Одной семьёй одной судьбой

(Повесть)

«Одной семьёй, одной судьбой
На флоте служим мы с тобой!»

               
                1.
      Начало ноября 1971 года для Саньки Говоруна запомнилось надолго, а если быть точным – на всю оставшуюся жизнь! На 7 ноября – красный день календаря, когда вся страна по традиции празднует очередную годовщину Великой Октябрьской революции, выпадал сорок третий день рождения главы семьи – Санькиного отца Василия Фёдоровича. Человеком тот был заслуженным, уважаемым и любимым как членами семьи, так и многочисленной роднёй, друзьями и простыми работягами – колхозниками, рядом с которыми он хлеборобствовал с 16 летнего возраста. Обычно после праздничной демонстрации начиналось чествование именинника. Но в этот раз семью Говорунов ожидало другое важное мероприятие. Однако, расскажем всё по порядку.
     На праздничную демонстрацию колхозники собирались по своим бригадам. Двор четвёртой отцовской бригады располагался почти в начале самой длинной улицы села – Красноармейской в километре от которой плескались мутноватые воды огромного, площадью гектаров четыреста, Мелиоративного пруда. В просторечии его называли Миративным.    Колхозный двор бригады ничем особым от обычного сельского двора не отличался. Сельхозтехнику здесь не хранили. Так, стояло две-три четырёхосных раздолбанных телеги, да сломанный гусеничный трактор ДТ-54. А живущие неподалёку механизаторы оставляли свои трактора во дворе бригады на ночь. При дворе была двухэтажная жилая саманная постройка послевоенных годов, на первом этаже которой был большой зал, использовавшийся и как красный уголок с соответствующей агитационным обвесом на стенах, и как столовая. Кухонька была второй частью нижнего этажа. На втором этаже располагалась импровизированная гостиница – комната с десятком металлических кроватей с панцирной сеткой. Здесь в уборочный период жили прикомандированные шофера и комбайнёры.
     Но со двора бригады к центральной площади села идти было далековато – километра три, поэтому по праздничным датам четвёртая бригада собиралась во дворе правления колхоза имени И.Л. Войтика, чьё трёхэтажное здание с балконами и колоннами красовалось поблизости от дома Говорунов. Отсюда до центральной площади было рукой подать…
    Уже после демонстрации колхозники по сложившейся традиции теперь уже семьями собирались в столовой бригадного двора, где ждали накрытые столы с нехитрой закуской и с обязательным котлом бараньего шулюна. Там и по сто граммов прилагалось…
     И хотя в этот праздничный день всё шло по накатанной, вот только поздравляли Василия Фёдоровича не у него дома, а здесь же в застолье на бригадном дворе, поскольку он объявил, что готовится к проводам старшего сына в армию 8 ноября. Так что, празднование Октября отметили, как и положено, а вот отцовский день рождения отошёл на второй план…
     Дома у Говорунов вся родня готовилась к проводам Саньки в армию, а точнее, на флот! Ведь проводы в армию полагалось отметить не менее широко чем рождение казака – первенца, или свадьбу. В военкомат нужно было явиться к 6 часам утра девятого ноября. Естественно проводы назначены были на шесть вечера восьмого. По - хорошему длилось подобное мероприятие до самого утра следующего дня и в военкомат шли прямо из-за столов с гармошкой, песнями и слезами…
      В начале ноября погода в селе как правило бывала тёплой, не морозной. И в этот раз восьмого ноября день был на удивление солнечным, тёплым и многочисленные гости располагались за длинными столами, расставленными под столетней грушей Говоруновского просторного двора. Весь предыдущий день женская половина семьи – Санькина мама Вера Демьяновна, бабка Арина – мать отца, да две его сестры: старшая Люба и младшая Лида кухарили не покладая рук. Пришли и помощницы – мамины сёстры Анна и Надежда с дочками. Рубили, ощипывали и потрошили кур и утей, потом всё это варили, жарили и тушили. С раннего утра восьмого ноября вся эта кухонная работа перешла в завершающую стадию: на огромных сковородах жарилась капуста, приправленная морковью, болгарским перцем и томатом. В двух русских печах – в родительской и бабкиной пеклись пышные румяные хлебы, похожие на чубатые головы в коричневых папахах набекрень. Здесь же рядом пылали летние плиты, на чугунных, раскалённых до малинового цвета спинах которых жарились сотни пирожков с картошкой, с луком и яйцом и с той же капустой. На сложенном из камней очаге посреди двора благоухал паром и приправами пятиведёрный котёл с бараньим шулюном. Из подвалов доставались глиняные макитры с кольцами жаренных свиных колбас, залитых смальцем на длительное хранение. Про свежие овощи и разносолы даже говорить нечего - этого добра хватало в каждом хозяйстве и всё это было в изобилии на столе. 
    Сам виновник торжества третьи сутки со дня получения повестки пропадал у своей любимой девушки Даши, учившейся в десятом выпускном классе их родной второй школы.
     Дашка пропустила все занятия в школе и, сидя с любимым дома, не переставала плакать в предчувствии долгого расставания. Ведь мог, паразит, на два года пойти служить в сухопутные войска, так нет же – сам попросился во флот! Романтику ему подавай, дальние страны, моря да океаны! Правда, упрекать любимого лоботряса Дашка долго не смогла: выбрал мужчина такую службу – так тому и быть! Будет ждать.
     Влюблённые то сидели, обнявшись дома у Даши и до одури целовались, то шли в парк и бродили там до позднего вечера. Отец у Дашки был строгий и нарушить его требование быть дома не позднее восьми вечера она боялась. Да и Санька знал крутой характер старшего Коноваленко, под чьим руководством проработал трактористом в ПМК – 20 на строительстве Большого Ставропольского канала несколько месяцев после окончания школы до самого призыва в армию.
                2.
     После окончания десятого класса Санька с треском провалил вступительные экзамены на факультет механизации Ставропольского сельхозинститута, куда поехал без особого желания во исполнение родительской воли. И мать его, и отец мечтали, что их чадо, став инженером, придёт в родной колхоз и поднимет пришедшее в упадок хозяйство на новые высоты…
     Мечте этой, увы, не суждено было сбыться. Пробыв две недели на подготовительных курсах при институте и попытавшись хотя бы для очистки совести вникнуть в малопонятную и нелюбимую им науку математику, Санька не смог решить ни одной задачки из экзаменационного билета. Не дождавшись появления своей фамилии с адекватной оценкой в информационном бюллетене экзаменационной комиссии, он в тот же день уехал домой, в своё родное село Александровское.
     Придав подобающее для такого случая скорбное выражение своей довольной физиономии, он прошествовал с фибровым чемоданчиком на виду у всей улицы Красноармейской до калитки родительского дома.
На семейном совете решили, что поднимать сельское хозяйство ему, видать, не судьба. Осенью —  в армию, а там видно будет. Но до призыва в армию времени было ещё много. В Санькиной семье бездельников отродясь не бывало, поэтому, само собой разумеется, ему нужно было устраиваться на работу. Первую почитаемую на селе рабочую профессию тракториста-машиниста и соответствующие «корочки» он получил ещё в школе. Но идти работать в колхоз ему не было ни интереса, ни смысла: уборочная уже почти закончилась, а вне уборочной страды платили в колхозе гроши: 80-90 рублей в месяц.
     Выход подсказала Санькина школьная любовь, Даша, задиристая и лихая командирша уличной компании девчонок-однолеток. С Дашкой даже старшие мальчишки побаивались связываться из-за её острого язычка и не менее острых кулачков.
—  Давай, к папаше моему. Я с ним поговорю, — предложила она в промежутке между жадными Санькиными поцелуями в первый же после двухнедельной разлуки вечер.
     Добро на аудиенцию было получено уже назавтра.

     Серафим Петрович Коноваленко, Дашкин отец, был типичным образцом начальника советской эпохи ударных комсомольских строек. Он руководил передвижной механизированной колонной, с привычной тогда аббревиатурой —  ПМК, входившей в крупный строительный трест, являвшийся основным подрядчиком Всесоюзной ударной комсомольской стройки —  Большого Ставропольского канала, призванного донести благодатную воду рек Кубань и Маныч через Ставропольскую равнину до засушливых степей Калмыкии.
     В конце концов народные деньги и вода ушли в землю, но это совсем другая история.
     Мужчина небольшого роста, но широкий в плечах и в талии, с «директорским» солидным брюшком, с венчиком всегда стоящих дыбом светлых с проседью волос вокруг основательной круглой лысины и с крупным мясистым носом на пухлощёком лице, с громким командным голосом, он одним своим появлением наводил трепет на обветренную, обожжённую солнцем строительскую братию.
     Побаивались его и дома, в семье.
     С потенциальным зятем Серафим Петрович уже был знаком. Дочка приводила его домой на смотрины, иначе сидеть бы ей вечерами дома безвылазно: с кем попало шестнадцатилетней директорской дочери не пристало якшаться. Знакомство тогда прошло успешно, экзамен на доверие был сдан.
     Теперь Санька был удостоен доверия во второй раз.
     - Ну, что ж, завтра приходи в отдел кадров с Аттестатом и правами, - коротко резюмировал Серафим Петрович, выслушав Санькин рассказ о его навыках и трудовых подвигах на уборке урожая в колхозе.
     Процедура оформления на работу много времени не заняла.
     Молодому трактористу выделили стоявший в ремонте свободный колёсный трактор Т-40. Поломка гидроусилителя рулевого управления была делом поправимым. Проконсультировавшись со своим отцом, человеком опытнейшим и авторитетным по части техники, Санька через неделю к удивлению механика и всего гаража вывел исправный трактор из бокса, получил наряд на обеспечение дальнего объекта строительства привозной водой, прицепил к фаркопу одноосный прицеп-бочку и выехал в первый рейс. То, что новые дефицитные сальники на гидроусилитель, взамен вышедших из строя, Саньке достал отец, обменяв их на бутылку водки в колхозных мастерских, осталось его тайной (хотя, честно говоря, это никого и не интересовало…)
     Дело пошло.
     Работа была довольно однообразной. Через неделю Санька мог проехать свой маршрут от водокачки до дюкера БСК (Большого ставропольского канала) хоть с закрытыми глазами: четыре рейса в день — туда, обратно…
     После работы, отмывшись от пыли и мазута и наскоро поужинав, он спешил на свидание к Дашке.

