Долгий путь к себе

 
   …Ох, как уютно и сытно начиналась жизнь Василия Семёновича Елисеева. В деревенской семье, где он родился и рос, на столе всегда была скатерть-самобранка. Её волшебство объяснялось очень просто. В хозяйстве Елисеевых - дойная корова Зорька, пара весёленьких бычков, свинья Хавронья, овцы, куры и гуси.  За домом - сад и огород в тридцать соток, где   в избытке выращивались фрукты и ягоды. Ну и, конечно, отменный борщевой набор -  картошка, капуста, свёкла, кабачки, помидоры...  Всё не перечислить.
Этим хозяйством заправляли родители Васятки -  люди уже немолодые, фанатичные трудяги и умельцы. Мать к тому же славилась поварским искусством. К примеру, она выпекала в печи такой курник, что его аромат проникал во все закоулки небольшого посёлка. Бывало, вскроют за обедом сдобную крышечку курника и из этого вулкана, начинённого кусочками баранины вперемежку с птичьими потрошками, свиными шкварками и проложенного тоненькими пластами картошечки, риса,  извергалось неописуемое благоухание.
  М-да, это всё в прошлом, в настоящем - фастуды, поп-корн, киосковая шаурма  и прочая состряпанная на скорую руку лабуда. Но Высятка успел таки  вкусить прелести жизни  за пазухой у родителей. Но и ему, любимцу семьи, тоже приходилось вкалывать. Убирал навоз из сарая, ездил с отцом на сенокос, зимой разгребал сугробы снега. Натрудившись, забирался на деревенскую печь, где почитывал в тусклом свете подвешенной к потолку электрической лампочки    роман Джека Лондона «Мартин Иден». 
Деревенская печь была просторной, тёплой, убаюкивающей. Однажды босые ноги Василия невольно упёрлись в большую алюминиевую флягу, в которой бродила и вызревала свекольная брага. Пацанёнок   встал на колени, поднатужился и с большим усилием открыл крышку фляги. Шпок!   Свистящий хмельной воздух мягко вырвался из горловины. Под рукой оказалась алюминиевая   на пол-литра кружка. И ещё не понимая, что он делает, Вася погрузил её во флягу, зачерпнул и сделал первый глоток.
О, Боже мой!   Выщербленный, толком   не обструганный потолок теперь казался звёздным пологом, а  большой рыжий таракан-прусак, вылезший откуда-то из щели,  выглядел таким  милым  и родным, что хотелось его поцеловать. Хмель так вдарила по юным мозгам Васи, что он живенько соскочил с печки и  прямо босиком выбежал из избы на  нежный декабрьский снежок. 
Он прыгал как козлёнок, смеялся, загребал снег ручонками, подбрасывая его вверх. Старик Фёдор из соседнего дома, наблюдая в окошко за  пантомимой  стригунка, сразу понял, что пацан, видно,  украдкой хлебнул  свекловичного дурмана. И решил, что надобно   об этом рассказать Елизавете - матери Васи. Всё-таки непотребно   в таком возрасте пить хмельное вместо парного молока. И только через много лет Вася, к тому времени именуемый уже Василием Семёновичем, с прискорбием признался сам себе, что тот детский случай стал роковым в его дальнейшей сумбурной судьбе.
Родители одарили своего самого младшего дитя любознательностью, упорством, если не упрямством, и романтической мечтательностью. Этими качествами Василий отличался ещё в школе - обычной деревенской школе, в которой учительствовали такие же деревенские   мужики и бабы, не отличающиеся особым педагогическим талантом. Окончание восьмилетки Василий со своими одноклассниками отметили   в берёзовом лесочке. На каждого несовершеннолетнего сопливого собутыльника пришлось по чекушке водки, по два кусочка рафинада и селёдочному хвостику.
