в театр захотелось поиграть.

– Ваша субтильная англичанка, – смеюсь, – ещё не растеряла университетский задор.
– Осталось меньше месяца! – вскипает Жанна, – а тут двойки. Контакт с ней потерян, он молчит, не отвечает. Зачем ему этот Шекспир, если ребёнок с детства изучает паровозы и всё такое. Он работает на детской железной дороге и в следующем году собирается поступать в Железнодорожный институт.

 – Вы строптивая мамаша, – говорю, – но театр на иностранном языке – это же просто замечательно.

Жанна нахмурилась, как будто приняла боевую позицию. Сдерживая бурлившие в ней чувства, она старалась не перейти на повышенные тона.

– У меня свой театр. У Миши искривление позвоночника, он может не пройти медкомиссию! Тогда его не возьмут в институт!

Её отчаяние отозвалось во мне эхом, что-то в душе сжалось, и неожиданно для себя я выпалила:

– Приводите ко мне вашего мальчика, попробую позаниматься с ним английским. Денег не возьму, не переживайте.
 
Жанна просто остолбенела, я никогда ей не говорила, что я филолог.
– Я работала некоторое время в школе, – подтвердила я своё предложение.
Она не могла поверить своей удаче. Растерянно благодарила. Я дала ей свой адрес и оставила на аллее в раздумье.
 
И вот, в назначенный день я открываю дверь, и на пороге стоит Жанна в соломенной шляпке с искусственными цветами, а рядом высокий худой, но симпатичный подросток с рассеянным взглядом – в черной курточке, аккуратно застёгнутой на все пуговицы. И тут я понимаю, что он и вправду не такой как все. Пытаюсь спрятать свою растерянность под улыбкой, но деваться некуда.

Так начались наши уроки. Я никак не могла от него добиться, что именно они проходят. «Повторяем что попало, – говорил он, – без всякой системы». Единственной зацепкой была грамматическая тема, за которую он получил очередную двойку.

Обычным состоянием Миши была сосредоточенность, его мозг всё время совершал какие-то операции в параллельном пространстве, откуда его надо было выманивать. Но вскоре путь к взаимопониманию был проторён – мы оба любили простые и четкие схемы для запоминания. Я пользовалась ими, объясняя грамматику. Слова и выражения тоже обрели для нас пространственные очертания. И каждую секунду я старалась не упустить его внимание.
 
После трех уроков, когда я встретила Жанну на прогулке, она бежала ко мне с возгласом:

– Пятерка! Представляете, пятерка!

Я была удивлена не меньше её. Как он умудрился получить пятерку – мне было непонятно. Но я уже знала, что в его памяти хранится много информации, которая в стрессовых ситуациях просто блокируется.

Когда окончился учебный год, мама отправила Мишу в санаторий на лечение. Снова мы встретились через три недели. Он ходил на занятия все лето, как говорила Жанна, с энтузиазмом. Со временем я поняла, что он не просто отрешен от пустой суеты, присущей большинству людей, а сосредоточен на задачах, которые считает главными. Еще с первых уроков я заметила, что любая непоследовательность и хаотичность заставляли его остановиться и задуматься – он как бы зависал. Молодежный сленг он не принимал, и даже нельзя было сказать «мерзавец» про плохого человека. Как он терпел «заразу Диеза» не представляю.
 
К концу лета он уверенно врывался в мою квартиру с радостным криком «Хай!» Это означало, что мы стали друзьями, и мне было приятно. Мы не шли подряд по учебнику, а выбирали темы, которые нам были интересны, это давало свободу и раскрепощало его. Лучше всего на английском языке Миша писал сочинения про локомотивы и рассказывал о профессии железнодорожника. Еще оказалось, что ему свойственна природная грамотность, он никогда не переводил тексты дословно, выдавать литературно отредактированный вариант было для него само собой разумеющимся.
 
Настал последний школьный год, и Миша пришел снова – как всегда аккуратно подстриженный и подтянутый. В белой рубашке и форменной жилетке он выглядел просто красавцем. Однажды он с гордостью сообщил мне, что уже не первый год управляет локомотивом и попутно освоил еще две профессии.
Я давно уже не видела Жанну, и спросила его:

– А как мама?

– Она уехала в Москву, – сказал Миша, – ведь Алиса поступила на подготовительные курсы в  Гнесинку. И мама пока с ней.

Какой глупостью мне казалась эта затея с Гнесинкой год назад. Я знала, что у них нет ни блата, ни лишних денег для подготовительных курсов. Но самым удивительным было то, что эта женщина – мать семейства – при всей ее внешней грубоватости нежно опекала своих детей, никогда не жалуясь на трудности. Бесконечные заботы её только окрыляли.
 
– Ты с папой? Как вы справляетесь? – полюбопытствовала я.

– Да, – ответил Миша молодцевато, – справляемся нормально.

Он возмужал за лето, и в нем появилось больше уверенности.
 
Может, кто-то его и не сможет понять, а разве нас все понимают? Разве каждый из нас не набивал себе шишки о человеческую черствость и предубеждения?
Осенью я снова встретила Жанну, она сияла от радости, ведь ее сын поступил в железнодорожный техникум. Я немного удивилась, ведь собирались в институт.
 
– Там прекрасные преподаватели, и главное – они любят Мишу, – говорила она с восторгом. – И с дочкой все в порядке, она поступила, хотя музыкальный мир совсем не прост. Но пробьемся, – закончила она на мажорной ноте.