                3.
     В день проводов просторный двор Говорунов стал заполняться гостями ближе к пяти часам. Первыми заявились досужие соседушки, подружки мамы по уличным вечерним посиделкам с жареными семечками и бесконечными разговорами и пересудами. Потом стали подходить многочисленные близкие и дальние родственники Даниленковы, Столбовцовы, Хорватовы, Шевлюгины, Говоруны, Востриковы. Один из родственников – брАтка (двоюродный брат отца) дядя Ваня Востриков уже наяривал под столетней необхватной грушей на баяне. Он был виртуозным и бессменным баянистом на всех сельских торжествах. Перед ним увлечённо выплясывала многочисленная детвора, утрамбовывая землю под грушей до бетонной твёрдости. Для малышни с краю стола стояли две большие тарелки с пирожками и сладкими ватрушками – закусками, как их называла мама Вера. Калитка ворот была открыта настеж: заходи всяк желающий! О проводах знала вся улица. И каждый пришедший, не говоря о родственниках и соседях, был желанным гостем! В начале седьмого часа за стол усадили Саньку. Пришлось надеть белую в полоску рубаху и тёмно-серый пиджак. Грудь его крест - накрест по казачьему обычаю перевязали белыми рушниками. Батину кубанку он надевать не стал: великовата оказалась…
     Дашутка была здесь же, рядом. Не отпускала ни на шаг. Прижималась крепко, безоговорочно приняв на себя звание невесты. На людях плакать стеснялась, лишь украдкой смахивая ненароком набежавшую слезу. Где-то в половине седьмого к столу вышел отец – Василий Фёдорович, сел во главе. Был при орденах и галстуке – всё чин чином. Орденов у него было - полный иконостас. Слева села бабушка Арина. Место справа было для мамы, но она ещё долго суетилась вокруг стола, встречала и рассаживала гостей, пока старшая её сестра Анна не приняла эту обязанность на себя:
- Будя, Верка, бегать как заполошная. Сидай рядом с Васею. Мы туточки сами управимся.   
     Как только Вера Демьяновна присела за стол – пришло и к ней наконец осознание сущности и важности события и она разрыдалась у отца на плече.
- Ладно, хорош сырость разводить! – сурово и в то же время ласково попытался успокоить жену Василий Фёдорович.
- Не на войну же сына провожаем, а отдать священный долг Родине. Придёт уже настоящим мужчиной! Нынче армия совсем другая. Конечно, три года многовато. Так и я ведь в своё время три года в стройбате на Урале отмантулил, две специальности получил. А стройбат это вам не клёшами палубу подметать! Давайте ближе к делу, гости дорогие! Семеро одного не ждут. Предлагаю достойно проводить Сашку на воинскую службу, чтобы служил честно и добросовестно, не опозорил фамилию нашу и вернулся домой со славою! За то и выпьем!
    Выпили, закусили и застолье оживилось. После отцовского тоста роль тамады принял на себя второй двоюродный брат отца – Иван Иванович Говорун. Росту небольшого, щупловатый и чернявый он обладал тем не менее громким, хорошо поставленным голосом. Говорить умел и любил, всегда сыпал шутками и прибаутками, за что неизменно избирался в застольях тамадой. И гостей он всех знал хорошо, поскольку часто бывал на семейных торжествах дома у Говорунов, да и работали они с Санькиным отцом в одной бригаде. А кого не знал – то было кому подсказать.
     Иван Иванович скучать не давал: выпили и за родителей призывника, и за предков по обеим линиям, и за призывника, чтобы ему дорожка была лёгкой, а служба на пользу и в удовольствие. Потом тамада начал давать слово многочисленной родне. По обычаю, на дорожку призывнику на поднос клали денежку кто сколько мог.      
     Санька только пригубливал рюмку с вином. Не то что побаивался отца, а просто проникся важностью ситуации, чувствовал себя повзрослевшим и ответственным за Дашутку. Вот курить при отце он точно опасался, хотя втайне покуривал с девятого класса, особенно когда они с закадычными дружками Вовчиком, Толиком и Ванькой в Комсомольском парке, что располагался в самом центре села, вечером после уроков распивали на четверых бутылку сухого красного «Алжирского», купленного вскладчину за 69 копеек в подвальчике у входа в парк.
     Отец, узнав о предстоящих проводинах, закупил в сельмаге четыре ящика молдавской водки «Меришор». Стоила она дешевле «Московской» и была мягче, хотя и такой же крепости. А сухого и креплёного домашнего вина было в каждом дворе вдоволь, и на столе оно тоже присутствовало. Это уже, как говорится, на любителя… 
     После шестого, или седьмого тоста Василий Фёдорович приостановил прыткого тамаду:
- Не гони лошадей, Иван Иванович! Дай людям и закусить толком, и потанцевать. Глянь, вон брАтка Ванька с гармошкой загрустил!
- Тут я, туточки! – встрепенулся на стуле дядька гармонист и подхватив с соседнего стула баян, ловко накинул его ремни на плечи.
- По пожеланиям трудящихся вальс «На сопках Манчжурии».
    Ближе к восьми вечера, когда на село упали сумерки и быстро стало темнеть, начала подтягиваться ко двору молодёжь: пришли Санькины дружки Вовчик, Толик и Ванька, несколько одноклассников с девчонками, младший родной братишка Федька с приятелями и подружками, соседские девчонки – погодки брата Валька и Любка. Во двор они сразу зайти постеснялись, а гуртовались у ворот, пошучивая и посмеиваясь. Этот весёлый гомон Санька и услышал в перерыве между дядькиными наигрышами.
- Пап, мы выйдем с Дашуней на улицу. Там ребята подошли, стесняются, - испросил он у отца разрешения покинуть застолье.
- Да идите, конечно. Чего спрашиваешь? Твой нынче день. Приглашай друзей к столу, - одобрил отец.
     На улице друзья обнялись.
- Проходите, пацаны, не стесняйтесь. Девчонок своих берите в охапку и к столу. Всем места хватит, - потащил Санька молодёжь во двор.
     Следом втянулись и брат Федька со своими дружбанами Пашкой Мироновым и Санькой Постольником. Всем налили по чарке вина. На крепкое никто не решился. Выпили за будущего моремана, пожелали дружно хорошей дорожки и интересной службы.
- Ставь пластинки, Федосик, - попросил Санька брата, - а то дядька Ванька уже подустал. Пусть отдохнёт, а мы потанцуем на улице, чтобы стариков не смущать.
     Фёдора уговаривать нужды не было. Радиола «Серенада» с выносными колонками и электрический шнур – удлинитель давно были наготове. Втроём с дружбанами они быстро установили аппаратуру поближе к воротам. Колонки вынесли на улицу и веселье пошло уже там! Танцуют все! Пластинок у братьев было с полсотни: фирменных от «Мелодии» и «Балкантон» – болгарских.   
     Время летело быстро и незаметно. Звёздная россыпь давно заискрилась на небе. Стоило отойти на десяток шагов в сторону от освещённого переносной лампой пятачка за воротами и звёздное великолепие представало во всей не передаваемой красе. Было безветренно, но ночная осенняя прохлада уже давала о себе знать. Санька накинул свой пиджак на плечи Дашке и даже после этого чувствовал, как она дрожит.
- Ну, что, Дашенька, пора проводить тебя домой. Отец велел в 22.00 сдать тебя под роспись, - обнял он девушку ещё крепче.
- А завтра в шесть сама придёшь к военкомату. Тебе максимум десять минут идти. Хорошо?
    Даша, соглашаясь, кивнула головой, а Санька подозвал брата Федьку и попросил передать отцу, что скоро вернётся, чтобы не теряли…
     К Дашиному дому на улицу Первомайскую идти было недалеко: с десяток домов по родной Красноармейской до Учительской, затем метров шестьсот до автовокзала и моста через речку Томузловку, а вдоль речки начиналась улица Первомайская. Там было рукой подать. Успели как раз к десяти. Долго целовались у калитки. Даша опять рыдала, прильнув к любимому. Санька и сам уже был готов расплакаться, но сдерживался, успокаивал Дашу, покрывая её мокрое от слёз лицо поцелуями.
- Не рви сердце, Дашка! Иди, а то завтра опоздаешь к военкомату, да и отец будет сердиться, - подтолкнул он наконец девушку к калитке.
    К родному дому пошёл по короткой – вдоль стены стадиона по улице Леонова метров четыреста, а дальше огородами домой. Дорожка была проторённой и через несколько минут Санька был во дворе родного дома, где продолжалось застолье. Правда, народ понемногу разошёлся. Остались родственники, да друзья. И молодёжь продолжала танцевать на улице. Дядька Витька подрёмывал с баяном на коленях, прислонив стул к широченному стволу груши. Около отца сидели брАтка Иван Иванович и старший мамин брат дядя Сергей, и оживлённо что-то обсуждали. В другом конце стола около мамы Веры сидели её сёстры и сёстры отца. Здесь были свои женские разговоры. Санька присел за стол, налил себе стакан вина, выпил для успокоения и наконец –то поел впервые за весь вечер. Около полуночи отец скомандовал всем отдыхать до пяти утра. Федька выключил музыку, занёс колонки и проводил с приятелями гармониста дядьку Ваньку до дома. Благо, жил тот на соседней улице Больничной в десяти минутах ходьбы. Санька попрощался с друзьями и ушёл к себе в летнюю кухню, где они с братом жили большую часть года с весны и до самых холодов. Улица затихла.   

                4.
     В пять утра отец Василий Фёдорович заглянул в летнюю кухню и скомандовал братьям:
- Рота, подъём! Выходи строиться…
    За столом под грушей уже сидела вся родня во главе с дядькой Виктором, дремавшим в обнимку с его баяном. Наскоро перекусили и в половине шестого под залихватское «Прощание славянки» вышли на улицу и двинулись в сторону центра, к военкомату. Без четверти шесть подошли к толпе провожающих. Напротив военкомата уже стоял, распахнув двери, старенький бело-голубой автобус «ЛИАЗ».
     Санька, взойдя на крыльцо, оглядел толпу, но Дашку не увидел. Среди призывников узнал только одно знакомое лицо – Ивана Чернышенко из параллельного «А» класса. В кабинете заместителя военкома отдал паспорт и приписное свидетельство с повесткой моложавому капитану.
- Жди на улице, - распорядился тот, сверив документы.
- Отправление ровно в шесть. Не опаздывать и спиртное не употреблять!
    Выйдя обратно на крыльцо, Санька с облегчением выдохнул: Даша стояла рядом с его родителями.
     Мать с Дашкой плакали, обнявшись.
- Ладно вам, довольно сырость разводить, - копируя отца с напускной серьёзностью буркнул Санька, обняв обеих.
    Ровно в шесть часов на крыльцо вышел капитан и скомандовал:
- Заканчиваем прощание. Призывникам построиться!
Он ещё раз сверил наличие парней по списку и скомандовал посадку в автобус. В одной команде призывались в этот день десять человек.
     Грянули в три лада гармошки и баян провожающих, в голос зарыдали мамки и невесты. Парни заспешили в салон, вырываясь из прощальных объятий. В последний момент, когда двери автобуса зашипели пневматикой закрываясь, в салон протиснулась Дашка.
- Я с вами в Ставрополь поеду, - безапелляционно объявила она сопровождающему капитану.
Тот только разрешающе махнул рукой и скомандовал водителю:
- Трогай!
    Парни начали знакомиться. Санька по-дружески обнялся с Иваном. Всю дорогу призывники балагурили, травили анекдоты, соблюдая относительное приличие в присутствии девушки и старшего офицера. Санька в общем веселье участия не принимал: они уединились с Дашей в самом конце салона на последнем ряду сидений и всю дорогу целовались, да сидели обнявшись.
    В Ставрополе были через полтора часа. Сто километров старенький автобус преодолел с натугой: двигатель перегревался на подъёмах. Ещё полчаса ползли по городу до сборного пункта в краевом военкомате. У ворот всех высадили из автобуса и Саньке пришлось расстаться с любимой. Даша пообещала ещё подождать у забора. Здесь было много провожающих, перекликавшихся через решётку забора с многочисленным призванным контингентом из других сёл и городов края, прибывшим раньше и бродившим по просторному плацу в ожидании дальнейших команд. К бродячему воинству после проверки документов добавились и вновь прибывшие.
    Санька нашёл Дашу, и они ещё с час простояли у забора, сцепив руки. А потом последовала команда строиться. Поцеловав любимую на прощанье, Санька поспешил в строй. После очередной переклички будущие воины строем двинулись в помещение сборного пункта, где их ожидала политинформация…
     Даша уехала домой ближайшим рейсом, благо автовокзал находился неподалёку…   
     После получасовой нудной политинформации призывников знакомили со Строевым Уставом. Половина пацанов дремала, кто-то рисовал, кто-то читал прихваченную с собой книжку. Так дотянули до обеда…
     После обеда всех завели в казарму, где разрешили отдыхать на ржавых металлических кроватях с матрацами и подушками без постельного белья.
     Вечером после ужина крутили новый художественный фильм «Неуловимые мстители». «Отбой» скомандовали в десять вечера. Утро следующего дня началось по распорядку: подъём в шесть часов, полчаса на умывание, затем полчаса зарядка на плацу, завтрак, строевые занятия. После обеда прибыли «покупатели» - представители воинских частей, разбиравших призывников по своим командам. Всех десятерых александровцев приняли под своё крыло два бравых старшины – моремана: коренастый, плотный и невысокий русоволосый старшина второй статьи Гаврилюк и стройный, за метр восемьдесят, жгучий брюнет глав старшина Новицкий. На третий день с утра предстояла отправка всей команды автобусом в Краснодар, а оттуда поездом в Севастополь!               

                5.
     Автобус с командой призывников прибыл на железнодорожный вокзал Краснодара в полдень за час до отправления поезда, поэтому вся команда вместе со старшинами расположилась в зале ожидания. Никаких отлучек не разрешалось. В туалет ходили группами по пять человек во главе со старшиной…
     Поезд подали к посадке за полчаса до отправления. В плацкартный вагон вместе с Санькиной командой погрузились ещё три других. Всего набилось человек сорок пять, поэтому занимали и багажные полки. Старшинам полагались по статусу две нижние. Санька с Иваном заняли две соседние верхние в одном купе. Постельное бельё покупали на свои деньги, кто желал: один рубль уж точно у каждого был, но некоторые сельские парни и на этом сэкономили, оставив заначку на чай и сладости. На обед старшины раздали сухпаёк – по банке свиной тушёнки и четвертинке буханки белого хлеба. Мешки с сухпайком получили на сборном пункте в Ставрополе. Заначка в виде двадцати рублей – части из подаренных на проводах, была и у Саньки, так что обед и ужин были и с чаем, и с печеньем, что продавала всем разбитная проводница. Ночью пересели в другой поезд в Симферополе и утром с рассветом в окнах поезда после тёмных туннелей показалось море! Все пацаны прильнули к пыльным немытым окнам, шумно обсуждая представшую глазам красоту. Санька море и Севастополь видел, когда на весенних каникулах в восьмом классе ездил по городам-героям по туристической путёвке, врученной ему в правлении родного колхоза в награду за участие в уборке урожая в качестве помощника комбайнера (штурвального). А отработал он на тот момент два сезона на комбайне вместе с отцом Василием Фёдоровичем…
     По прибытию в Севастополь с железнодорожного вокзала нестройные колонны призывников потопали в расположение флотского экипажа, где им предстояло снова пройти медицинскую комиссию, санобработку и переобмундирование.
     На санобработку и помывку заходили командами. Перед баней каждого призывника остригали под «ноль» - наголо. Всю одежду вплоть до трусов бросали в огромные контейнеры. В рюкзаках разрешили оставить самое необходимое; мыло, зубную щётку с пастой, фотографии, книги, бритвенные и письменные принадлежности. После бани парней ждали баталеры с комплектами флотской одежды по сезону – форма три: бушлат, чёрные суконные брюки, две форменки – суконная тёмно-синяя и х\б фланелька, две тельняшки – тонкая х\б и с начёсом зимняя, пристяжной воротник - гюйс, бескозырка, ботинки рабочие – «прогары», ботинки парадные хромовые, фланелевый берет, плюс синяя роба, ну и мелочь всякая типа носков, платочков носовых, трусов. Зимнее обмундирование обещали выдать в учебке. Размер Саньке подошёл идеально и вскоре он любовался на себя в засиженное мухами и в жёлтых подтёках большое зеркало. Нужно было надеть тельняшку, робу с беретом и обуть «прогары». Старшины показывали новобранцам как крепить к робе гюйс, да следили, чтобы салаги не обули хромовые ботинки вместо рабочих кирзовых «прогаров». Всё остальное обмундирование аккуратно уложили в выданные объёмные вещмешки. Обедали в столовой флотского экипажа поочерёдно по сменам, поскольку народу в экипаже скопилось несколько сотен…
    После обеда и расквартирования в казарме предстояло самое главное – новая тщательная медкомиссия и распределение по учебным отрядам согласно определённой комиссией флотской специальности.
     Комиссия располагалась в огромном зале, где кроме столов с медицинскими специалистами была барокамера и столы офицеров по специальности. Медиков Санька прошёл без сучка и без задоринки: слава Богу, спортом занимался, имел второй разряд по лёгкой атлетике. На руках была его карта призывника с отметками членов комиссии. Прошёл он и барокамеру, после чего на карте появилась отметка П\Ф. Эта отметка ему не понравилась:
- На фига мне под водой три года душиться? Я ведь мечтал о дальних странах, о морях и океанах, - возмущённо подумал он и тут увидел своего земляка и однокашника Ивана Чернышенко.
- Вань, а тебя куда определили?
- В Киевскую учебку на радиста учиться, - гордо похвалился тот.
- И я туда же хочу, - схватил Санька товарища за руку.
- Покажи где тебя расписали!
- Да вон в углу столик с капитаном-лейтенантом. Подойди к нему, да попросись.
    Санька тут же направился к указанному столику.
- Разрешите обратиться, товарищ капитан-лейтенант, - встал по стойке «смирно» перед каплеем Санька.
- Ну, чего вам, товарищ новобранец? Разрешаю.
- Хочу учиться на радиста в Киевской школе вместе с моим односельчанином.
- Ходите тут как бараны, сами не знаете, что вам надо, - буркнул каплей, забирая у Саньки карту. Он перечеркнул запись П\Ф и ткнул картой в сторону следующего стола с мичманом во главе.
- Топай к тому столу, пусть тебе слух проверят.
    На слух Санька не жаловался: пел с начальных классов в хоре районного Дома пионеров, выступал сольно на районных конкурсах.
   На столе у мичмана был прикреплён ключ передатчика, лежала пара наушников.
Он молча забрал у Саньки карту призывника и показал на наушники.
- Надевай. Я отстучу текст, а ты попробуй повторить. И он показал, как работать на ключе.
    С трёх попыток у Саньки всё получилось. Короткие тексты он отстучал хоть и медленно, но верно.
- Молодец! Будешь классным специалистом, - ухмыльнулся одобряюще мичман и размашисто написал поперёк страницы «Годен к обучению на радиотелеграфиста».
- Вот теперь топай в конец зала, там сдашь карту капитану второго ранга. Он председатель комиссии.
    Окрылённый успехом, Санька сдал карту.
- Готовьтесь, Говорун. Завтра отправка в Киев. Старший команды вас найдёт в казарме, - распорядился капитан второго ранга.
 