Надо ли рассказывать, что с ними было? Думаю, не надо, чтобы пощадить эстетические чувства читателей. Впоследствии участники той лесной гулянки, за исключением одного-двух человек, стали пропащими пьяницами, даже близко не дотянув до среднестатистической продолжительности жизни. А ведь в то время, которое иные историки называют эпохой советской деспотии, нормальный человек, если он не алкаш, не наркоман, не свинский обжора, спокойненько доживал до возраста библейского  Муфасаила. Разумеется, это сказано с заданным преувеличением, чтобы подчеркнуть: почтенный возраст был каждому по плечу, если ты  хоть мало-мальски ценишь жизнь и держишь себя с достоинством,  по-человечески.
  Дальнейшее грехопадение Василия Елисеева продолжалось очень плавно и, конечно же, не без садистского удовольствия для молодой плоти. В районной газете, куда его приняли на должность литсотрудника, первую получку обмыли   на природе, расстелив на лесной опушке тонкое байковое одеяло вместо скатерти. Именно тогда Василий услышал   потешный тост из уст самого ответственного секретаря редакции.
Когда уже иссякли дежурные поздравления со вступлением в журналистское братство, ответсек   поднял стаканчик с водкой, оглядел коллег замутневшим   взглядом и изрёк: у кошки четыре ножки, попка пята -  выпьем ребята!  Все загоготали и как-то суетливо и с форсом опрокинули стопочки в рот.
Наутро было тяжело. Неприятно удивил ответсек. Он собрал в своём кабинете участников вчерашнего  пикника  и  объявил всем устный  выговор. За неумеренное употребление алкоголя. Обиженный коллектив вначале изобразил возмущение таким наглым двуличием, а потом смирился: так, видимо, ему по должности положено. Ведь рубрику в газете «Пьянству - бой!» вёл сам ответственный секретарь, живописно   расписывая, какой вред наносит обществу увлечение алкоголем.
Вообще эта тема, как вскоре убедился новообращённый корреспондент Василий Елисеев, постоянно кочевала из повестки в повестку партсобраний того времени. Случалось, что докладчик, пробубнив свою обличительную речь против пьяниц с партийным билетом в кармане, после собрания шёл вместе с ними в ближайшую чайную опохмелиться. Да-да, вот такие происходили пердимонокли, как сказал бы сатирик Аркадий Райкин.
Василий Сорокин, если сказать честно, относился к винопитию с осторожностью. В мозгах его всё-таки крепко держались постоянные родительские напоминания о том, что нет такого молодца, чтобы побороть винца. И он сам чувствовал: чем чаще прикладывался к стакану, тем слабее становились внутренние тормоза.
Однажды его послали в колхоз для подготовки заметки о главном агрономе хозяйства. Будущий герой газетного материала оказался вчерашним выпускником сельскохозяйственного института.  На вид он был совсем молодым, как и сам корреспондент. И вот эти два удальца завалились на колхозный пчельник, где пасечник встретил их как почётных гостей. И поднёс им большие деревянные кружки с медовухой.
     Медовуха, сладковатая на вкус, оказалась злой на последствия. Мозги оставались вроде бы светлыми, а руки и ноги обездвижились. Будто бы их и не было! Эти необычные ощущения вначале напугали молодых выпивох, а потом вызвали у них дурацкий долгий смех. Пасечник, конечно, знал о коварстве медовухи и потому не дал им оседлать мотоцикл, на котором они приехали.  Можно сказать, спас их, уберёг от траурной рамки в той же районной газете.
    Корреспондентская жизнь нравилась Василию Елисееву. Она раскрепощала его природное воображение и нередко он в приступе газетной графомании награждал своих героев несусветными чертами характера. Того  главного агронома, с кем пил медовуху, он изобразил талантливым молодым специалистом, маяком современной аграрной практики. Даже назвал его современным Тимирязевым. По ходу повествования придумал любовную интригу (ответсек  требовал всестороннего отображения жизни героя), когда влюблённая  парочка встретилась  после тяжёлого трудового дня на берегу речушки и предалась мечтаниям об их светлом счастливом будущем.
