Митька

     Полковник фон Дитрих отошёл от колонны ровно на сто шагов. Сто — число, которое он запомнит на всю оставшуюся жизнь, хотя в тот момент просто считал шаги, чтобы заглушить тупую, пульсирующую боль от осколка, застрявшего в правом бедре. Санитар, перевязавший рану утром, сказал, что к вечеру начнётся жар. «К вечеру мы будем в расположении», — отмахнулся полковник и сам удивился своей самонадеянности.

    Лес стоял серый, апрельский. Сырой снег лежал в низинах, но под ногами уже хлюпала вода. Полковник шёл, опираясь на суковатую палку, и злился на себя, на боль, на этот проклятый лес, где в любой момент он мог наткнуться на затаившихся партизан или на засаду.

    Он остановился, прислушиваясь. Гул моторов за спиной — три «Пантеры», два бронетранспортёра, штабной «Хорьх» — всё это осталось где-то далеко, за полосой молодого осинника. Здесь же, в глубине соснового леса, было тихо. Слишком тихо.
    Полковник шагнул за корявый ствол старой берёзы и замер.
    На обломке сосны, поломанной, видимо, прошлогодней бурей, сидел мальчуган. Лет семи, не больше. Рваный тулупчик, подпоясанный верёвкой, валенки не по размеру. Грязное, но удивительно спокойное лицо. На коленях у мальчика лежала голова молодой косули. Живой. Карие, блестящие глаза её были открыты, она часто дышала боками, а мальчик гладил её между ушей и что-то тихо говорил.
    Прямо по плечам мальчика, цокая коготками, пробежала тёмно-рыжая белка. Нырнула в дупло сломанной сосны, выглянула, поцокала и скрылась.
    Полковник не поверил глазам. Боль в бедре исчезла. Он стоял, боясь шелохнуться, чтобы не спугнуть это видение. Он, прошедший Францию, Голландию, битву за Рейн, обстрелянный, награждённый, видавший тысячи смертей, — он стоял и боялся дышать, потому что впервые за много лет борьбы с самим собой увидел что-то, что не укладывалось ни в какие тактики, стратегии, планы.
    Мальчик обернулся и поднял на полковника глаза — серые, глубокие, спокойные, — и улыбнулся.
— Здравствуй, Карлхен, — сказал он. — Мама звала тебя Карлхен? Она говорила, что ты любишь, когда тебя так называют. Ты только не бойся, я не колдун, просто я… вижу.
    Полковник открыл рот, чтобы произнести: «Was ist das?» — но не услышал собственного голоса. Он не услышал, как упала с сосны прошлогодняя шишка, как где-то вдалеке залаяла собака, как заурчал, набирая обороты, мотор «Пантеры». Все звуки исчезли, словно их выключили в одно мгновение. Остался только голос мальчика.
— Ты оглох, Карлхен. Это пройдёт. Но сейчас ты слышишь только меня. И это правильно. Потому что я скажу тебе то, что никто другой не скажет. А ты поверишь. Потому что по-другому ты не сможешь.
    Белка снова выскочила из дупла, пробежала по плечу мальчика, перепрыгнула на рукав полковничьей шинели и замерла, глядя ему в глаза чёрными бусинками.
— Не спеши, — продолжал мальчик. — Боль в бедре утихнет через час. Осколок вытащит военный врач, когда вы вернётесь в расположение. Но ты запомнишь этот день не из-за осколка, а из-за меня. Твоя маленькая дочь — Анна… ей сейчас только год — выйдет замуж за русского. Это буду я, Карлхен. Я — тот русский. Только она и я вырастем сначала. А ты… ты будешь генералом и подаришь мне на свадьбу свои офицерские часы. И научишь меня прививать розы. Договорились?  твёрдо - по взрослому сказал Дмитрий...
    Он поднялся, осторожно переложил голову косули на мох, погладил её в последний раз. Косуля вздохнула, закрыла глаза и затихла.
— Она была смертельно ранена. Я её провожал, — просто сказал мальчик.
— Теперь твоя очередь, Карлхен, ты будешь жить,  ты ещё будешь нужен.
    Он шагнул в сторону, обогнул полковника, легко перепрыгнул через упавший ствол и исчез в зарослях орешника. Белка спрыгнула с шинели, пометалась и скрылась за малышом.