                6.       
     Новобранцы в экипаж всё продолжали прибывать, поэтому уже вечером следующего дня – 14 ноября, команда из нескольких десятков человек садилась в поезд до Симферополя, где предстояло ночью пересесть в поезд до Киева. Сопровождали команду уже знакомые Саньке старшины Гаврилюк и Новицкий.
     В первой половине следующего дня поезд медленно покатил по пригородам Киева. С железнодорожного вокзала ехали сначала на метро, а потом пешим строем пошли в расположение 316-го учебного отряда, раскинувшего свои корпуса на берегу Днепра. Набережную охранял со своего бетонного постамента корабль времён Великой Отечественной войны - монитор "Железняков". В казармах учебного отряда долго не пробыли. После обеда – снова комиссия, но уже профильная, по специальностям. В свободное время готовили форму: пришивали погоны, шевроны, подворотнички, подписывали хлоркой ремни, бескозырки, бушлаты, шапки.  Жизнь по расписанию, а точнее, по уставу нравилась. Кормили курсантов, как говорится, на убой!
     Саньку отобрали в экспериментальную пятую роту, обучение в которой должно было проходить по ускоренной программе за пять месяцев и базировалась эта рота на территории боевой части ВМФ в лесу под городом Бровары. При успешном окончании учебки курсантам присваивался третий квалификационный класс радиотелеграфиста ОСНАЗ – то есть специалиста радиоразведки! Все остальные курсанты четырёх рот, остающихся в Киеве, должны были учиться от шести до девяти месяцев в зависимости от специальности. Остался в Киеве и односельчанин Иван Чернышенко. Его прописали в подводный флот, и он дал согласие на обучении в школе мичманов (был в учебке и такой набор).
     В расположение пятой роты отбыли утром после завтрака 17 ноября служебным автобусом. Учебный и жилой корпуса роты были под одной крышей одноэтажного деревянного здания длинной метров пятьдесят. Перед зданием имелся небольшой асфальтированный плац. Вдали виднелось антенное поле действующей боевой части радиоразведки размером с футбольное. А вокруг – золотились стволы высоченных мачтовых сосен. Красота, ранее виданная Санькой только в горах Карачаево-Черкесии.
    По прибытию всех курсантов разбили на четыре взвода по 25 человек. Каждым взводом командовал старшина – сверхсрочник. Взвод разбивался на три отделения. Командовал ротой капитан-лейтенант. У каждого взвода было своё жилое помещение – кубрик с кроватями. Учебных классов было несколько. Для общих дисциплин вроде политической подготовки, теории, военно-морской и общевойсковой подготовки предназначались обычные комнаты без аппаратуры. Для специальной подготовки были классы с радио аппаратурой: поисковыми приёмниками, радиопеленгаторами, телеграфными ключами и т.п. В этом же здании была Ленинская комната с телевизором, и кинопроектором, библиотека, баталерка с камерой хранения. Камбуз со столовой находился в трёхстах метрах. Питались там в две смены: первыми шли матросы и старшины расположенной неподалёку в лесу боевой части радиоразведки. Вторыми шли курсанты. Они же поочерёдно, отделениями дежурили на камбузе: чистили картошку и иные овощи, мыли полы (палубу) и столы, накрывали и подавали на столы пищу. Дежурство на камбузе – отдельная песня! О нём позднее…
    Как раз между камбузом и расположением боевой части находился тот самый огромный пустырь с антенным полем, куда ходить было категорически запрещено под угрозой облучения и гауптвахты. Это был, как курсанты узнали позднее, стратегический объект!
     Заместителем командира роты был глав старшина Селищев – высокий черноволосый и черноусый красавец. Старшиной Санькиного взвода, или смены, как в учебке иначе назывались эти подразделения, оказался уже знакомый рыжеволосый и рыжеусый крепыш, старшина второй статьи Гаврилюк. Курсанты его зауважали: старшина оказался и умницей, и не сволочью и занудой как Селищев, а добряком и рубаха парнем! Смена делилась на два отделения, командирами которых назначались курсанты. Санькиным отделением командовал Женька Бурман, тоже из бывших гражданских моряков.
     Из земляков в роте никого не было. Были парни с Украины, Латвии, из Москвы и Ленинграда. Были парни из Астрахани. Причём несколько человек отучились в мореходках и, считая себя бывалыми мореманами, стали верховодить. С одним из них – Славкой Морозовым Санька сразу же подружился. Славка был родом из Лиепаи. Оттуда и призывался, хотя работал матросом на рыболовецком траулере.
     Увидев как-то на запястье правой руки у Саньки шрам в виде буквы «Л», Славка усмехнулся:
- Что, первая любовь отметку оставила?
- Было дело, - покраснел от смущения Санька.
- Теперь не знаю, как вывести, да и невеста постоянно ревнует к прошлому и упрекает.
- Ладно, это мы исправим и заодно в мореманы тебя посвятим, - деловито подмигнул Славка.
- Приходи после поверки в Ленкомнату…
    Поверка, или в переводе с флотского жаргона перекличка личного состава перед отбоем (отправкой ко сну) проходила в обязательном порядке каждый день. После неё оставался ещё час на отдых, написание писем и иные личные дела.
     Заинтригованный Санька проскользнул в Ленкомнату, где уже расположился за дальним столом Славка. На столе перед ним стоял флакон с чёрной тушъю, кружка с горячей водой, бутылочка с йодом, вата, бинты, катушка ниток с несколькими иголками и шариковая ручка.
- Садись напротив и давай свою руку. Будем наколку мастырить. Якорь пойдёт?
- Конечно, конечно, - обрадовался Санька. У многих парней он видел наколки на руках: на запястье, на кисти, на предплечье.
Славка протёр место будущей наколки жидкостью из бутылочки, оказавшейся спиртом.
- Это я у пацанов из отряда выменял. Им на протирку контактов выдают технический, - пояснил он, усмехаясь.
    После этого шариковой ручкой нарисовал на запястье Саньки небольшой, сантиметров в пять якорёк.
- Нравится? Колем?
- Нравится! Давай, коли.
     Славка взял две иголки, обмотал их плотно ниткой, оставив жало в пару миллиметров, тоже обработал спиртом, после чего обмакнул иголки в тушь и приступил к таинству татуировки.
    Особенной боли Санька не почувствовал. После завершения работы Славка ещё раз протёр место наколки спиртом и забинтовал покрасневшую и припухшую кисть.
- Если спросят – скажи, что на камбузе обжёгся о плиту.
    Хитрость с камбузом прокатила без сучка и задоринки: отделение уже несколько раз дежурило на камбузе, где вечером нужно было начистить два лагуна (это пятидесяти литровые алюминиевые кастрюли) картошки, а утром, в обед и вечером те, кто на сутки заступал в наряд на камбуз, накрывали столы, убирали и мыли посуду. А главным плюсом было то, что дежурный по камбузу после ухода коков мог нажарить картошки целый малый лагун под первое (объёмом литра на три) и с парой буханок свежеиспечённого хлеба принести в расположение роты, где его уже ждали вечно голодные сослуживцы из родного отделения. А голодные не потому, что плохо кормили, а потому, что молодые организмы требовали! Посылки с разными вкусностями приходили практически всем в смене. Съедали их содержимое тоже все вместе. Первую посылку из дома Санька получил 6 декабря. Мёд, домашняя колбаса, мамины ватрушки пошли на общий стол. Мама положила в посылку вязаные шерстяные носки и разную бытовую всячину: зубную пасту, щётку, шариковые ручки, тетрадки.
    Санька в наряд на камбуз сходил за месяц дважды. Служба и учёба ему нравились. Все науки он схватывал на лету и получал отличные отметки. Нравился и наряд на суточное дежурство дневальным: стой себе у тумбочки со штык-ножом на поясе, выполняй поручения старших командиров, ори «Рота смирно», когда входит командир. А ночью можно письма писать всем родным и близким!
    В начале декабря было относительно тепло: снег выпадал и тут же таял, хотя по ночам были заморозки. А вот в конце декабря навалило снега и морозы ударили больше 20 градусов. В эти холода Санька и простудился, когда разогретый на камбузе бегал с лагуном жареной картошки в расположение роты. Ангина свалила его 28 декабря перед самым Новым 1972 годом. Температура подскочила выше 38 градусов, и командир роты распорядился отправить больного в Киев в госпиталь. Госпиталь расквартировался на бывшей плавказарме для подводников. Она навечно пришвартовалась у пирса учебного отряда. Палаты – они же каюты были двухместными. На ПКЗ имелась хорошая библиотека, чем Санька и воспользовался, когда температуру ему немного сбили. Читал много, поскольку режим был вольготный: ешь, лежи на коечке, принимай лекарства и уколы. Кормили по-флотски до отвала. А уколов он не боялся, подставлял пятую точку с удовольствием, тем более, что медсестрички были молодые и симпатичные. Новогодний праздничный ужин вообще был шикарным: с конфетами и фруктами! Утром первого января его даже на стихи пробило:
Лазарет, лазарет – белая палата.
Попадать в лазарет не спеши, ребята!
Невесёлая жизнь на больничной койке.
Хорошо если ты против хвори стойкий.
А ослаб, отступил – и считай пропало:
Суток семь пролежишь, это, брат, немало!
Грусть - тоска наблюдать из окна закаты.
Попадать в лазарет не спеши, ребята!
     В общем, обратно в роту его выписали именно через семь суток!