В действительности у агронома была девушка, но в другом районе. Она прознала про эту публикацию-фэнтези. Скандал, размолвка!  После этой истории расстроенный герой очерка зарёкся иметь дело с корреспондентом и тем более пить с ним   на брудершафт.
На удивление, не столь частое пока   присасывание к рюмке не вышибало Василия из седла. Он легко переносил выпивон и даже неделями, а то и месяцами, легко воздерживался от соблазна. Но жизнь такая противная штука, что иногда ждёт тебя за углом с дубинкой.  Тот самый ответсек, любящий юморные тосты, поручил Василию написать производственный репортаж из районного объединения Сельхозтехники. И вот там ждала за углом та самая непредвиденная дубинка.
Начальник райсельхозтехники свёл корреспондента   с двумя молодыми передовиками производства. Это были два хитроумных мужика, лет двадцати пяти, начитанных, любящих и умеющих изобретать всякие проказы. И вот эти два, прости Господи, передовика решили подшутить над корреспондентом, сговорившись между собой напоить его.

И ведь как изящно они подкатили с этой затеей! Перво-наперво они изобразили из себя вольнодумцев, критически воспринимающих привычный   порядок вещей. Журналист, как им показалось, тоже не лишён этого дара.  А какие фармазоны, то есть франкмасоны, откажутся от стакана красного вина? Ну и назюзились они вместе с корреспондентом под сбивчивые разговоры о благородных идеалах и  несуразностях  жизни.
Это была, пожалуй, первое публичное проявление своего неравнодушия к Бахусу. Василий Семенович очень страдал от этого. Очень!  Даже хотел подать заявление об уходе из газеты. Но редактор, прошедший всевозможные огни и воды, отговорил его. При этом по-отечески пожурил. Я не понимаю, сказал редактор, как ты умудрился так надраться. Ну, выпил сто граммов, выпил двести, ну, на худой конец, бутылку. Но зачем же напиваться? Ответсек, тот самый любитель смешных тостов, добавил к сказанному: и впредь не забывай закусывать!
Очевидно, Василия Семеновича ждала известная в той журналистской среде участь: поначалу медленное, а потом обвальное падение на  самое-самое дно. Живые примеры такого смертельного пике - вот они рядом. Фотокор Дима Пестряков уж на что был крепкий   алкоман и тот буквально за два года свернулся в улитку, разом постарел и однажды в глухую осеннюю ночь залез в петлю.
   Другой знакомец - инспектор райпотребкооперации -  спивался   на глазах. В каждом сельском магазинчике, куда он приезжал с проверкой, его старались угостить с особым усердием.  Когда за пьянство его выгнали из потребкооперации, он стал попрошайничать. Кончилось тем, что бывший инспектор, ставший последним забулдыгой,  в приступе белой горячки  убил свою жену и ребёнка.
Впечатлительный Василий Семёнович, узнав об этом жутком случае, впал в депрессию. Ему чудилось, что это все произошло неспроста, что рукой убийцы водил сущий дьявол, что он стоит за спиной у каждого и только ждёт момента, чтобы ты, расслабленный  и  обезумевший, сотворил нечто ужасное по его толчку.
    А вот ответсек, вцепившийся в этот эпизод со свойственным ему журналистским азартом, развернул в своём судебном очерке такую антимонию, что хоть святых выноси. Всё было в его   описании - и недостаточное родительское воспитание, и преступное равнодушие общественности, и слабохарактерность криминального героя, и бездействие участкового милиционера, упустившего из виду назревающую беду. И ни словечка о том, что алкоголь, пробивший тропку в душу и сердце этого человека, сделал из него муляж, реагирующий только на одно -   звериную тягу к насыщению   своей плотской оболочки. 
