15. Унтерменш. Глава XV

ГЛАВА XV



Рождество я встретил в съемной квартире, которую снял на пару недель, пока решался вопрос о моем переводе. Дом был продан, и, уезжая, я в последний раз взглянул на него, но не почувствовал ничего.

Разумеется, я ждал перевода на восток. Идиоту было понятно, что меня не отправят на спокойный запад, во Францию или Данию. Тем более моя вина заключалась в связи с абвером, а значит, перевод в зону, где вермахт имел сильное влияние, был невозможен.

И я не ошибся. Меня направили на запад России, в тыловой район группы армий «Центр», а именно в Минск, в местное отделение гестапо. Была в этом какая-то ирония. Алеся много рассказывала об этом городе, где училась в консерватории. Но теперь ее сентиментальные воспоминания о теплых ночах, цветущих парковых аллеях и красивой архитектуре отошли на второй план.

Моя работа там заключалась в борьбе с подпольем. Проведение операций против местного населения, коммунистов и партизан, допросы, карательные акции. Ничего нового, если не считать мой новый статус «штрафника», отправленного в самый эпицентр партизанской войны. Погибнуть от диверсии было так же легко, как споткнуться на неровной мостовой.

Поэтому накануне отъезда я поехал на Южное кладбище. Надеялся, что оставлю матери и сестре цветы и вернусь, но и здесь меня ждала неприятность.



Я давно предлагал отцу спилить треснувший от молнии тополь. Но отец говорил, что старые деревья «скрипят, но сто лет простоят». В итоге, из-за того, что несколько дней шел сильный снег, а потом наступило потепление, и снег отяжелел, тополь раскололся надвое и упал, накрыв ветвями несколько могил. Оставлять работу на потом я не хотел, поэтому пришлось срочно искать кого-то, кто решит проблему с деревом.

День был пасмурный и промозглый. Я изрядно замерз и промочил ноги, пока нашел кладбищенскую сторожку.

Могильщик, толстый неопрятный старик, был пьян. От него несло перегаром, вперемешку с луком и кислым потом. Красные воспаленные глаза готовы были вывалиться на грязный стол.

— Рабочих? Никого нет... Я вот тут. Был еще братец… Могилы копал — ювелирно!.. Сдох на той неделе. Дрянь… Сын-то его на Востоке… ну, того… А он нажрался и бухтит: «Вилли, а если наш Божественный Адольф… а если он… не прав? А? Если мы… зло?» — старик икнул, тыча пальцем в воздух. — Я ему: какое зло?! Гигиену провели… гигиену! Избавились жидов... Да дай им возможность, сам увидишь, что натворит этот «страдающий» народ. Этих… всех этих… Да янки с индейцев скальпы снимали! Англичане ирландцев вырезали... Бельгийцы в Конго… миллионы туземцев! А мы… гигиену провели… А они… скифы, да… Придут — детей резать будут! Жен… В печках сожгут! Их… давить надо. Там. В норах давить…

Могильщик злобно толкнул стол, пойло в кружке расплескалось. Он захлёбывался в словах, перескакивал с темы на тему. Я почти не слушал его, но из этого потока, как крючья, цеплялись в мозгу: «гигиена», «скифы», «давить в норах»…

Не знаю, был ли толк от этого пьяницы, но я решил попробовать.

— Послушайте, я уезжаю. И хотел бы нанять рабочих, чтобы убрали дерево, и кого-то, кто присмотрит за могилами в мое отсутствие. Может, вы поможете мне? С кем можно договориться?.. Вы меня слышите?

Старик с трудом перевел на меня мутный взгляд. Он долго молчал, губы беззвучно шевелились, будто он пережевывал мои слова, пытаясь понять их смысл.

— Так… так за ними… фройляйн… — наконец пробормотал он, и его дыхание, густое от перегара, донеслось до меня. — Брюнетка. Акцент… Легкий такой. О тополе… мы говорили… осенью, да. Ходит… — он замолчал, уставившись в стену, затем резко кивнул, как будто что-то вспомнив. — Ходит. Как часы. Только… последнее время… не видел. Снег, может…

— Как часы? — переспросил я. Я понял, что он говорил про нее, но она не любила кладбища, и признавалась, что это была для нее тяжелая необходимость, которую она выполняла редко, и только по моей просьбе.

— Ча-а-асы, — растянул он слово и с видом знатока ткнул грязным пальцем в сторону настенных часов. — Вторник. Пол-одиннадцатого. Всегда. С корзиночкой… ста-атуэточка!..— на его лице расползлась пьяная, ухмыляющаяся гримаса. — Потом уходит. И раз! Возвращается. С цветами. Полдвенадцатого. Я говорю: «Чего в два захода-то?» Говорит… цветы… поздно привозят. Розы. Всегда розы. У нее там… с цветочницей… — он махнул рукой, теряя нить разговора.

Вторник. Одиннадцать. Слова домовладелицы о графике уборки в квартире на Лилиенштрассе всплыли в памяти с новой силой.

— Когда она начала так ходить? — спросил я, стараясь говорить четко. — Ухаживать за могилой?

— Э-э-э… — старик беспомощно повел плечом. — Лето… конец лета…

— А в последний раз? Когда она была в последний раз? Ну, вспоминай, старая собака!

Он нахмурился, всем видом показывая, что ему тяжело вспоминать.