                7.
    Зима в этих местах оказалась снежной и морозной. Снегу наметало по пояс, так что курсантам хватало работы чистить от снега плац, тропинки на камбуз и в расположение боевой части. Санька научился ходить на лыжах: эта дисциплина входила в программу физподготовки и пришлось сдавать зачёт. Санька пробежал три километра на «отлично».
    Учёба была насыщенной. Самой занудной оказалась обязательная политическая подготовка, где нужно было не только знать историю, но и писать конспекты работ классиков Марксизма-Лененизма, знать политическую обстановку в мире, уметь грамотно пересказать материал. Тут Саньке равных не было: в журнале красовались одни пятёрки. На втором месте были военно-морская и общевойсковая подготовка. Курсанты обязаны были знать Корабельный и Строевой уставы, изучали оружие, на время разбирали и собирали автомат, учились вязать основные морские узлы, на время сдавали нормативы пользования противогазом, химкомплектом, потому что в конце обучения придётся «обкуриваться» в специальной палатке Хлорпикрином – едким и самым простым учебным ОВ – отравляющим веществом раздражающего действия, вызывающим тошноту и рвоту при неисправности, или неправильном подборе размера и использовании противогаза.
    Основным предметом, конечно, были специальная подготовка и приём телеграфного текста на слух. Курсантов учили скорописи, умению запоминать буквенный и цифровой текст с запасом времени. Начинали с 60 знаков в минуту. Скорость приёма от 110 до 120 знаков уже тянула на присвоение звания специалиста 3-го класса. Спец подготовка включала в себя изучение материальной части: поисковых радиоприёмников и пеленгаторов, запоминание позывных кораблей и подводных лодок, а также стратегических самолетов- ракетоносителей и самолетов-разведчиков армий  потенциального противника, которым естественно были страны НАТО. Курсанты изучали азбуку Морзе, основные радиошифры: международный и специальные коды «Q» и «Z». Например, можно было по коду «Z» вежливо «послать» другого иностранного радиста на три буквы ZKJ, что означало – «закрой вахту навсегда». Однозначным, но более вежливым был и код QRT – «прекратите передачу». В середине февраля курсантов стали водить по сменам в расположение боевой части радиоразведки на практику, или иначе - на «подвахту», где они ближе познакомились с личным составом и, конечно, с поисковой аппаратурой радиоразведки: огромными стационарными пеленгаторами и радиоприёмниками. С несколькими лихими сухопутными моряками из боевой части Санька уже познакомился во время дежурства на камбузе. А случилось это вот как:
    После окончания рабочего дня все офицеры и мичманы – сверхсрочники пятой роты и боевой части радиоразведки отбывали по домам. Начиналась вольница, усугубляемая элементами так называемой на флоте «годковщины» (в армии именуемой «дедовщиной»). Флотские традиции тогда еще не допускали издевательств, травли и насилия в отношении молодежи. Вся «годковщина» заключалась в основном в особых привилегиях старослужащих «годков», чей срок службы перевалил за два с половиной года – в питании, в ношении перешитого по флотской моде обмундирования, в продолжительности времени отдыха и сна, в вольностях в обращении со старшинами и мичманами. «Годки» натаскивали «карасей» в знании материальной части, могли остановить и спросить, как называется та, или иная часть, или снасть корабля, название поисковой аппаратуры, отстучать азбукой Морзе любую фразу, или код. Ну а с наступлением темноты некоторые «годки» спешили в «самоход» - в самовольную отлучку по соседним деревням, которых поблизости было штук пять. Но ближе всех располагались Пуховка и Калиновка, куда в основном и ходили «самоходчики». Ходили они не только к местным дивчинам, но и за местным первачом, который гнали в каждой хате из буряка - свёклы то есть. Ну а дорога в Пуховку и Калиновку и особенно обратно, пролегала через камбуз, приткнувшийся к ограждению территории воинской части в дальнем от ворот уголке. Сразу за ограждением из колючей проволоки начинался дремучий сосновый и еловый бор.
     К традиционным  визитам «самоходчиков» матрос, дежуривший на камбузе, готовился заранее. Для этого специально жарилось пару лагунов картошки и откладывалось несколько буханок свежеиспечённого хлеба.      
     Где - то после полуночи появлялись первые визитеры с неизменными медицинскими грелками на шее. Почему с грелками?
      Поясняю: из соображений экономии и безопасности. За стеклянную посуду прижимистые деревенские хохлы требовали дополнительную плату, а грелки были многоразового использования, передавались, как говорится, по наследству от одного поколения «годков» другому, не бились при падении «самоходчика» после радушного бесплатного снятия пробы качества первача в каждой хате, не обнаруживались при визуальном засечении «самоходчика» кем либо из дежурных по подразделению, тем более, если он мог пройти мимо не шатаясь…
     Согласно передаваемому из уст в уста и из поколения в поколение бойцов части преданию, однажды такая грелка с первачом спасла жизнь незадачливому «самоходчику», нарвавшемуся в зимнюю стужу на ночной лесной тропке на матерого дикого кабана-секача, которые действительно в изобилии водились в Броваровских чащах. Матрос до утра просидел на сосне, спасаясь от разъяренного кабана, который, видимо, учуял манящий запах первача с неистребимым бурячным духом. И он точно бы замерз до смерти, если бы не спасительная грелка. Первач в деревнях был дешевый, и брали его обычно по две грелки в связке. Перекинул через шею – и не потеряешь после снятия пробы, и руки не мерзнут.
     Так вот эти самые «самоходчики»  всегда заходили на огонёк камбуза, где отогревались, наконец-то нормально закусывали и непременно, по сложившейся традиции угощали первачом вахтенного. Если тот не пил сам, то нёс кружку с презентованным первачом в расположение роты своим жаждущим товарищам…
     Ну а кроме традиционного угощения и перекура, как правило, следовал рассказ о прелестях Калиновских или Пуховских девчат…
     В один из  таких суточных нарядов, выпавших на Санькину долю, постучался в двери камбуза крепко напробовавшийся первача уже знакомый морячок Генка с неизменными грелками на шее. За окнами был февраль, зима в разгаре. На морячке поверх флотского бушлата был добротный овчинный тулупчик, на ногах валенки.
     Санька, по флотским меркам «карась» и «зелень подкильная», вопросы задавать не имел права, покуда «самоходчик» из числа «годков», отогревшись и раздобрев после жареной картошки, сам не заведет разговор.
     Нынешний визитер в тепле быстро разомлел и все о себе рассказал без лишних вопросов. Оказался он сельским хлопцем с Кубани, служил в морской боевой части в подсобном хозяйстве свинарём. А хозяйство это располагалось метрах в двухстах от камбуза. Служил он в тепле, сытости и полной свободе действий, поскольку производство его было весьма доходным и не требовавшим специального финансирования, кормясь отходами с камбуза и подкармливая в свою очередь не только личный состав боевой воинской части и нашей учебной роты, но и отцов-командиров с их многочисленными семействами. Романтика дальних морских походов его не прельщала, да и вообще он воды и моря боялся…
     В общем, после двух последовавших тостов за знакомство и за землячество, Генка совсем разомлел и стал засыпать. Оставлять его до утра на камбузе было чревато получением нарядов вне очереди, с отработкой их не на камбузе, а в гальюне (туалете по-флотски). Пришлось взваливать не рассчитавшего свои силы «самоходчика» на плечи и тащить его в расположение подсобного хозяйства.
     Ключи от висячего замка нашлись в кармане тулупчика. Правда, приволок Санька морячка, видимо, не туда, где находилось его койко-место, а в подсобку-плотницкую, прилегавшую к свинарнику. Из пьяного проводник был никакой, а Санька в расположении подсобного хозяйства был в первый раз. В общем, уложил он Генку на плотницкий верстак и, уверенный, что хлопец не замерзнет, поскольку в подсобке было градусов 18 выше нуля, спокойно возвратился на камбуз.
     Больше визитеров из Калиновки и Пуховки в эту ночь не было, поэтому он все свои полагающиеся в наряде обязанности  исполнил быстро и без помех. Можно было идти в расположение роты вздремнуть пару часов до подъема. Кроме того, вечно голодные сослуживцы ждали дежурный лагун с жареной картошкой и бутерброды с маслом.
     Только он шагнул за двери камбуза, как его насторожили душераздирающие вопли и визг свиней со стороны подсобного хозяйства. Подозревая неладное, Санька быстро добежал до подсобки, где оставил разомлевшего свинаря.
      Картина была ещё та…
      Генка со своими грелками, упав с верстака на пол, спал крепким сном, а вокруг него вповалку расположилось несколько свинок и кабанчиков, которые истошно вопили и отпихивали других своих сородичей, старавшихся вылизать остатки первача с пола. Видимо, учуяв запах «буряковки», сивушного перегара и исторгнутой возмущенным желудком свинаря жареной картошки, его вечно голодные подопечные выломали своей массой двери прилегавшего к подсобке свинарника и устроили пиршество, разорвав грелки с самогоном и упившись до свинского (простите за каламбур) состояния. Подоспел Санька вовремя, не то хрюшки спьяну могли закусить своим же свинопасом.
                8.
    После того памятного дня благодарный Генка познакомил Саньку со своими корешами из боевой части, и его повысили в статусе до звания «свой в доску», чему все курсанты тихо завидовали, поскольку теперь Саньке на подвахте дозволялось беспрепятственно садиться за самую «крутую» аппаратуру, слушать «вражеские» голоса и зарубежную музыку. 
    А музыку, особенно малоизвестных тогда в Союзе «Битлов», The Rolling Stones, Led Zeppelin, Grand Funk Railroad, Deep Purple, Pink Floyd, Nazareth и прочих слушал с особым пиететом. Да и сам немного бренчал на гитаре, неплохо пел в школьной самодеятельности, отчего вскоре был зачислен в художественную самодеятельность роты. Эти его таланты за время службы на флоте не раз оказывали неоценимую услугу и приносили благодарности и поощрения от командиров. С января сформированная агитбригада начала проводить свои репетиции по вечерам в Ленкомнате. Ввиду напряжённой программы обучения и постоянных репетиций письма домой и Дашке писать стало просто некогда, хотя первое время Санька писал их буквально через день. Родители сами писали редко, загруженные работой в колхозе и по хозяйству, а брат Федька попросту лоботрясничал и ленился. Дашка тоже что-то охладела и писала раз в неделю, а то и через две: у неё в школе дело шло к выпускным экзаменам. Конечно, одно дело живое общение и разговор, и совсем иное эпистолярный жанр.   
     Особо приятные события произошли в канун 23 февраля – Дня Советской армии и Военно-морского флота. Агитбригада пятой роты 22 февраля поехала с концертом в Киев на радиозавод, работницами которого были в основном молодые девчата и женщины. Желающих посмотреть на военных морячков набился полный актовый зал. Санька залов и зрителей не боялся – привык ещё в школе. Да и большинство парней концертной бригады тоже имели некоторый подобный опыт, так что концерт получился на славу. Отпели и отплясали на «бис» на целых два часа. А после концерта были танцы! На каждого курсанта (а в агитбригаде было 10 человек) пришлось по три девчонки. И ещё два часа парни были нарасхват! Ухали с подарками в виде блокнотиков с дарственной надписью, и всяких сувенирчиков. Ох и завидовали им остальные курсанты, особенно когда в курилке артисты хвастали своими амурными знакомствами.
     На другой день после праздничного обеда агитбригада выехала с концертом в соседнюю Пуховку, где выступила в клубе. Правда, танцев после концерта не было: мало молодых девчат осталось в деревне…
    21 марта пятая рота ездила на полигон на стрельбы. Санька отстрелялся на отлично: не зря ходил дома в ДОСААФ на водительские курсы и секцию пулевой стрельбы. Правда, в отличие от малокалиберной винтовки автомат сильно грохотал и со свистом выбрасывал стреляные гильзы. Особенно интересно было, когда старшины стреляли трассирующими патронами. Курсантам пришлось тушить траву. По приезду в расположение роты – обязательная чистка оружия. Странно, но после поездки на стрельбище Санька задумался о бренности и скоротечности жизни и о её смысле. В своём дневнике он так и написал:
- Что будет дальше? А если ничего не будет? Никто из нас не в силах изменить мир по своему желанию и произволу. Страшно от одной мысли – как это вдруг меня не станет, не будет среди этой жизни? Надо сделать, а точнее, жить так, чтобы уйти, не боясь смерти. А это возможно только в том случае, если ты жил для других, ради других, если многое успел сделать для народа и страны, или совершил подвиг ради них. А как это сделать? Может будничность и обыденность без нытья на эту будничность и есть подвиг? Значит надо начинать с себя, с малого: определиться со своими силами, желаниями, способностями, целями и стремиться к ним!
    В середине марта Саньку вызвал к себе командир роты капитан-лейтенант Мареев.
- Где накосячил, Говорун? - поинтересовался Славка Морозов.
- Да вроде всё ровно было. Нарядов вне очереди два месяца не получал, - пожал плечами в недоумении Санька, - щас узнаю!
    Когда он, войдя в комнату командира роты доложился по уставу, тот жестом указал на стул.
- Садитесь курсант. У меня к вам неожиданный разговор. Идёт отбор абитуриентов в Ленинградское Военно-морское радиотехническое училище имени Попова. Я посмотрел ваши учебные показатели. Всюду одни пятёрки, идёте на красное свидетельство и присвоение звания специалиста третьего класса. Хотите попробовать свои силы и посвятить жизнь служению Родине на флоте?
    Санька от такого предложения опешил. Нужно было всё взвесить и обдумать.
- Разрешите подумать, товарищ капитан-лейтенант!
- Даю на размышление три дня. Надумаете – тогда ко мне писать рапорт и с 26 марта на медкомиссию в Киев!
     Ближайшие друзья - молчун Дима Дмитриев, балагур Славка Морозов и матерщинник Вовка Артемьев по кличке Астраханец ждали Саньку в курилке.
- Ну, что? Зачем командир вызывал? За что фитиль вставил? – бросились друзья навстречу вышедшему в курилку Саньке.
- Не поверите, пацаны! Никакого фитиля. Агитировал поступать в Военно-морское училище имени Попова в Ленинград.
- Да, ладно! Вот это здорово! – восхитился Славка.
- Я бы не отказался. Хотя офицером стать не моя мечта. Зато прокатишься в Киев на комиссию. Потом в Ленинград на месячишко на подготовительные курсы и сдавать экзамены. И хрен с ними – не сдашь, но отдохнёшь на халяву, город посмотришь, с девчонками познакомишься. А служба то идёт!
- Во, во! Точняк! – поддержали друга Димка и Володя, - пиши рапорт, а потом видно будет!
    Рапорт Санька написал на следующий день, а 26 марта убыл в Киев на медкомиссию, где его промурыжили четыре дня. Зато признали годным и отправили обратно в расположение роты ждать вызова из Ленинграда. Как понял Санька, песня это долгая и вызов придёт не раньше июля месяца. Так впоследствии и случилось…
     25 мая курсанты сдали выпускные экзамены. Санька отстрелялся по всем дисциплинам на пять и получил обещанное красное свидетельство с отличием и третьим классом радиотелеграфиста-пеленгаторщика ОСНАЗ. Отличникам предоставлялось право выбора будущего места службы. Привлекали три основных: третий разведотряд, или «Тройка» в Севастополе, пятый разведотряд на Кубе и корабли восьмой черноморской эскадры особого назначения (ОСНАЗ), базирующиеся также в Севатополе. Санька вместе с Димой Дмитриевым выбрали корабли, получили предписания, проездные документы, сухпаёк и первых числах мая ступили на Угольную стенку Севастопольской бухты, где и швартовались корабли эскадры и находился её штаб.