   Василий Семёнович долго не мог очухаться от этой истории. Он даже зарёкся впредь не прикасаться к стакану.  А чтобы убить этот дьявольский соблазн, занялся аутотренингом. Он вообще был человеком самовнушаемым. И вот этот свой решительный настрой он решил подкрепить книжной мудростью.
Раскопал у Монтеня любопытное суждение. В своих «Опытах» этот далеко не легкомысленный француз называл пьянство самым грубым и низменным пороком. При этом средневековый мыслитель делал очень важную, как посчитал Василий Семёнович, оговорку.  Другие пороки, говорил Монтень, только притупляют разум, а пьянство же разрушает его и поражает тело.
    Поскольку журналист Елисеев преклонялся перед гениальностью Толстого, то он решил и у него осведомиться, как он относится к пьянству. Плохо относится! Сам досыта испытавший в молодости вкус вина, Лев Николаевич впоследствии стал ярым противником алкоголя и таким же ярым пропагандистом трезвой жизни.  Именно он первый в России создал общество трезвости «Согласие против пьянства». В одной из своих статей   великий старец призвал людей объединиться для борьбы с пьянством, чтобы «их детей не споили заблудшие души».
Стоп! - сказал сам себе Елисеев. Это   кто же «заблудшие души»? Царские целовальники, кому государь давал право поить народ всякой дрянью? Или само государство, каким бы оно ни было, вытягивающее из людей порою последние гроши за бутылку водки? Или подпольные корчмари, освоившие самогоноварение на широкую ногу? И можно ли их всех, вкупе взятых, считать «заблудшими душами»? Нет, они не заблудшие, а самые настоящие звери, сознательно и упорно подталкивающие людей к вратам ада.
  Так, свирепея от этих неконтролируемых мыслей, рассуждал Василий Семёнович. И, чтобы подкрепить своё эмоциональное восприятие антиалкогольных мудрствований, решил обратиться к мнению медицинских светил. Так он виртуально познакомился с великим проповедником трезвости, русским хирургом академиком Фёдором Григорьевичем Угловым.
Углов, что бы он ни писал, так или иначе сворачивал к разговору о тотальной трезвости, подкрепляя свою мысль чёткими медицинскими аргументами. Мозг, как утверждал Фёдор Григорьевич, первая и главная жертва алкоголя. И все утешительные разговоры о «культурном питии» -это происки вино-водочной мафии, создающей свой финансовый рай на страданиях и несчастии миллионов и миллионов людей.
  В одной из последних своих книг под названием «Ломехузы» (есть в природе такой маленький жучок ломехуз, который паразитирует на трудягах-муравьях, одурманивая их)  Углов подробно рассказал о пагубном влиянии алкоголя на интеллект. Как нельзя кстати, подвернулось и убедительное доказательство, что так оно и есть, когда  за благое, казалось бы, дело, берутся  люди с потерянным интеллектом. Антиалкогольная компания, затеянная при Горбачеве обернулась фарсом, полной профанацией здравого смысла. Вместо продуманной, рассчитанной на десятилетия, программы освобождения общества от алкогольных оков, чинуши на местах рьяно занялись безумными запретами, тайно попивая при этом коньячок под шашлычок.
    В общем, успешно скомпрометировали сам смысл провозглашённой борьбы за трезвость. И кого в этом обвинили? Таких как Фёдор Григорьевич Углов, приписав им донкихотство, отрыв от реальной жизни, незнание вековечных народных традиций, присовокупив сюда древнерусское    утверждение о том, что «Веселие на Руси есть питие». Только вот никто не уточнил, что здесь имелось в виду: наверное, неумение веселиться без хмельного. 
Василий Семенович стоял нараскоряку. С одной стороны, спинным мозгом чувствовал, что с рюмкой надо расставаться, иначе - хана! С другой стороны, его продолжала терзать тяга к пьяному забытью.  И он уже стал было признавать, что борцы за трезвость выдумывают всякие страхи, что тяпнуть рюмочку-другую   совсем не грех, а зато какое роскошное общение за столом! Так он себя успокаивал, невольно поддаваясь неосознанному влечению.