    Звуки вернулись резко, оглушительно: лязг гусениц, крики «Schneller!», свистки. Полковник фон Дитрих стоял, прислонившись к берёзе, и смотрел туда, где только что был мальчик. Боль в бедре утихала. Он снял фуражку, вытер пот со лба.
— Карлхен, — прошептал он одними губами. — Никто, кроме матери, меня так не называл. Только мать. Она умерла в сорок первом.

    Он постоял ещё минуту, потом развернулся и, прихрамывая, пошёл к дороге, где его уже искали адъютанты.
    Через час, как и было сказано, боль ушла. Осколок вытащил врач. А через три месяца полковник фон Дитрих попал в плен под Оршей, потому что в самый ответственный момент засомневался в приказе. Он не мог объяснить, почему засомневался. Он просто вспомнил серые глаза мальчика сидящего на обломке сосны.

Из дневника полковника фон Дитриха. Запись от 27 апреля 1942 года:
«Сегодня я встретил русского ангела. Он назвал меня Карлхен. Он сказал, что женится на моей дочери. Я не стрелял. Даже руку не поднял. Может быть, это и есть поражение? Ни когда кончаются патроны, а когда кончается желание стрелять в тех, кто знает твоё детское имя».

    Июль 1944 года. Восточный фронт, район Бобруйска.
    Группировка «Центр» дышала на ладан. Полковник фон Дитрих понял это раньше других — ещё в апреле, после встречи с мальчиком в лесу. Он тогда не придал значения детскому лепету, но подсознание запомнило: «Ты ещё будешь нужен, не умирай».

    К июлю его батальон был вдавлен в болото. Русские танки замкнули кольцо за пять часов. Полковник сидел в блиндаже, перебирал карты и прикидывал шансы: один из десяти — прорваться, три из десяти — сдаться, остальное — смерть.

— Герр оберст, связь со штабом армии прервана. Радист убит, — доложил адъютант.
— Значит, мы в ответе сами за себя, — ответил Дитрих и вдруг чётко, как приказ, понял: вот он — момент. Тот самый, о котором говорил мальчик. Выбирай.
    Он достал из планшета картонную папку с грифом «Nur f;r Offiziere». В ней находились:
— схема обороны всей группы армий «Центр» на ближайшие две недели;
— коды радиосвязи с резервами;
— список негласных союзников среди нейтралов;
— и, главное, письменный приказ командующего — отступать на запад, бросив тяжёлую технику и госпитали.
    Если этот документ попадёт к русским, они поймут, что немцам теперь не до наступления  они драпают. И тогда Советские войска ударят всей мощью.
— Что прикажете, герр оберст? — спросил адъютант.
— Собрать всех офицеров. Будем прорываться, — сказал Дитрих, — но не к своим, а к русским.
    Адъютант побледнел:
— Вы с ума сошли?
— Это приказ. Выполняйте.
Я спасу её, Клара. Она пока не знает, что выйдет замуж за русского.

    Прошло шесть часов.
Колонна из тридцати человек (офицеры, несколько солдат, два санитара) вышла на восточную опушку. Дождь лил как из ведра. В трёхстах метрах — русские окопы.
    Полковник поднял белый флаг — не тряпку, а из наспех сшитых подворотничков — и пошёл вперёд. Он хромал — осколок в бедре всё ещё ныл к погоде. За ним шёл адъютант с кожанным портфелем на вытянутых руках.
— Не стрелять! — крикнул он по-русски. Он знал всего три фразы, и эта была первой.
    Из окопа высунулся молоденький лейтенант с худым, бледным лицом. Покосился на портфель, на кровавые потёки на шинели полковника (шов на бедре всё же разошёлся).
— Фриц, бросай оружие и шагай сюда. Один.
    Дитрих бросил «Вальтер» в грязь и, подняв руки, подошёл почти вплотную.
— У меня секретные документы. Здесь то, что нужно вашему командованию. Я сдаюсь, но говорить буду только с генералом.
    Лейтенант усмехнулся:
— Генерала ему, видите ли, подавай. А ты-то кто такой?
— Полковник вермахта Карл фон Дитрих. Позовите кого-нибудь постарше званием.