                9.            
     Лейтенант - начальник патруля на проходной проверил их документы и поручил матросу проводить прибывших в штаб. В штабе долго не разбирались: видимо всё уже заранее было распределено. Дежурный по штабу капитан второго ранга позвонил кому-то по телефону:
- На «Диксоне»! Пришлите дежурного по низам за пополнением.
     Минут через десять в штаб прибежал старшина первой статьи, одетый по форме «три»: чёрные суконные брюки, синяя рубаха из приятного тонкого сукна, называемая "суконкой", или «голландкой» с гюйсом (синим воротником из хлопчатобумажной ткани с белой подкладкой и тремя белыми полосами, символизирующими победы Российского флота в таких сражениях, как чесменское, гангутское и синопское. Голову венчала бескозырка с белым верхом (чехлом). Был он в хромовых парадных ботинках и с сине-белой повязкой «Рцы» дежурного по низам на левой руке. Отрапортовал, забрал документы и скомандовал:
- За мной, салаги!
   В ста метрах от штаба заканчивался плац и начиналась причальная стенка, у которой в ряд, с интервалом в несколько метров кормой к пирсу стояли чёрно-белые красавцы корабли с именами на корме: «Апшерон», «Севан», «Диксон», «Даурия», «Баскунчак». Последним в строю причалил меньшего размера белый красавец с множеством антенн – корабль дальней и космической связи «Челюскин».
    Старшина повёл новичков к деревянному трапу-сходне «Диксона».
- По трапу бегом! – скомандовал он и взбежал первым, лихо отдав честь кормовому военно-морскому флагу и вахтенному у трапа.
    Взвалив на плечи свои вещмешки, новички взбежали по трапу следом, также отдали честь флагу и встали у лееров, с любопытством оглядывая корабль. Через минуту к трапу подошёл дежурный по кораблю капитан –лейтенант.
- Командир БЧ-4 и ваш непосредственный начальник капитан-лейтенант Серёгин, - представился он.
- Ну, что пошли, бойцы, устраиваться и знакомиться. Поселим вас в одну каюту с командиром отделения. Привести себя в порядок и в 13.00 на обед. Старшина введёт вас в курс дела.
    Каюты рядового и старшинского состава располагались в главной надстройке на первой палубе с левого и правого борта. С левого борта были каюты боцманской команды, водолазов и трюмных машинистов, или маслопупов на корабельном жаргоне. С правого борта расположились каюты штурманов, сигнальщиков и боевой части связистов (БЧ -4). Там же на главной палубе были и каюты мичманов сверхсрочников.
    Дежурный по низам старшина второй статьи Скрынник проводил вновь прибывших к каюте под номером 4, постучал в деревянную дверь и ухмыляясь доложил открывшему её старшине второй статьи:
- Принимай пополнение, Горяинов!
- Проходите, парни, - пригласил прибывших тот, - располагайтесь. Ваши коечки на втором ярусе. Слева внизу моя. Справа внизу старшего матроса Арефьева. Он сейчас на сутках стоит вахтенным у трапа.
     Каюта была небольшой. Слева от входа к переборке прикреплена раковина умывальника. Справа были четыре шкафа – рундуки для личных вещей проживающих. Далее до самого иллюминатора двухметровой длины двух ярусные деревянные кровати с бортиком.
- Это чтобы не вывалиться при качке, - пояснил старшина Горяинов, назвавшийся Владимиром. Санька занял верхнюю коечку справа над командиром. Дима занял левую. Оказалось, что Горяинов с Санькой земляки. Старшина Горяинов был родом из Минеральных Вод!
- Это хорошо, что ты земеля, - похлопал он Саньку по плечу. Но спрос будет, как и со всех. Ваш и мой боевой пост радиотелеграфистов-пеленгаторщиков КВ - номер четыре на главной палубе в надстройке, после покажу. Есть ещё пост номер два в надстройке над второй палубой у вертолётной площадки. Это пост УКВ. Там два человека. Сейчас для вас главное изучать устройство корабля, выполнять все команды старших по званию, в том числе и «годков». Лишнего, или обидного они требовать не будут. Мы на флоте, а не в стройбате! Могут спросить про устройство корабля, или название той, или иной снасти. Так что, учите устройство корабля. Да, на кнехты не садиться, на планширы не облокачиваться и по трапам передвигаться только бегом!
- А пока пошли обедать, а то достанется всё холодное. Свои вещи в рундуки сложите после. И слушать команды по радио!
    Столовая рядового и старшинского состава находилась на второй главной палубе по левому борту. Там же была матросская «гарсонка» (раздаточная и посудомойка). К ней прилегал камбуз. Вдоль пищеблока тянулся спардек левого борта. В столовой было десять столов – в два ряда по пять, жёстко прикрепленных к палубе. С двух сторон каждого стола, рассчитанного на восемь человек, крепились к палубе длинные банки – деревянные скамьи. Правый ряд столов занимала флотская интеллигенция: БЧ-4 (радисты-телеграфисты), БЧ-1 и БЧ-2 (сигнальщики и штурманские электрики). Левый ряд столов занимали мотористы – БЧ-5, трюмные машинисты, боцмана и водолазы. По правому борту главной палубы располагалась офицерская кают-компания, большие квадратные иллюминаторы которой смотрели на грот мачту и второй трюм. Рядом с кают-компанией находился пост №1 (ЗАС) засекреченной аппаратуры связи, относящийся к БЧ-4. Хозяином поста был мичман Володя Поляков – здоровенный рыжий детина, матерщинник и циник. В его пост имели доступ только он сам, командир БЧ-4 и командир корабля. Напротив находилась «гарсонка» офицерской кают компании, где безраздельно хозяйничал старший кок Валька Коломиец, до флота работавший поваром в одном из ресторанов Одессы. Здесь был выход на правый спардек главной палубы. Первый и второй столы правой половины матросской столовой занимали моряки БЧ-4. Когда пришли старшина Горяинов, Санька и Дима, то за столом обедали парни из их отделения - Сергей Арефьев и Женя Соловьёв. Здесь и познакомились.
    Посуда была небьющаяся, алюминиевая. На столе стояли два алюминиевых же лагуна с густым наваристым флотским борщом и макаронами по-флотски. В кружках был налит компот из сухофруктов.
- Со следующей недели в «гарсонку» заступит кто-то из молодых, - сообщил Горяинов, - очередь нашего отделения дежурить. Вот когда в океан в место несения боевого дежурства выйдем – тогда вахты будут только по боевым постам.
     После обеда полагалось два часа отдыха, которые молодым матросам   понадобились для переодевания в робу (синюю рабочую одежду), на укладку вещей в рундуки, пришивание нагрудных белых тканевых бирок с боевыми номерами. Саньке командир отделения выдал боевой номер 4-4-21, что соответствовало должности старшего специалиста и командира боевого поста.
- Надеюсь, не подведешь, - ободряюще потрепал он его по плечу. Мы с Серёгиным изучили ваши личные дела и так решили!
- На развод по корабельным работам сегодня не идёте. Учите устройство корабля, готовьте одежду.
    Теперь о самом корабле.
    «Диксон», как и его однотипные сотоварищи по эскадре, являлись переоборудованными сухогрузами-лесовозами 56 - го проекта, длиной 121,6 метра и шириной 16 метров по мидель шпангоуту. Водоизмещение составляло 6400 тонн. Крейсерская скорость 16 узлов. Но могли разогнать и до 25 узлов. Это были корабли разведки и поиска, под флагом военно-морской океанографической службы. Кроме разведки они предназначались для поиска и подъёма на борт космических спускаемых аппаратов советских спутников, в том числе с космонавтами, поскольку первые годы космической эры спускаемые аппараты приводнялись, а не приземлялись. На заре развития пилотируемой космонавтики точность приземления оставляла желать лучшего: капсула с космонавтом могла приземляться где-ни будь на Алтае, в Пермском крае, или у Саратова. Другое дело – необозримые просторы океана. Это сейчас штатная точность приземления составляет 15-20 километров. Корабли, входившие в состав эскадры, решали задачи по обеспечению выполнения программы космических исследований Луны, поиску и подъёму приводнившихся космических объектов (в 1965 г. советскими учёными был разработан новый космический аппарат «7К-Л1» серии «Зонд», предназначенный для отработки техники полётов к Луне с возвращением на Землю. Для посадки космических аппаратов были выбраны основной и запасные районы, один из которых располагался на акватории Индийского океана)
     За советскими спускаемыми аппаратами охотились и американцы, поскольку и тупому было понятно, что спутники были в том числе и разведывательными, и капсулы несли важную стратегическую информацию. Через десять лет после полёта Юрия Гагарина космонавты уже стали приземляться в Казахских степях. А о тренировках с ними можно было узнать только из фотографий в Красном уголке главной палубы. (Ленинской комнаты как таковой не было. В её качестве использовали матросскую столовую корабля.) Спускаемый аппарат спутника выглядел как металлическое яйцо более трёх метров высотой и метра два с половиной в диаметре. Макет аппарата стоял во втором трюме в специальном гнезде, закреплённый по-штормовому и использовался для учений и тренировок, как пояснил Володя Горяинов. Он был снабжён радио маячком и для его подъёма по правому борту имелись специальные выстрелы - балки с системой сетей и захватов по принципу рыболовного трала.

                10.
     Следующий день начался с утренней зарядки на плацу. Потом последовали утренняя приборка и проветривание палуб и помещений. В восемь утра - построение на подъём флага и развод на работы. Корабль готовился к дальнему походу в океан и у каждой службы были свои задачи. БЧ-4 готовила свою аппаратуру, заказывала ЗИПы, проверяла антенны. Довелось и Саньке взобраться на самый верх бизань мачты, высотой более тридцати метров. На самом её верху красовалась блюдце из толстого алюминиевого листа с рамкой антенны пеленгатора. В этом блюдце имелся технологический лючок, через который надо было дотянуться до коробки фидеров антенны и протереть все контакты техническим спиртом. Гаечный ключ, флакон со спиртом, чистая ветошь поместились в сумку от противогаза. Обязательной страховкой был монтажный пояс. Санька осторожно взбирался по металлическим скобам, методично перецепляя карабин цепи пояса. Вниз он старался не смотреть, хотя в принципе высоты не боялся. Хорошо, что погода стояла безветренная и корабль лишь слегка покачивала прибойная волна с борта на борт. Но это «слегка» ощущалось внизу, а вот на мачте амплитуда раскачивания достигала метров трёх! Вниз Санька спускался с чувством покорителя Эльбруса!
     Через день корабль вышел в море для девиации – измерения магнитных полей и устранения их влияния на главный компас и гирокомпас. По команде «Корабль к бою и походу приготовить» матросы БЧ -4 занимали места по расписанию на юте (корме) у шпиля. Командовал швартовой командой старшина боцманской команды мичман Гавриленко – спокойный, уверенный в себе и умудрённый годами службы на флоте, небольшого росточка человек, с белобрысой головой и с простоватым лицом русского мужичка – жителя Поволжья. Он и окал по-волжски при разговоре. А матерного слова от него никто никогда не слышал. Вместе с ним на брашпиле работали со швартовыми два матроса из боцкоманды. Санька с Димой Дмитриевым были на подхвате. В море корабль встал на якорь и целый день вокруг него сновал катер специалистов штурманов и электронщиков. Оказывается, перед дальним походом нужно было уничтожить девиацию приборов навигации – компасов и гирокомпаса. Стальной набор корпуса судна, его обшивка приобретают магнитные свойства с момента постройки. В магнитном поле Земли все продольные, поперечные и вертикальные связи судна намагничиваются неодинаково. Вот эти магнитные поля корпуса, работающих механизмов и разной аппаратуры влияют на магнитную стрелку компаса, установленного на судне. Угол расхождения показаний компаса и есть магнитная девиация. Значительная девиация создает большие проблемы для штурманов при пользовании магнитным компасом. Поэтому на судах уничтожают девиацию путем искусственного создания в центре компаса сил, одинаковых по характеру, равных по величине и противоположных по направлению силам, вызывающим девиацию. Для этого после всех измерений около компаса в специальных приспособлениях устанавливаются блоки твёрдого и мягкого железа. Компас будет автономным и надежным курсо-указателем в том случае, если силы, вызывающие девиацию, компенсируются. Так поясняли парни из штурманской службы в курилке. Для понимания процесса вспомните замечательный роман Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан», в котором злодей работорговец Негоро подкладывает под главный компас топор, изменяя его девиацию, и в результате корабль идёт по неверному курсу.
     После постановки на якорь и до обеда у всех свободных от вахты было свободное время и «годки» устроили для молодых матросов посвящение в моряки. Для этого за борт кидали шкерт с привязанным к нему ведром, поднимали ведро на борт и каждому «карасю» полагалось выпить по полной полулитровой кружке забортной водички. Удовольствие неописуемое! 
 