— Не во вторник… Нет… Четверг, что ли? Да, в четверг. Без корзинки. Лицо… будто плакала. И ушла…



Я быстрым шагом направился к могиле Евы, внимательно осмотрел надгробие и территорию вокруг. Ничего. Тогда я обратил внимание на соседний склеп — его тоже задело ветками. Замок почти сгнил, и я без труда вошел внутрь.

…Щелкнул зажигалкой. Пламя вырвало из мрака мертвую птицу, а рядом след в пыли. Неясное пятно. Я прищурился. Мозг мгновенно дорисовал четкие линии: да, здесь что-то стояло. Какой-то прямоугольник. Коробка? Ящик для инструментов? Нет. Это было слишком логично, слишком просто. А мир не был простым. Мир был полон лжи, и этот след был ее частью.

В висках застучало, во рту стало сухо и горько. Я потянул воздух, но легкие не наполнялись. Холодная волна прошла от шеи до поясницы, и я почувствовал, как спина стала мокрой. Но это был не страх.

Дьявол! Меня пытались убедить, что я — чудовище. Но теперь все встало на свои места. Ну конечно! Системность. Вот что выдает всех подпольщиков. График: вторник, полчаса одиннадцатого. Корзинка. Цветы. Квартира на Лилиенштрассе. Каждый элемент встроен в эту схему. Она не жертва. Она — шпионка. Предательница.

Я вспомнил ее вопросы о передатчиках. Как отмахнулся тогда, сказал, что это технические детали. Но теперь я понял — это было не любопытство, а холодный, выверенный интерес. А ее шутки про радистов? Черт, сколько раз она подкалывала меня о радистах и радиостанциях! Но теперь в них я слышал в этих словах умелую маскировку. Ну конечно, здесь стоял передатчик. Такой, какой уместился бы в корзину.

Дрянь. Чертова сука. Скифская волчица. Унтерменш…

Я вышел из склепа. Прежде чем уйти, на мгновение посмотрел на надгробие сестры. Мрамор, каменная роза, ее имя. Все эти месяцы их протирала рука предательницы.

Испытал ли я боль? Нет. Скорее торжество, которое сжимало горло до тошноты и заставляло сердце биться с бешеной частотой. Теперь я знал. Теперь я был свободен от вины, которая так мучила меня эти дни. Это не я предал. Это они все предали меня. Отец, который впустил ее в мою жизнь. Мать, которая защищала. Хорст, который ударил меня, а потом смотрел с таким праведным гневом... Сестра... Все они. Все предали меня. А я не был виноват. Наоборот, я был обманут, и теперь мог идти дальше.

Я пошел к машине, не оглядываясь. Меня здесь больше ничего не держало.

***

Небо было свинцово-серым, как весной, почти год назад, когда я вернулся в Мюнхен. Только теперь сквозь облака больше не пробивалось солнце.

Я посмотрел на вокзальные часы. Шесть тридцать. Гудки, шум, голоса, — все смешалось в какой-то низкочастотный гул. Как будто я был на глубине, и единственный звук, который я слышал отчетливо — стук собственного сердца, как назойливый зуммер.

Мимо бежали люди, смеялись, что-то говорили, торопились… Меня толкнула какая-то девочка. Она улыбнулась, извинившись. Но, когда я посмотрел на нее, перестала улыбаться и отшагнула, как будто увидела призрак.

Я находился в каком-то оцепенении. Снег, который я не стряхивал, давил на плечи и голову. Снежинки падали на лицо, но я не ощущал их таяния. Кончики пальцев онемели, голова немного кружилась от очередной сигареты.

Поезд подошёл, как гигантская серая тень. Я не брал вещи, они просто оказались у меня в руках. Две ступени вагона. И вдруг в холодном воздухе промелькнул аромат духов. Едва уловимый, до отчаяния, до физической боли знакомый... Я обернулся, но… аромат смешался с запахом дыма и снега.

В купе я был один. Сигарета тлела, а я и не заметил, что пепел пора было стряхнуть. Пальцы дрогнули, и пепельный носик упал на мой сапог. Серая точка на черном. А снаружи шел снег. Белое на сером. Он, как пепел, медленно падал, погребая поезд, вокзал, людей. Все стирая, все уравнивая... Как тогда, у оврага, когда я… когда я ошибся. Тогда, под снегом... Надо было все-таки забросать его ветками. Да, просчет был именно в способе — способе утилизации.

Поезд тронулся.

Я посмотрел в окно, но увидел не уходящий перрон, а свое отражение. Оно дробилось и таяло в подтеках грязи и снега на мутном стекле. Мое лицо расплывалось, сливалось с мелькающими во тьме огнями, затем они погасли. Я не ощущал движения. Шум поезда превращался в монотонный белый шум, похожий на звук метели или приглушенные помехи в эфире.

Я затянулся. На мгновение маленький уголек сигареты в темноте стал единственной светящейся точкой. Я выдохнул, чувствуя, как последний теплый воздух выходит из легких, и медленно, не чувствуя пальцев, сдавил окурок о подоконник.

Тихое шипение, и свет погас. В вагоне стало темно, как в заколоченном наглухо гробу. Белый шум поезда теперь казался звуком засыпаемой могилы. Я закрыл глаза, но темнота не исчезла. Она просто перестала быть чем;то внешним. Я больше не видел ее — я был заживо погребен в ней...