Годовщина аварии в Чернобыле кого и чему она учит

Kогда я приехал в 1991 году на свою первую студенческую летнюю практику в ОИЯИ в Дубну, один из тамошних сотрудников, кандидат наук, рассказывал, как он был ликвидатором в Чернобыле, особо подчеркивая, что хотя и был кандидат наук, десятки лет проработавшим в ОИЯИ, он и его семья получили свою отдельную квартиру только как льготники после Чернобыля. Для многих, даже научных сотрудников в СССР ликвидаторство и риск здоровьем стали единственной возможностью получить жилье.

Чернобыль, годовщина которого сегодня вспоминается,  это не просто авария и не просто “ошибка смены”. Спустя 40 лет уже трудно честно повторять позднесоветскую версию, будто несколько операторов нарушили инструкции и потому взорвали реактор. Международный разбор после открытия архивов и новых данных сдвинул акцент в другую сторону: истинными причинами стали сочетание опасных особенностей РБМК и дефектов конструкции, действий персонала и общего провала советской системы регулирования. INSAG прямо писал, что дефицит культуры безопасности был не только на самой станции, но и во всей советской производственной цепочке, от проектирования до надзора. Иными словами: виновата была не только смена, виновата была система, которая строила реакторы, скрывала риски и учила, что план важнее сомнений и безопасности.

О серьезных проблемах РБМК знали и раньше: еще авария на Ленинградской АЭС в 1975 году и инцидент на 1-м блоке Чернобыля в 1982-м указывали на опасные слабости, но выводы либо замяли, либо не довели до уровня реальной переделки системы. Даже после аварии в Чернобыле советская власть сперва действовала в логике секретности: Припять начали эвакуировать только 27 апреля, а публичное признание аварии последовало 28 апреля, после того как радиацию зафиксировали в Швеции. Позднее и документы Политбюро, и западные исследователи показали одно и то же: внутри шла не только борьба с катастрофой, но и борьба за то, на кого свалить вину.

Международный взгляд сегодня интересен именно тем, что он не сводит Чернобыль к карикатуре про “пьяных и безответственных советских людей”. Более серьезная интерпретация звучит жестче: Чернобыль был продуктом такой организации науки и техники, где секретность считалась нормой, плохие новости циркулировали хуже хороших, а “достаточно безопасно” определялось не только физикой реактора, но и политической культурой государства. Это уже не бытовая критика СССР, а диагноз целой модели управления большим опасным знанием.

И потому рассказ о ликвидаторах тоже надо очищать от фальши. Да, среди них было огромное мужество. Но это был не только подвиг, а еще и советский способ мобилизации тел на риск: часть людей гнали приказом, часть шла из чувства долга, а часть - в логике льгот, удостоверений, медобслуживания, санаториев, выплат и социального статуса. По данным UNSCEAR, речь шла примерно о 600 "аварийных" работниках и около 530 тысячах участников восстановительных работ; 134 человека получили дозы, достаточные для диагноза острой лучевой болезни, 28 умерли уже в 1986 году. Позднее система льгот для “чернобыльцев” стала настолько значимой, что исследователи отдельно отмечали стимулы добиваться или даже фальсифицировать статус ликвидатора, поскольку он давал доступ к медицинским и социальным преимуществам. Это не отменяет подвига. Это, наоборот, делает советскую систему еще более виновной: она не просто послала людей под радиацию, она еще и оформляла смертельный риск как разновидность социального пакета.

Сегодня, когда вводятся в эксплуатацию еще более опасные и рискованные, реакторы на быстрых нейтронах, годовщина Чернобыля требует вернуться к вопросу: какой и чьей ценой достигается технический и экономический прогресс, и почему она столь различается в разных культурах и странах.