    Через два дня полковника уже везли в штаб фронта. Документы перевели, проверили, перепроверили. Всё совпало. То, о чём руководство догадывалось, теперь лежало на столе главнокомандующего: даты, шифры, дислокация войск.
    Благодаря этим бумагам через неделю началась операция «Багратион» — но не та, что планировалась раньше, а та, что стала реальной. Окружение под Минском, разгром целой армии, сотни километров продвижения.

    Полковник сидел в подвале, пил кислый чай и ждал расстрела. Не дождался. Вместо следователя пришёл тот самый генерал — пожилой, с уставшими глазами.
— Вы нам дали то, что не дали бы ваши же офицеры. Почему?
    Дитрих положил на стол фотографию маленькой девочки в коротеньком платьице, стоящей на ножках и державшейся ручками за стул.
— У меня есть маленькая дочь, она живёт в Бреслау. Я хочу, чтобы после войны она выросла и вышла замуж не за эсэсовца, а за человека. А как я это сделаю, если буду мёртв? Или если она будет мертва? Ваша Красная армия вот-вот будет в Бреслау. Я не хочу, чтобы её убили, ей всего один год, вот и всё.
    Генерал помолчал, взял фото, всмотрелся и вернул полковнику.
— Ладно. Будете жить в лагере для военнопленных. Ну, не генеральском, а в общем, а там… посмотрим.
— Благодарю, — сказал полковник. И, немного подумав, добавил: — Если когда-нибудь к вам попадёт русский солдат по имени Дмитрий, передайте ему: «Карлхен не забыл».
— Какой ещё Дмитрий? — нахмурился генерал.
— Тот, который видит насквозь. Вы его узнаете. И он знает, что мою дочь зовут Анной.
    Генерал перекрестился… не то чтобы он верил, но на фронте он повидал всякого — да и привыкаешь ко всему.

    Рано Дмитрий Ушаков остался без родителей. В Суворовское училище он попал мальчишкой не знавшим ни домашнего уюта, ни родительской ласки... Училище ставшее ему и домом, и крепостью, и кузницей, требовало от него мужества и крепкого характера.  Науки он впитывал так, будто догонял кого-то — или будто торопился к тому в его жизни ответственному дню, о котором пока не смел ни мечтать, ни даже просто задумываться... но он чувствовал и поэтому был спокоен, что такой день однажды настанет.

    Училище он окончил блестяще,  досрочно сдав все экзамены и имея в своём багаже знаний три иностранных языка. В восемнадцать лет он  уже участвовал в спецоперациях и никто не понимал, как ему удавалось выходить сухим из самой гущи событий. Но сослуживцы шептались: «Ушаков видит насквозь». В двадцать один год при выполнении очередного задания он был ранен в грудь. В двадцать четыре года после выполнения ответственнейшего задания в интересах родины, капитану Внутренних войск  Дмитрию Ушакову было присвоено звание героя Советского Союза, с вручением Золотой звезды и Ордена Ленина.
    Служба в ГСВГ (Группе советских войск в Германии) стала для него особым периодом. В ГДР, на чужой земле, он часто вспоминал полковника вермахта, Карла фон Дитриха и его - «Карлхен не забыл».  Ушаков тогда не придал этой фразе значения, — но она надолго засела в его памяти...