  Набравшись профессионального и житейского опыта, отучившись на   факультете журналистики, Василий Семенович решил запрыгнуть на более высокую ступень газетной работы. Его пригласили на должность собкора в одно  из московских  ежедневных изданий. Как было принято, пришлось обмывать удостоверение собкора. Компания в одном из редакционных кабинетов подобралась солидная. И... почти поголовно пьющая.
Пили и рассказывали всякие газетные истории. Василий Семёнович с раскрытым ртом слушал мэтров, завидуя их богатой творческой биографии. Он так был покорён их авторитетом, что стеснялся лишний раз подать свой голос. Один их мэтров, закончив рассказ о том, как он брал интервью у самого президента (врал, конечно), назидательно сказал Елисееву:
  - Запомни, дружище, на любой тост надо откликаться. У нас не пьют либо дюже больные, либо дюже хитрые. Это, кстати, сам президент мне сказал, когда давал мне интервью. Сечёшь?
 Василий Семенович стушевался и, чтобы не показаться ни больным, ни хитрым, махнул сразу полстакана водки. А с тем мэтром случилась после этого застолья беда. Каким-то образом, продолжая банкет, он оказался в гостинице «Россия» (тогда она ещё стояла подле кремля целёхонькой), в номере, где проживал одноногий инвалид, приехавший в Москву на примерку нового протеза. Хозяин номера выпить был не дурак и через час бурного застолья   он стал соревноваться с неожиданным гостем в безумных выходках.
  Вот как описан этот позорный эпизод в милицейском протоколе. Первым начал мэтр, полностью потерявший ориентацию. Он зачем-то взял подушку и выкинул её в окно, Инвалид тут же взял вторую подушку и швырнул её туда же. Мэтр, недолго думая, выбросил в окно одеяло. Инвалид недовольно крякнул и с криком «а вот этого ты не сможешь сделать!» отстегнул с ноги протез и зафитилил его во двор гостиницы. Как думаете, чем ответил мэтр? Он тяпнул стакан водки, резко встал, пошёл в туалет, где стал там с корнем выворачивать унитаз.  Для того, видимо, чтобы выбросить вслед за протезом.
Хорошо, что вовремя подоспели служащие гостиницы, которые, конечно же, сразу вызвали милицию.  Редакционное руководство сумело замять эту скандальную историю. Дело обошлось даже без вытрезвителя, но с возмещением нанесённого ущерба.
  Елисееву об этом инциденте, как и о других подобных пьяных происшествиях, рассказывали позже в тех же самых импровизированных застольях. И каждый раз эти рассказы обрастали новыми экзотическими подробностями, сочиняемыми, пожалуй, прямо на ходу. И так это смачно, так увлекательно подавалось, что захмелевшие слушатели млели от удовольствия и им, очевидно, хотелось тоже совершить нечто подобное, чтобы об этом потом   тоже вспоминали с упоением.
Василию Семёновичу всё-таки хватило ума быть подальше от таких компаний, хотя нет-нет, но доводилось обняться с бутылкой. И эти обнимашки участились в девяностых годах, признанных лихими как раз теми историческими персонажами, которые тому лиху всячески потворствовали. Обрушение всех прежних устоев, смена государственного строя сопровождалось безудержным пьянством - таким пьянством, что советские времена, тоже не безгрешные, теперь казались эпохой трезвой жизни.
Вот тут-то и развернулись во всю мощь ломехузы.  Слов не найти, чтобы описать их активность. А чтобы обыватель не сомневался в пользе алкоголя, реклама главных государственных каналов исподволь стала подавать его как универсальное лекарство. До сих пор герои телесериалов, мужественные смелые следаки и опера по ходу действия хлещут водку, приговаривая: «Не пьянства ради, а здоровья для!».
