Капитализм и Зеркало бездны...

* Капитализм и Зеркало бездны, или Разложение вместо Просвещения


Кинематограф! Это дивное, мерцающее зеркало, в котором человечество так любит разглядывать свои самые потаенные уголки. И как же редко, до боли редко, оно способно увидеть в нем нечто большее, чем собственное отражение, искаженное до неузнаваемости. Вот и сейчас, когда мы с вами, дорогие мои, пытаемся препарировать труп царского кино, а затем и его советского наследника, я чувствую, как по спине пробегает холодок. Не от ужаса перед увиденным, нет. От той пронзительной, почти физической боли, которую вызывает осознание: никто, ну почти никто, не поймет истинной глубины этой трагедии. Ведь... Кому это нужно?

Давайте же, с присущей мне ехидством и легким налетом меланхолии, окунемся в этот омут. Царская Россия, господа. Эпоха, когда самодержавие, подобно дряхлеющему, но все еще гордому льву, пыталось удержать свою корону на голове, пока вокруг уже витали запахи грядущей бури. И что же делал кинематограф в это время? О, он не просвещал, не возвышал, не призывал к высоким идеалам. Он развлекал. Развращал. Отвлекал.

«Позор разврата», «Дневник соблазнённой», «Распутная женщина», «Жертва тверского бульвара»… Вы только вслушайтесь в эти названия! Это же не просто заголовки фильмов, это целая симфония порока, ода падению, гимн человеческой низости, исполненный на скрипках из нервов и виолончелях из разбитых судеб. И ведь это не случайность, не прихоть отдельных режиссеров-декадентов. Это была система, выстроенная с дьявольской, почти гениальной прозорливостью. Зачем народу думать о политике, о несправедливости, о грядущих потрясениях, когда можно погрузиться в мир страстей, интриг, убийств и, конечно же, разврата?

«Труп номер 1346», «Как смерть прекрасна», «Королева мёртвых», «В полночь на кладбище», «Погреб смертей»… Какая прелесть! Какая тонкая, почти поэтическая игра со смертью, с тленом, с безысходностью. Это не просто фильмы ужасов, это метафора. Метафора умирающего общества, которое, вместо того чтобы искать пути к спасению, с упоением смакует собственное разложение. И ведь это не просто развлечение, это наркотик. Наркотик, который притупляет боль, отвлекает от реальности, погружает в сладкий, липкий сон, из которого пробуждение будет особенно жестоким.

«Великосветский вор», «Рабы золотого идола», «В погоне за невестой», «У ног вакханки», «Мученики страсти», «Под гнётом бесчестья»… Здесь уже не просто порок, здесь целая палитра человеческих слабостей, от жадности до похоти, от предательства до отчаяния. И все это подавалось под соусом из роскоши, интриг и, конечно же, неизбежного возмездия. Но возмездие это было не моральным, не духовным. Оно было скорее эстетическим, призванным лишь усилить драматизм, а не заставить задуматься о причинах падения.

И вот, накануне революции, когда воздух уже был наэлектризован предчувствием катастрофы, что мы видим на экранах? «Траурный вальс», «Затянутая петля», «Потомок дьявола», «Раба первой любви», «Преступная женщина», «Под маской сатаны», «Вампиры», «Под властью могилы»… Это уже не просто развлечение, это эпитафия. Эпитафия целому классу, целому укладу жизни, который, подобно героям этих фильмов, был обречен. Настроение отчаяния, душевной опустошённости – это не просто отражение, это предчувствие. Предчувствие гибели, которое, подобно черной туче, нависло над Россией. И кинематограф, вместо того чтобы стать маяком, указывающим путь, стал лишь усилителем этой безысходности, ретранслятором обреченности.

И вот тут, мои дорогие циники и скептики, мы подходим к самому интересному. К тому, что заставляет меня, человека, привыкшего к иронии, испытывать почти физическую боль. К тому, что мало кто понимает. К зеркальному отражению. Конец 1980-х – начало 1990-х. Помните "Выстрел в гробу"? С Моргуновым, кстати, кажется...
Горбачевская перестройка. Советский кинематограф, который когда-то гордо именовал себя просветительским, призванным формировать нового, идеального человека, вдруг, словно подхватив вирус, начал стремительно деградировать. И куда же он скатился? Туда же, куда и его царский предшественник – в бездну «чернухи и порнухи». И кто же стал главным дирижером этого оркестра разложения? Капитализм, конечно же. Этот ненасытный монстр, который, проникая в каждую щель советского общества, вытравливал из него остатки идеализма, заменяя их на примитивные инстинкты и жажду наживы.

Вместо того чтобы показывать светлое будущее, вместо того чтобы вдохновлять на подвиги и самосовершенствование, советское кино вдруг стало смаковать самые темные стороны жизни. Убийства, насилие, предательство, разврат – все то, что раньше тщательно скрывалось за семью печатями идеологической цензуры, теперь хлынуло на экраны с такой силой, что казалось, будто вся страна разом решила искупаться в грязи. И ведь это не просто случайность, не бунт отдельных режиссеров против системы. Это было закономерное следствие того, что идеология, которая когда-то служила стержнем, начала трещать по швам.

Социалистическая идея человечности, с ее акцентом на коллективизм, на взаимопомощь, на стремление к общему благу, была безжалостно растоптана. На ее место пришла капиталистическая идеология продажности, где каждый сам за себя, где успех измеряется исключительно материальным достатком, а моральные принципы – лишь досадное препятствие на пути к заветной цели. И вот с этим, с этим новым, «продвинутым» мировоззрением мы и живем. Живем, утопая в океане цинизма, где искренность считается слабостью, а честность – глупостью.

И самое горькое, самое смешное и самое трагичное во всей этой истории – это то, что никто, почти никто, не видит в этом закономерности. Все удивляются: «Как же так? Как мы докатились до жизни такой?». А ведь ответ лежит на поверхности, как на ладони. Мы сами, своими руками, своими желаниями, своим стремлением к легкому развлечению, к сиюминутному удовольствию, вымостили дорогу в эту бездну. Мы жаждали зрелищ, и нам их дали. Мы хотели забыться, и нам помогли забыться. Мы искали утешения в чужих страданиях, и нам показали их в избытке.

И вот теперь, когда мы смотрим на эти фильмы – царские, советские, современные – мы видим не просто набор историй. Мы видим зеркала. Зеркала, в которых отражается наша собственная душа, наша собственная слабость, наша собственная обреченность. И самое страшное – мы не хотим в них смотреть. Мы предпочитаем отвернуться, сделать вид, что это не мы, что это какая-то другая, чужая жизнь.
Но это не чужая жизнь, господа. Это наша жизнь. И если мы не научимся смотреть в эти зеркала, если мы не признаем свое отражение, каким бы уродливым оно ни было, то так и будем вечно блуждать в темноте, повторяя одни и те же ошибки, проклиная судьбу и восхищаясь теми, кто умеет продавать нам иллюзии.

Мораль? Ах, мораль… В наше время это слово стало почти ругательным. Но если уж настаивать, то вот она: истинное просвещение начинается не с того, чтобы показывать людям то, что они хотят видеть, а с того, чтобы заставить их увидеть то, что они не хотят, но должны видеть. И если кинематограф, вместо того чтобы быть зеркалом истины, становится лишь зеркалом наших пороков, то значит, мы сами выбрали путь к саморазрушению. И никто, кроме нас самих, в этом не виноват. И это, пожалуй, самая горькая ирония из всех.