Незваный гость

Областная газета, 16 августа 1995 года

        Мои попытки написать что-либо о национальном самочувствии завершаются сомнениями: знаю ли я язык, на котором пишу, - ибо не нахожу слов, содержащих переживаемые мною смыслы. Очевидно, у каждого языка есть своя природа, хранящая тайну души народа, своё чувственно-смысловое звучание, не слыша которого вряд ли сможешь понять другого, вряд ли выразишь себя. В одном я не сомневался: вне русской культуры и языка жизнь моя потеряет всяческий смысл и интерес. О другом я догадывался: в глубине моих мыслей о России, моей любви к России всегда будут таиться презрение и боль, которые так или иначе будут выдавать себя в опрометчивых и поспешных суждениях, в непростительной часто нетерпимости…
       Через много лет мама героя, который время от времени будет появляться в этом повествовании, вспомнит, как воспитательница детского сада выговаривала ей: «Как же? В наше-то время и ваш сын не умеет говорить по-русски?» Мальчишеские игры завершат первый урок стыда за собственное происхождение: татарчонка били просто за то, что он татарчонок. А дальше? Можно догадаться, что если попадало и за другое, мальчишка всё списывал на свою национальную второсортность.
И мальчик замолчал. Надолго ли? – Сегодня он сам не вспомнит. Но когда заговорил вновь, никто не слышал от него ни единого слова по-татарски. Он говорил на русском, в стыде своём отрекаясь от родного татарского языка.
        Прошло много лет. И теперь это нехитро воспитанное поколение стыдят за другое – за то, что оно плохо знает (мягко сказано) родной язык, свою историю и культуру. Я говорю «стыдят», возможно, это просто голос совести. Странное поколение – поставленное перед проблемой идентификации, постоянно стоящее перед выбором и выбирать не желающее…
Я должен признать, что не могу выбирать. Обе культуры равноценны, хотя и ценны для меня по-разному, ни одна из них не заменима другой. Как невозможно выбрать между отцом и матерью, когда ты в равной степени обязан жизнью обоим. Национальное я сравнивал с материнским, родным, чувственным, оно будет жить в звучании языка и татарских песен. Отцовское – как дух иной культуры, дух странничества, которому нация обязана равно и болью, и расцветом. Отрекись от отца – и природа лишит тебя разума, отрекись от материнского – и лишишься души как способности любить и творить.
        Слово же «татарин» по причинам, известным не только мне, - не просто определние национальной принадлежности, но более абстрактное понятие, в котором выражено заложенное в душе противоречие, боль человека и народа, его история и судьба. Я – не русский и таковым никогда не буду, понятно, что не монгол, но и не булгарин. Я именно татарин, т.е. «не знающий рода своего и племени», как писал казанский поэт XVI века Мухаммедьяр (по Халикову А.Х. /?/ Казань, 1992, с 50), не подозревавший, что несмотря на все попытки «отмежеваться» от «татар» его народ будут называть татарским…
       Но иногда жизнь моя кажется мне мистификацией. Пытаешься сделать невозможное: писать о родном на неродном языке. Ты никогда не сможешь назвать русский язык родным, независимо от того, что он родным уже стал. Как бы ты ни любил его, тебе всегда будет казаться, что ему также чужды тоска пришельца и мотивы иной культуры, тоску эту питающие… В новом доме я чувствую себя таким же незваным. Но другого дома уже нет, и я не знаю, хочу ли я обрести его. Выход, возможно, один – построить свой дом.