                11.
     По возвращении к Угольной стенке подготовка к походу продолжилась, поэтому Саньке было не до писем. Домой родителям и Даше он уже сообщил о том, что находится в Севастополе на корабле и скоро уходит в дальний поход. Ответных писем пока не было.
      Кроме штатной подготовки БЧ-4 матросам приходилось и аврально работать по разгрузке автомашин, подвозящих к трапу-сходням корабля продукты мешками и коробками, а также всякую нужную в дальнем походе всячину, затребованную боцманами и машинистами. Несколько раз приезжали автолавки с товарами для похода. Можно было купить зубную пасту, щётки, лосьон после бритья «Огуречный» не более двух флаконов, одеколон «Тройной» в таком же количестве, термоядерные сигареты без фильтра «Черноморские» и «Прима», шоколад, печенье, сгущёнку, канцелярские товары и прочую ерунду. Как-то привезли тяжеленные металлические баллоны со сжатым кислородом и фреоном для кондиционирующей установки. Санька, бравируя, подцепил на плечо баллон с кислородом. Весил тот килограммов шестьдесят. И всё бы ничего, да с баллоном на плече надо было подниматься по шаткому трапу-сходне на борт корабля! На пол пути Санька почувствовал, что ноги дрожат и подкашиваются. На самом верху трапа его поджидал кряжистый старший матрос. Он и спас «героя» от неминуемого позора и взыскания, подхватив тяжёлую ношу. А то так и рухнул бы баллон в воду.
- Спасибо, - прохрипел Санька, когда баллон аккуратно уложили на приготовленные деревянные стеллажи.
- Да нема за шо! – улыбнулся в чёрные усы матрос, протягивая для рукопожатия крепкую мозолистую ладонь.
- Витька, Петькив сын, - представился он.
     Познакомились. Виктор Делибазогло был родом из небольшого болгарского села из-под Одессы. Прослужил уже полтора года. Был из команды водолазов. А на гражданке работал в цирке в силовом аттракционе. Потом, уже во время похода он в спортзале показывал Саньке фокусы с 24-х килограммовыми гирями, играючи швыряя их через себя и ловя одной рукой. А Саньку, обнимавшего сцепленными руками себя за колени, легко выжимал над собой… 
    Они подружились! Уже в походе в свободное время спускались в спортзал – выгородку во втором трюме корабля, где имелись гири, штанга, баскетбольные кольца, волейбольная сетка и борцовские маты. Бывало подолгу засиживались в курилке на левом шкафуте корабля, делясь воспоминаниями о «гражданке», рассказывая о своих любимых. Витька удосужился жениться незадолго до призыва на флот и его постоянно терзали муки ревности…
     25 июня торжественно и волнительно, под звуки «Славянки» проводили в поход товарища по эскадре – ЭОС «Баскунчак». Команды выстроились на вертолётных палубах. На стенке корабль провожали офицеры-штабисты, жёны и подруги моряков, дети. Незадолго до этого с интервалом в один день проводили в поход своих собратьев - однотипные корабли «Апшерон» и «Даурию».
     26 июня настал черёд «Диксона». Команду подняли по тревоге в пять часов утра. В 7-45 под традиционные звуки марша «Прощание славянки» в исполнении духового оркестра штаба Черноморского флота, отдали швартовы от стенки «Угольная». Вышли в открытое море и к утру следующего дня подошли к проливу Босфор. Команда заняла места по расписанию и по регламенту «прохода узкостей», когда обязательно выставляются посты ПДСС (противодевирсионные). Санька с фотоаппаратом «Смена -8м», купленном в автолавке, устроился на шкафуте, на выходе из своего боевого поста. Хотелось заснять красоты Босфора на память. Мимо проплывали стены старинной крепости, вдали виднелись голубые и золотые шпили минаретов. По проливу сновали прогулочные катера и рыбацкие лодчонки. Главное было - не попасться на глаза командира БЧ, или дежурного офицера. Но обошлось. С самого начала прохода пролива к «Диксону» прицепился вёрткий скоростной белый катер без опознавательных знаков с несколькими одетыми в гражданскую одежду людьми, вооружёнными кино и фотокамерами с телеобъективами.
- Это разведка вражеская нас фотографирует, - пояснил старшина Горяинов.
- Ну ка, брысь в пост. Нечего тут светиться, - скомандовал он.
    За Босфором следом прошли Дарданеллы, вошли в Мраморное, а затем в Эгейское моря. Вечером 27 июня встали на якорь на банке «Джонсон» в Эгейском море. Два дня матросы и свободные от вахты офицеры и мичмана ловили с юта рыбу. Вечером после вечернего чая команде крутили фильмы на вертолётной палубе, где к надстройке крепился большой съёмный экран. Самыми популярными были «Доживём до понедельника» и «Щит и меч».

                12.
    1 июля вышли в Средиземное море и сразу началась болтанка. Два дня штормило баллов на пять и Санька, как большинство новичков, слёг от морской болезни: не хотелось есть, тошнило, накатила слабость. Больше половины команды корабля, включая и его – уроженца Ставропольских степей, «пугала шпигаты», зеленея от качки и морской болезни. Спас Саньку начальник продовольствия и начхоз корабля мичман Влад. Он, узнав, что очередной вахтенный на работу в матросской «гарсонке» валяется в каюте, вытащил Саньку наружу буквально волоком и сунул ему в руки швабру для приборки. Этот инвентарь делается на кораблях из расплетённого швартового конца (каната) и весит в не намоченном состоянии килограмма три, а после погружения в морские волны –  раза в три больше. Вот с помощью этого «лекарства» часа через два таскания мокрой швабры по палубе, да еще на пропитанном солеными брызгами штормовом ветру молодому матросу стало значительно лучше. А к концу вторых суток он мог уже без рвотных позывов стоять вахту в «гарсонке» и даже есть. Оказывается, тяжёлая работа во все времена была лекарством для вестибулярного аппарата моряков во время сильной качки. Корабельные часы перевели на три часа назад и жили уже по Гринвичу. Среднее время по Гринвичу (GMT) - это среднее солнечное время в Королевской обсерватории в Гринвиче, Лондон, отсчитываемое от полуночи. 
      5 июля корабль прошёл пролив Гибралтар. Санька по проходу узкости стоял вахту ПДСС на баке. Справа по борту угрюмо нависали чёрные тучи над испанским берегом. Там светили красные тревожные огни, отбрасывая зловещий багряный отсвет в облака. А слева светился яркими неоновыми огнями африканский порт Танжер. Атлантика встречала холодным пронизывающим ветром и штормом. Санька, несмотря на то, что надел под бушлат тёплую фланелевую рубаху и был в спасательном жилете, промёрз до костей и после вахты долго согревался в «гарсонке» горячим чаем. Корабль держал курс к экватору. До Севастополя уже было более 2000 миль пути. Каждый день проводились тренировки, учёба – чаще и интенсивнее, чем в учебном отряде! Но, что поделаешь – военная морская служба не отдых на Канарах! В небе, пока шли в Средиземном море, а потом и в Атлантике, над кораблём постоянно барражировали разведывательные самолёты НАТО.
    10 июля Санька принял вахту в «гарсонке» от друга Витьки Делибазогло. Заступил на неделю. По левому борту за гребнями волн скрывалась таинственная Мавритания. От Севастополя прошли 3100 миль. Команда готовилась к переходу экватора и празднику Нептуна. Стало заметно жарче и все получили тропическую форму одежды: черные сандалии с «дырочками», синие хлопчатобумажные шорты, синюю курточку-распашонку с короткими рукавами и синюю пилотку-кепи с огромным солнцезащитным козырьком. По левому борту вдоль второго трюма боцмана выстроили просторный бассейн. Новичков удивляли и восхищали стаи летучих рыб, выскакивающих постоянно по ходу корабля. Показывали хищные плавники и редкие акулы.
     12 июля стали на банку. Подошёл советский танкер и стал заправлять корабли эскадры. Свободные от вахты высыпали с удочками на ют и к бортам на шкафутах. Рыба ловилась разная, иногда невиданная. Только успевай вытаскивать! С танкером передали на Родину письма. Санька написал только домой, поскольку Даша уехала поступать в университет в Нальчик и каковы её координаты он не знал. Не знал он тогда и того, что вскоре Даша поступит в университет, найдёт там новую любовь и выйдет замуж. Но, это будет потом…
    А 14 июля перешли экватор и по традиции был праздник Нептуна! Потом в течении всего дальнего похода корабль пересекал экватор более тридцати раз! Но самый первый переход экватора праздновался всегда, и молодых матросов и старшин «крестили» с соблюдением церемониала с Нептуном и русалками, с ряжеными чертями и прочей нечистью морской. Накануне Саньку вызвал к себе замполит корабля капитан третьего ранга Спесивцев – занудный, седовласый, с зачесанными на лысину жиденькими волосёнками, и измождённый качкой, которую он так и не научился переносить. Изучив личное дело молодого матроса, он знал обо всех его талантах, проявленных в учебном отряде. Естественно, Санька сразу же был включен в агитбригаду, в редколлегию стенгазеты, а точнее, «Боевого листка». Спесивцев поручил Саньке написать тексты так называемых «приговоров» для молодых матросов, зачитываемые Нептуном при «крещении».
- Напиши не длинно, с юмором и с учётом личных качеств каждого, - напутствовал он.
- Поговори предварительно с их командирами, расспроси о замечаниях и пожеланиях. Ссылайся на мой приказ!
    Пришлось Саньке не спать две ночи, сочиняя пресловутые «приговоры».
    Утром после завтрака команду построили на правом шкафуте в одних трусах, в кепи и сандалиях. Босиком даже в утренние часы ходить было невозможно, поскольку палуба моментально раскалялась от тропического яростного солнца градусов до пятидесяти!
     Командир корабля капитан второго ранга Резцов подал команду «смирно», после чего на шкафут с гиканьем и свистом выскочила орава «чертей», одетых в живописные меховые лохмотья и тряпки, раскрашенные суриком и чернью, в масках и в колпаках с рогами. В руках чертячьего воинства были банки с разноцветной краской и кисти, которыми они начали измазывать выстроившихся молодых матросов. В роли «чертей» естественно выступали «годки», побывавшие в дальнем походе ранее. Следом за ними на шкафут спустился сам «Нептун» в сопровождении «звездочёта». За ним два «чёрта» несли на руках «русалку». Кто исполнял эти роли – догадаться сразу было невозможно, настолько искусно все были загримированы. Потом уже, после окончания праздника стало ясно, что роль «Нептуна» исполнил командир поискового вертолёта МИ-8 капитан Семёнов. В роли «русалки» оказался шифровальщик мичман Загорулько. В роли «звездочёта» все сразу опознали помощника командира корабля капитана-лейтенанта Прошина – худого и желчного, всегда сующего свой длинный нос в каждую щель.   
    Кэп отдал «Нептуну» рапорт о том, кто следует через экватор, откуда прибыл корабль и куда движется. После этого «Нептун» со своей свитою и с командиром взошли на крышку второго трюма, где их ожидали два трона. И началось «судилище»! «Черти» с гиканьем хватали под руки «карася» и тащили его к трону. «Звездочёт» зачитывал написанные Санькой «приговоры» с перечислением «грехов» жертвы, после чего «черти» снова мазали «карася» краской и сажей, ставили на видное место печать, кормили солёной кашей из десятиведёрного лагуна и давали запить её компотом пополам с забортной водичкой. Затем заставляли приложиться к измазанной горчицей ручке «русалки» и в заключении с гиканьем бросали «окрещённого» в заполненный забортной водой бассейн, что занял весь шкафут левого борта. Вынырнувшего из бассейна виновника торжества отпаивали кружкой сока!
     Санька козней и угощений от «чертей» избежал, откупившись стихами, посвящёнными «Нептуну». Вечером на вертолётной палубе состоялся праздничный концерт агитбригады. Всем вручили красочную «верительную грамоту» от «Нептуна» следующего содержания:
    «Дана сия грамота мореходцу государства Советского социалистического
(Ф.И.О.) во удостоверение, что оный мореходец 14-го дня месяца июля года 1972-го, следуя путём морским из стран полунощных в страны полуденные, через линию незримую, учёными мудрецами Экватором именуемую, впервые переступил, положенную пошлину уплатил и древний обряд послушно исполнил.
    Повелеваю поименованного мореходца от пошлин и обрядов впредь освободить и хождению его по всем владениям моим Препятствий не чинить»
    Грамота была скреплена печатью «Нептуна», его подписью и подписью командира корабля.
    По окончанию праздника небо над Атлантическим океаном и стоящие на якоре корабли эскадры озарили огни четырёх салютов.
               
                13.
   