       Однажды Василий Семёнович в одной из командировок заехал в небольшое приволжское сельцо. На глаза попался подросток, больше похожий на старичка. И говорил он как глубокий старичок - бубнил что-то себе под нос, не понимая обращённого к нему вопроса. Другой житель этого села, учитель по профессии, пояснил: это наш Борька-дурачок. По пьянке его сделали, и вот видите какой он - с мозгами набекрень.
        - И много таких в округе?
        -  Человек пять наберётся. Это только за последние пятнадцать лет. И только в нашем посёлке. В соседнем районе их тоже немало. А в городах их целая пропасть! Прямо напасть какая-то. Вроде бы рожать надо,  за это государство даже  прилично приплачивает, а появляются уроды  чуть ли не через одного.  Я это хорошо знаю, многие десятилетние ученики при всём старании, не способны даже таблицу умножения освоить. О большем я уж не говорю.
       - И вот что ещё скажу вам по секрету, - польщённой вниманием к себе продолжил учитель. -  Я как-то побывал на Кавказе, пообщался с местными людьми.  И вот что отметил: дети там как калиброванные -   красивые, ухоженные, воспитанные. И девицы безо всяких косметических украшательств - от них прямо веет свежестью и чистотой гор. Хотя и среди них всякие встречаются. Но в целом -  здоровые и сметливые люди. Старики это объясняют строгими религиозными   запретами на алкоголь. Предписания Корана за многие века стали естественными семейными традициями.Их почитают,им преклоняются. Вот что нам надо внушать людям: алкоголь -  это крест на жизни! И ввести эту мысль в наш ежедневный обиход.
    Эта встреча потрясла Василия Семёновичу. Если пьяная жизнь воспроизводит ущербное потомство, то сколько таких дефектных, но без явных очевидных признаков, считаются полноценными гражданами родной страны. При хорошо поощряемой активности и сноровке они могут  легко вживляться в управленческие и правоохранительные структуры,  в судебные органы , становиться  рьяными проводниками всякой дури, всякой нелепости, всякой пошлости  в сознание людей. Разве не может такого быть?  И разве такое не происходит уже сейчас на наших глазах?
      Как человеку с детства начитанному, Василию Семеновичу вспомнились хрестоматийные тексты о том, кем были побеждены индейские племена Америки. Конечно, испанскими и португальскими конкистадорами, завоевателями из Англии и Франции. Но не столько пушками и винтовками, сколько «огненной водой».  Алкоголь, насаждаемый европейцами, обессилил аборигенов, сделал их покорными, подневольными. Криминальная статистика подтверждает, что алкоголизация формирует полусумасшедших людей с преступными наклонностями.    И тогда совершаются такие деяния, от которых кровь стынет в жилах.  Вот с такими размышлениями Василий Семёнович Елисеев возвращался из командировки с твёрдым намерением сразу сесть за компьютер и написать   обо всем этом статью.
    ...Почему-то не писалось. Не находилось слов, терялись мысли.  И тут-то  он почувствовал, как тянет его к бутылке, которая должна его взбодрить, придать смелость, освежить голову, и тогда он напишет  свой  журналистский бестселлер. Не помня себя, Василий Семенович накинул куртку, чтобы бежать в соседний винный магазин под названием «Красное-Белое». Что его остановило?  Откуда-то из глубины памяти, из лабиринтов сознания донёсся голос матери: Не пей, Христа ради, не пей! Именно эти умоляющие слова, это заклинание она говорила ему при жизни, когда замечала, что Василий привыкает к алкоголю.
     Статью Василий Семёнович не стал писать. Не стал, потому что не был к этому готов. Ему надо было прежде обрести своё «я», освободить душу и сознание от накопленных за многие годы ядовитых миазмов. Так он сделал первый шаг к себе.