    Карл фон Дитрих вернулся из Советского Союза в конце сороковых. После лагеря, после долгих мытарств, после всего, что он пережил за эти годы, он хотел одного — увидеть дочь. Анна встретила его уже школьницей. Она знала отца только по редким письмам и по рассказам матери. Говорили, что он выжил чудом, но сам Дитрих только усмехался: «Не чудом, Анечка - меня попросили не умирать!»...

    Генералом Карл фон Дитрих тоже стал не сразу. Шли годы —  постепенно, шаг за шагом, он снова выстраивал карьеру — уже в новой Германии. Но дома, по вечерам, он рассказывал дочери не о приключениях на войне, не о  сражениях и не своей отсидке  в лагере — он рассказывал ей удивительную сказку.
    Сказку о русском мальчике, который сидел на обломке сосны, гладил умирающую косулю и называл незнакомого полковника по-домашнему — Карлхен. О мальчике, который сказал: «Твоя дочь выйдет замуж за русского — за меня»...

    Анна слушала, затаив дыхание. Она росла с этой сказкой, как Ассоль росла с предсказанием о корабле с алыми парусами. Имя Дмитрий стало для неё не просто именем — оно стало судьбой. Ей не нужен был никто другой — она ждала "принца". Не осознанно, не требовательно, а так, как ждут рассвета — зная, что он наступит непременно.

    Когда Анне исполнилось семнадцать, её отец, наконец, получил звание генерал-оберста. Карьера, о которой он когда-то мечтал, пришла к нему на склоне лет, но он не рвался к генеральским почестям. Ему нужно было другое: найти того самого мальчика. Он начал осторожные поиски через бывших сослуживцев, через архивы, через связи с советским военным командованием в ГДР и нашёл! Капитан Дмитрий Ушаков служил неподалёку, в Советской войсковой части под Потсдамом.

    Дитрих написал короткое, почти официальное письмо: «Герр капитан, я — тот, кого вы, возможно, помните как полковника фон Дитриха. Моя дочь Анна выросла и мы приглашаем вас в гости, если вам позволит служба».
    Ушаков перечитал письмо дважды. «Карлхен не забыл» — всплыло в памяти. Он ответил согласием. Встреча состоялась в небольшом доме под Берлином. Карл фон Дитрих, седой, с палкой (старая рана давала о себе знать), открыл дверь сам и долго смотрел на русского капитана. Потом молча шагнул вперёд и обнял его.
— Ты пришёл, — сказал он по-русски, хорошо выговаривая слова. — Я ждал,  ждал четверть века...
— Здравствуйте, герр генерал, — ответил Ушаков. — Я очень рад встрече, но, честно говоря, я редко вспоминал о вас до вашего письма.
— А я тебя помнил, — усмехнулся Дитрих. Проходи капитан  —  Анна ждёт.
    В гостиной, у камина, стояла девушка: — светлые волосы до плеч, серьёзные, голубые глаза. В руках она держала книгу, но не читала, она смотрела на дверь...
— Анна, — встречай, долгожданного, дорогого гостя сказал отец, — это он.
— Здравствуйте, фрейлейн Анна, — поздоровался Ушаков.
— Вы знаете, когда-то, очень давно, когда я был ещё мальчиком, я обещал вашему отцу, что вернусь... и даже предсказывал вашу судьбу...
    Анна улыбнулась той самой, загадочной, лёгкой улыбкой, которую её отец запомнил на всю жизнь...
— Я знаю, герр капитан, — тихо ответила она — я вас ждала...

    9 мая тысяча девятьсот шестидесятого года на Красной площади, к герою Советского Союза, капитану Кремлёвского полка, во время праздничного парада в честь 15-летия Победы в Великой Отечественной войне подошёл генерал-оберст Карл фон Дитрих с дочерью Анной…

— Здравствуй, Карлхен! Здравствуй, Анечка! — поздоровался с ними Дмитрий.
Вскоре они поженились. Карл фон Дитрих подарил Дмитрию свои офицерские часы — те самые, о которых говорил мальчик, сидевший на обломке сосны в далёком сорок втором. И конечно же научил его прививать розы, как и было обещано...