      - «На 16 июля за кормой осталось более 4 800 пройденных миль.
       Слева по борту – африканское государство Габон».
     Всю информацию каждое утро выдавал дежурный по кораблю офицер через коричневый ящичек корабельной громкоговорящей трансляции, имевшийся в каждой каюте.
     «Диксон» не вышел ещё в точку боевого дежурства, которую определил кораблю на этот раз Главный штаб ВМФ и в которой всему составу эскадры предстояло провести боевые учения. Поэтому шли пока на расстоянии около 200 миль от береговой линии по направлению к Порт - Луи на острове Маврикий и жили обычной походной жизнью, расписанной на вахты и корабельные хозяйственные работы, заключавшиеся в основном в отбивании ржавчины, обработке и покраске надстроек и корабельного корпуса. Для этой работы боцман выдавал молоток-киянку, металлическую щётку-скребок, ветошь, банку с растворителем, малярную кисть и грунтовку-сурик, или краску нужного цвета: чёрную, белую, или шаровую (серую). Ржавчина в океане дело обычное: морская соль была извечным спутником кораблей и приносилась не только забортной водой во время штормов, но и солёными ветрами. Соль содержалась даже в воздухе, оседая с росой на поверхностях к утру, когда становилось немного прохладней. Не занятые на хозработах моряки отрабатывали задачи по борьбе за живучесть, по взаимодействию всех кораблей эскадры, по выполнению штатных расписаний радио и визуальной разведки. Посту КВ во главе с Санькой командир поручил принимать НАВИПы (навигационные предупреждения) доступных радиостанций в зоне прохода эскадры.   
     Пока было только начало морских приключений, было вдохновение от рассказов старослужащих, уже побывавших в дальних походах, были мечты и ожидание чудес. Ещё впереди будут первые заходы в иностранные порты: Порт-Луи на острове Маврикий и Коломбо на острове Цейлон, Магадишо и Кисьмайо в Сомали, Аден в Южном Йемене. Будут незабываемые яркие впечатления от увиденных чудес заграничной жизни развивающихся стран так называемого третьего мира. Впереди будет долгое курсирование вокруг американской военной база Диего-Гарсиа на архипелаге Чагос в Индийском океане. Будет гонка за американским авианосцем «Орискани», который в составе армады кораблей сопровождения рейдировал в зону своего постоянного присутствия в Индокитае.
      А до того матросы и старшины, многонациональные представители тогдашней сверхдержавы СССР, в большинстве своём только мечтали обо всех этих чудесах и видели их лишь в кино да в навеянных морскими романами снах. Ведь места эскадра проходила пиратские, колониальные, известные всем по романам Жюля Верна и Даниеля Дефо.
     А какая морская романтика, да ещё в пиратских широтах, мыслима без бутылки рома или на крайний случай, джина?!
     Ром с джином, конечно же, были в личном баре «кэпа» - капитана второго ранга Резцова В.В., да  и у многих старших офицеров не переводились, пополняясь периодически в иностранных портах. Ведь в те годы матросы, старшины, а тем более офицеры, получали достаточное количество иностранной валюты при заходе в порт. Для примера - простая арифметика. Матрос по выходу из территориальных вод СССР, помимо основного содержания, исчисляемого в советских рублях в сумме 3 рубля 80 копеек в месяц и получаемого единовременно за все месяцы по возвращению из плавания в Союз, также получал при заходе в иностранный порт еще и «морские» в валюте из расчета 11 инвалютных копеек (золотого содержания) в сутки, за количество суток пройденного пути, плюс количество суток хода до ближайшего советского порта. Так, в случае захода в первый порт, Порт - Луи через 37 суток и расстоянии хода до ближайшего советского порта в 15 суток, это составляло полновесных валютных 5 рублей 72 копейки (для соотношения с обычным, «деревянным», рублём умножай на десять). При тогдашнем курсе американского доллара около 83 копеек выходило почти 70 долларов, на которые за границей много чего тогда можно было купить. Кстати, старшина второй статьи получал уже почти втрое больше, а мичманы и офицеры жили вообще кучеряво…
     Однако тратить полученную валюту советские военные моряки срочной службы могли только на товары и услуги ограниченного перечня, в который спиртное включено, естественно, не было. Инструктаж по правилам поведения и номенклатуре дозволенных к приобретению товаров в иностранном порту команда проходила каждый раз по заходу в порт.
     Система контроля за тем, как военные моряки тратят полученную иностранную валюту (и не дай бог, выменивают товары или валюту на прославленные советские фотоаппараты «Зенит» или «Зоркий», наручные часы и другое пригодное для «ченча» имущество), была тройной.
     Во-первых, на берег матросы сходили обязательно группами по четыре – пять человек во главе с офицером или мичманом, отвечавшими за их поведение в иностранном порту головой и погонами.
     Во-вторых, в каждой группе, как правило, был, мягко выражаясь, «стукачок», сидевший на крючке у «особиста» – сотрудника КГБ, состоявшего в  штате особого отдела штаба эскадры и ходившего в дальний поход в составе команды каждого корабля в обязательном порядке.
      В-третьих, по прибытию из увольнения на борт корабля всё приобретенное на берегу предъявлялось к осмотру комиссии в составе замполита и всё того же «особиста».
      Система была ещё та…
      Ну, а в продовольственном трюме и в кладовых у хозяйственника мичмана Влада имелось много чего вкусного и деликатесного, полагавшегося в морском заграничном походе к матросскому столу, до оного, правда, не доходившего. В том числе были и спиртные напитки, предназначенные для официальных приёмов в портах. До 1969 года сухое красное вино было обязательным дополнением к рациону питания в жарких широтах каждому члену команды корабля в норме по 70 граммов на брата в сутки. Теперь же  матросам ежедневно выдавалось по двести граммов натуральных соков, в основном яблочного, виноградного или сливового. Как объяснял эту «кадриль» корабельный доктор (он же «док») капитан медицинской службы Бараненко, положительный профилактический и общеукрепляющий эффект для здоровья достигался тот же, а отрицательные последствия в виде раннего алкоголизма не наступали. Насчет последствий он, конечно, загнул. Но ведь и матросы – народ ушлый: в бытность, когда ещё сухое вино, выдаваемое команде в тропиках, доходило до матросской столовой, пили его по очереди в складчину за весь стол, что получалось с восьми человек 560 граммов каждому один раз в неделю! Тоже арифметика простая и моментально усваиваемая…
     В общем, вольнице этой был положен конец!
     Некоторым из «годков» - друзьям главного корабельного кока Вальки Коломийца в праздники, конечно, перепадало и из Владовых запасов. Но то - «годкам», а «салагам», приходилось только облизываться, да придумывать свои варианты релаксации и избавления от алкогольного голодания. Одеколон «Тройной» и лосьон «Огуречный», припасённые в Севастополе и разрешённые к хранению в количестве не более двух флаконов на человека (лишнее безапелляционно конфисковалось при обходе корабля замполитом и старпомом ещё до выхода в море), были истреблены любителями «энтого» дела ещё в первые недели плавания. Саньку от вида и запаха разведённого водой «Тройного», похожего в этом состоянии на разбавленное мочой молоко, решительно и окончательно воротило даже без снятия пробы, поэтому нужно было искать более эстетичные и приемлемые по вкусовым качествам варианты напитков.
     Поскольку, как известно, трудности стимулируют мыслительный процесс и требуют либо их преодоления, если они имеются, либо их создания, если оные отсутствуют, выход нашелся в очередной его недельный наряд в матросскую «гарсонку», куда матросов, кроме трюмных машинистов, штурманских электриков и сигнальщиков периодически, до выхода в зону боевого дежурства, назначали для повышения и усовершенствования их квалификации, так сказать...
     Пригодились Саньке навыки и опыт сельского жителя южных винодельческих районов, где домашнее вино делалось практически в каждом дворе, и не только из винограда. А тут под рукой оказалось столько исходного сырья в виде натуральных соков, что не заквасить с десяток литров было просто грешно. Что он, ничтоже сумняшеся, вскоре и сделал.
    По распорядку дня после обеда (в тропиках) команде полагался дневной трёхчасовой сон, по окончании которого подавалась команда «Команде пить сок»! Пить сок зачастую приходили не все и его всегда оставалось литра три. Так что, утеплённые и обмотанные для безопасности на случай качки ветошью четыре трехлитровые стеклянные банки с будущим продуктом виноделия Санькой были тщательно спрятаны за съёмной переборкой в той самой «гарсонке».
     Оставалось только, соблюдая технологию производства, вовремя процедить напиток и ждать его созревания.
     Во избежание утечки информации и соответствующих неблагоприятных для доморощенного винодела последствий о своём эксперименте Санька не сказал ни слова даже своим приятелям, но, как оказалось, ждал этого знаменательного события не только он…   
     Развязка наступила недели через две, когда продукт виноделия фактически созрел.
     После вечернего чая, когда Санька заканчивал приборку в «гарсонке», туда зашел, поводя по сторонам своим длинным сизым шнобелем (иначе язык не поворачивался назвать его нюхательный орган из-за внушительных размеров), корабельный начхоз - мичман Влад:
-  Ну что, бездельник! (Это было его любимое выражение по отношению к матросам срочной службы и своим коллегам сверхсрочникам.) Доставай свою бражку, пойдем к командиру корабля, покажем, как тут матросы вместо того, чтобы службу нести, безобразиями всякими занимаются.
     От неожиданности Санька обмер. В голове моментально высверкнула мысль:
-  Ну, всё, накрылись медным тазом и очередное звание, и отпуск, и все планы и мечты! Спишут на берег с первым же попутным кораблём и прощай дальние страны и моря-океаны.
      Отпираться, судя по целеустремленности Владова шнобеля, было бесполезно.
     Дальнейшие мичмановы разглагольствования о вреде алкоголя и бесстыдстве молодёжи, которая не боится и под суд пойти ради выпивки, сопровождавшие судорожные, суетливые действия виновника торжества по раскручиванию переборки и доставанию злополучных заветных  банок с хмельным напитком воспринимались как-то отстраненно.
     Когда банки появились на свет, Влад тут же засунул в каждую свой нюхательный орган, смачно втянул исходящие оттуда хмельные пары, и удовлетворённо хмыкнул:
-  А ты талантливый, бездельник! Ладно, неси всё ко мне в каюту, я подумаю, что с этой гадостью делать.
     И он без дальнейших комментариев раскачивающейся длинной жердью прошествовал к себе.
     Надо сказать, что время для своего инспекторского визита Влад выбрал удачное: дело шло к отбою, на палубах практически никого не было. Да и каюта Влада располагалась в десятке метров от камбуза и матросской «гарсонки» в районе правого спардека, что позволило без лишних свидетелей переместить винодельческую продукцию к указанному месту.
     Ночь Санька провел в горестных думах и кошмарах.
     Наиболее вероятных версий было три:
- или он такой сообразительный и находчивый был, скорее всего, не первый за долгую корабельную жизнь;
- или нюх у мичмана Влада на выпивку оказался исключительный;
- или кто-то заначку обнаружил и поспешил доложить начхозу.
     Правда, была небезосновательная  надежда, судя по плотоядному принюхиванию Влада, по весёлым искоркам в его глазах и его шутливо-грозному тону, что до «кэпа»  и замполита дело не дойдет…
     С мичманом отношения у Саньки к тому моменту сложились хорошие. В общем, наутро мичман Влад заявился в «гарсонку» весёлый и довольный. Игриво ткнув Саньку в бок пальцем, он сообщил:
- Так, бездельник! Вот ту гадость, что ты вчера принес, мы с мичманом Поляковым вылили…, - сделал многозначительную паузу и закончил: - в раковину умывальника.
- И голова не болит…
- В следующий раз поставишь тогда, когда я скажу…
     И довольный произведенным эффектом, вышел.
     Санька облегчённо перевел дух: «Ну, кажется, обошлось легким испугом!»
     С тех пор они с мичманом Владом задружили. А когда по приходу в Союз стали в Николаеве в док ремонтного завода, Влад всегда брал Саньку, уже старшину второй статьи, с собой на берег по хозяйственным делам старшиной команды.
     Ох, и погуляли тогда!…
     Но это уже отдельная история.
                14.

     А того, кто его Владу сдал вместе с винодельческим производством, Санька вскоре вычислил. Как говорил известный сыщик: «Это же элементарно, Ватсон!»
     Ну не глупо ли дожидаться, пока мичман допьёт молодое вино до донышка и даст команду поставить в нишу за переборкой новую партию этого продукта?
     Естественно, что Санька вновь забодяжил новую партию вина, поменяв место своей заначки.
     Весь вопрос упирался в пустые стеклянные трехлитровые банки, которые должны были по счету сдаваться кладовщику, в отличие от худющего, длинного и краснолицего мичмана Влада, толстому, всегда бледному и всегда что-то жующему старшему матросу срочной службы Мишке Карагодину.
     Ну, почему толстый и жующий понятно без комментариев. А всегда бледным он был потому, что, будучи настоящим блондином, боялся прямых солнечных лучей и не вылезал практически на свежий воздух и солнечный свет из своих трюмных кладовых и холодильников.
      Вот он-то и доложил мичману Владу о том, что много трехлитровых банок из «гарсонки» на склад не возвращается.
      Выводы Влад уже сделал, исходя из своего исключительного  хозяйственного опыта и поразительного нюха на то, из чего можно извлечь выгоду, не прилагая каких-либо усилий. За этот его талант «кэп» прощал Владу его прижимистость и любовь прикладываться к бутылке, а также все его финансово-экономические махинации, приносившие блага не только Владу, но и кораблю.
     Мишке Карагодину Санька мелко отомстил во время ближайшего шторма, случившегося при прохождении южной оконечности африканского континента у знаменитого мыса Доброй Надежды, ещё  именуемого моряками всех стран и народов мысом Бурь.
     В шторм корабли вошли у мыса Игольный, в месячную дату своего похода 26 июля, когда океан был ещё относительно спокоен - так, балла четыре - пыль для моряка. К ночи океан разбушевался. Штормило на 7-8 баллов. Был как раз Санькин очередной наряд в «гарсонку».
     Зайдя на камбуз, он увидел десятиведёрный алюминиевый лагун с заведённым тестом для хлеба, который на время шторма закрепили за ножку одного из электрических варочных котлов на камбузе во избежание неминуемых травм и разрушений, могущих наступить от этого неуправляемого снаряда. Дело в том, что Мишка Карагодин был по совместительству ещё и корабельным хлебопёком. Ослабить нехитрый морской узел не составило особого труда и осталось только ждать продолжения спектакля.
     В общем, мститель с чувством глубокого удовлетворения (как это в те времена общепринято было говорить) минут десять слушал, стоя на спардеке под иллюминаторами камбуза, Мишкины вопли и маты, сопровождаемые аккомпанементом  бухающего в переборки и об камбузное оборудование лагуна с тестом, верхом на котором Мишка сидел, не успев увернуться от несущегося на него снаряда и приклеившись намертво к тесту пятой точкой.
     Качка была и килевая, и бортовая.   
     Места для разгона лагуну с Мишкой в тесте (простите уж за каламбур) было больше чем достаточно - метров восемь, десять.
     Весу в этой сосиске в тесте было за двести килограммов.
     Единственное, чего Санька опасался, так это того, что Мишка переломает себе ноги.
     Правда, всё обошлось…
     Спасли Мишку от увечья подоспевшие на вопли старший кок Коломиец и мичман Влад. Так что к тому времени, когда волнение перевалило за восемь баллов и корабли эскадры вошли в эпицентр шторма, взбесившийся лагун с тестом был надёжно принайтован к варочным котлам, а Мишкины синяки и ссадины были обработаны «доком» капитаном Бараненко.
       Ну, а новая хмелесодержащая заначка тот шторм, наверное, самый сильный из всех пережитых Санькой, не выдержала: все четыре банки разнесло вдрызг. Благо, дело это произошло в грузовом трюме, где хранились тюки с ветошью и другим боцманским имуществом, потому произошедшего никто не заметил. Передвигаться по верхней палубе без особой надобности и без страховочного «конца» было строго настрого запрещено. Встречная волна накрывала корабль от носа до главной надстройки, а это без малого полсотни метров! Шедшие на левом и правом траверзах корабли эскадры еле виднелись за волнами. И то, в основном показывали взлетевшие вверх то нос, то корму. А когда появлялась над волнами корма, то гребной винт вращался в воздухе! В этот момент корабль сотрясали жестокие судороги. Кок Коломиец поручил тогда Саньке отнести лагун со «вторым» в офицерскую «гарсонку». Так вот, передвигаться пришлось бегом, переходя с одного края палубы на другую и уворачиваясь от лееров и переборок. Лагун Санька донёс в сохранности, а вот «первое» коку пришлось разливать в герметичные переносные баки, чтобы содержимое не оказалось на переборках. Бачки в матросской столовой крепились в специальных гнёздах и наливались только до половины. Ну, а чтобы поесть не облившись флотским борщом, нужно было наловчиться…

                15.
     03 августа корабли эскадры вошли в бухту острова Маврикий на рейде Порта –Луи, накануне захода простояв двое суток на банке Фордюн, наводя лоск и красоту. А перед заходом в порт Саньку вызвали к командиру корабля. Оторвал его от работы в «беседке» дежурный по низам штурманский электрик старшина второй статьи Скрынник:
- Заканчивай мазню, Говорун! Тебя к командиру срочно на ГКП.
     Санька как раз с «беседки» - подвешенной на канатах доски, докрашивал часть фальшборта на полуюте. Взобравшись наверх и отцепив страховочный конец, он метнулся в свою каюту, быстро переоделся в чистую робу и бегом помчался на ГКП. Кэп сидел во вращающемся кресле в центре штурманской рубки и курил, запивая «Winston» крепким кофе. Доложив о прибытии, матрос в ожидании разноса преданно уставился на командира.
- Собирайся, Говорун, в порту сдадим тебя в наше представительство на Маврикии и через пару дней будешь в Ленинграде. Ты ведь подавал рапорт о желании поступать в военно-морское училище связи имени Попова?
- Так точно, товарищ капитан второго ранга, подавал!
- Вот и лети, поступай. Пришла радиограмма из штаба флота тебя командировать.
     О своём рапорте, поданном в учебке Санька совсем забыл. Корабельная походная жизнь закружила, увлекла. Хотелось увидеть новые страны и порты. Экзотика дальних странствий манила и завораживала. Все трудности и особенности службы на корабле уже закалили его характер и тело.
- Разрешите продолжить службу на корабле, товарищ командир, - взмолился, чуть не плача, он.
- Хочу послужить Родине здесь, сейчас! А поступить в училище всегда успею. Опыта наберусь.
- Ладно, хитрец! Так и быть служи дальше, как служил. Командир БЧ-4 тебя хвалил, - махнул рукой с дымящейся сигаретой Резцов.
- Есть служить дальше! - гаркнул Санька обрадованно, - разрешите идти?
- Иди, иди, - отмахнулся от него кэп и позвал дежурного офицера.
- Телеграфируйте в штаб, что Говорун болен и прибыть на экзамены не может.
     Санька кубарем скатился по трапам на свою палубу и застал в каюте своего командира отделения Володю Горяинова.
- Зачем кэп вызывал? Мне Скрынник сообщил, - заинтересованно уставился на подчинённого Горяинов.
Пришлось всё рассказать.
- Ну и правильно, что отказался, - одобрил тот.
     Служба продолжалась. А судьба на долгие годы развернула Санькины пути-дорожки в ином от предполагаемого ранее направления.
     Маврикий встретил тропическим ливнем. Вот он, знаменитый пиратский остров! В восемь утра дождались лоцмана и с помощью буксира встали на рейде порта на якорь с растяжкой кормовых швартовых на бочки. Дело это оказалось не простым и заняло несколько часов. Сход на берег в город запланировали на следующий день, разбив матросов и старшин срочной службы на группы по 4-5 человек. Санька шёл в группе с Володей Горяиновым, Димой Дмитриевым, Женей Соловьёвым и Мишкой Кивиригой. Старшим группы был назначен мичман Хорунжий из БЧ-5. Отвратительной личностью, надо сказать, был это мичман. Соответствовал презрительному прозвищу контрактников – кусок и сундук. Подлой и склочной его душонке соответствовала и внешность: среднего роста с брюшком и красной, с отвислыми щеками физиономией пьяницы и любителя поесть, с маленькими заплывшими поросячьими глазками.
     Мичман Влад после обеда начал раздавать полученную им в городе валюту – маврикийские рупии. Санька получил 64 рупии. Как потом оказалось, этого было вполне достаточно для покупки в многочисленных лавках сувениров и подарков домой. Каждую группу после инструктажа и проверки на отсутствие незадекларированных часов, фотоаппаратов и прочей контрабанды отправляли в город катером. Город встретил советских моряков солнцем, яркими рекламами, пышной зеленью пальм и цветочных клумб. В сквере порта под пальмами их приветствовал бронзоволикий Ленин на мраморном постаменте. Шагать по твёрдой земле после шаткой палубы было необычно. Парни для устойчивости широко расставляли ноги. Вот откуда пошло выражение «широкая матросская походка»! Лавки торговцев, шикарные витрины магазинов, нарядные смуглые женщины, нищие в каком-то рванье, чистые широкие улицы центра города и трущобы с лабиринтами лавок – всё было необычно и интересно. Парни без устали щёлкали фотоаппаратами, позировали на фоне витрин магазинов, в которые мичман Хорунжий не советовал даже заходить:
- Не по вашему карману цены. Тут даже не все офицеры отовариваются. Пошли в лавки!
    В лавках можно и нужно было торговаться. Это умение Санька получил с детства, когда с бабушкой Ириной ходил на колхозный рынок. Торговцы – китайцы, индусы, метисы яростно пытались втюхать матросам хоть что-то, заламывали первоначальную цену втрое и вдесятеро, но, если моряк торговался – цену сбивали. И попробуй тогда отказаться от покупки! Догоняли, ругались по-русски, совали товар в руки чуть ли не даром. Что значит восточный рынок! Поэтому на корабль все возвратились с несколькими пакетами покупок. Кроме пачек жевательной резинки, брелоков, ракушек, открыток и прочей мелочи Санька купил себе заветную китайскую ручку с золотым пером и китайский фарфоровый кофейный сервиз для родителей. Кстати, по совету того самого мичмана Хорунжего…
   На берег сходили дважды! Потратили все деньги до цента! И надеялись ещё отовариться здесь же на обратном пути в Союз.

                16.
     После четырёхдневной стоянки в порту снова Индийский океан. Мичман Влад баловал команду ананасами, апельсинами, яблоками и бананами.  Корабли эскадры направились в основную точку работы к архипелагу Чагос, состоящему из семи атоллов с более чем 60 тропическими островами. Это порядка 300 миль к югу от Мальдив, на середине пути из Африки в Индонезию. Где-то там расположилась основная цель эскадры коралловый остров-атолл Диего-Гарсия – совместная военно-морская база США и Великобритании, на которой базировались самолёты бомбардировщики. Снова всё чаще советские корабли начали облетать самолёты – разведчики. По пути в зону боевой работы опять встали на якорь на банке Фордюн. Дима Дмитриев поймал первую акулу. Очень живучая тварь оказалась! Длиной метра полтора. Чтобы вытащить из страшной зубастой пасти заглоченый ею крючок, Дима засунул акуле в пасть деревянную ручку швабры. Тварина раскрошила её в щепки! Её злющие маленькие глазки обдавали леденящим холодом. Пришлось Саньке с десяток раз дать ей по плоской башке пожарным топором. Благо, что пожарный щит был не опломбирован. Мясо акулы набежавшие рыбаки резали для наживки. Через несколько часов вертолётчики поймали ещё трёх акул. За акулятиной прибежал вездесущий мичман Влад.
- Так, бездельники, разделать свежую тварь и отнести на камбуз!
    Оказалось, что командир корабля очень любил жареное акулье мясо. Попробовал деликатес и Санька. Обжаренные до румяной хрустящей корочки внушительные ломти мяса хищницы были вообще без костей и по вкусу напоминали морского окуня. Правда мясо было волокнистым и жестковатым. В этот день жаркое из акулы подавали в офицерской кают-компании. Матросам пожарили окуней и луфарей, которых было наловлено больше ста килограммов, так что дежурное по продблоку отделение боцманов замаялось чистить и потрошить улов на юте, где для этих целей поставили деревянный стол. Зато потом замороженная в холодильных камерах рыба часто разнообразила меню экипажа. Ловил рыбу и Санька. С наступлением темноты за борт свесили большой прожектор, в свете которого было видно даже усыпанное кораллами дно. Глубина здесь была метров двадцать – двадцать пять. Пришёл порыбачить и Кэп. Главной снастью у него была фосфорисцирующая кальмарница – пластмассовое веретёнце с тремя венчиками крючков. К столу с кальмарами Санька не подходил, наученный промашкой одного из дежурных салаг, в которого кальмар выплюнул с пол литра своих чернил. Отстирывать робу от них была целая проблема! Стиральных машин на корабле не было. Стирал каждый матрос себе сам в душевой на кафельном полу хозяйственным мылом и щёткой-скребком.
     На банке вопреки прогнозам проторчали почти месяц и по слухам, которыми делились вездесущие штурманские электрики, имеющие право входа в штурманскую рубку на ГКП (Главный командный пост), в середине сентября предстояла работа по поиску и подъёму спускаемого аппарата, а затем заход в Бомбей или Сингапур!
    От Сейшельских островов корабли снова ушли к архипелагу Чагос. Сменили две банки – Пит и Спикерс. На последней корабль охватила «коралловая лихорадка»: глубина океана здесь была совсем небольшая, вода прозрачная как слеза, погода – полный штиль и до зарослей кораллов, казалось, рукой можно было дотянуться. Нырять за ними строго запрещалось, а вот вылавливать «бородой» - пожалуйста! «Борода» - это расплетённый кусок швартового капронового троса с грузилом килограммов на пять, привязанный к пеньковому шкерту. Закинул – и тяни! Обязательно кораллов нацепляется штук несколько. Бывало такой ажурный лист отрывали от рифа – загляденье! Вылавливали и зелёные, и розовые, и разноцветные, мелкого узора и крупного. Корабль насквозь пропах хлоркой, в растворе которой кораллы отбеливали. Уже отбеленные кораллы матросы прятали по всем потаённым шхерам, в ящиках ЗИПа на боевых постах, в трюмах и даже в линии гребного вала. Найденные начальством кораллы беспощадно изымались и обращались в доход изымавшего…

                17.
     Спускаемый аппарат выловил «Баскунчак». Что творилось в зоне его приводнения – нужно было видеть! Корабли эскадры окружили предполагаемое место приводнения и не позволяли приблизиться к нему появившимся двум фрегатам американцев. Их вертолёты кружили невдалеке, не решаясь нарушить указанную зону. Предупреждение о проводимых нашими кораблями учениях было заранее передано всем находившимся поблизости кораблям и самолётам противника. Санька со своим отделением сутки просидели в постах по команде «Боевая тревога». Он лично поймал позывной радиомаяка спускаемого аппарата и выдал на ГКП пеленг. За эту операцию Санька получил благодарность от командира корабля и лычку на погоны! На берег в порту Коломбо 22 сентября он сошёл в звании старшего матроса! Да, в Бомбей со спускаемым аппаратом ушёл «Баскунчак», а «Диксон» зашёл в цейлонский порт Коломбо. В Коломбо встали на рейде и на берег моряков как обычно доставлял корабельный катер. Город и порт Саньку разочаровали: повсюду грязь и нищета, стаи ворон и голодные козы, жующие всякий мусор и газеты. Местные торговцы-коробейники предлагали купить якобы драгоценные камни, бижутерию, да пачки лечебной травы, похожей на сено, с названием «Пол-Пола». На эту ерунду тратить валюту было неразумно. Как рассказывал на политинформации замполит, государство Шри-Ланка на острове Цейлон благодаря одному из крупнейших в мире портов эффективно и быстро развивалось. Скоро и здесь наступит и социалистическое изобилие!   
     Порадовала поездка на экскурсию в Зоосад, а вечером корабельная агитбригада вместе с командиром корабля, старпомом и замполитом отправилась в советское посольство на дружеский приём. Какое счастье было увидеть родные русские лица! Санька пел с ансамблем, а потом читал свои стихи о Родине, о любви, о море. Его дважды вызывали на бис. А после концерта подошла пожилая, благородного вида симпатичная женщина.
- Я Нелли Петровна Выгонная, журналист, поэтесса из Ленинграда, - представилась она.
- Очень понравились ваши стихи, молодой человек! Учитесь, читайте поэтов и вообще много читайте. Пишите, трудитесь. Поэзия не любит ленивых и чёрствых душой людей, - напутствовала она Саньку и подарила ему маленькую зелёную книжицу из серии «Библиотека избранной поэзии» со стихами Ленинградского поэта блокадника Олега Шестинского.
- Это книга моего друга, подаренная им мне не так давно здесь в Коломбо. Я отдаю вам самое дорогое, что у меня есть. Это память о блокаде Ленинграда. Берегите память, - обняла она Саньку на прощание.
     И Санька берёг и помнил.
     Помнил, потому, что его так воспитывали с детства дома и в школе. Помнил, потому, что перечитал о Великой Отечественной войне десятки книг. Помнил, потому что дома висела фотография погибшего под Ростовом в 1942 году старшего маминого брата – дяди Василия. Помнил потому, что были ещё живы многие, кто прошёл ту страшную войну, такие как их сосед Василий Филиппович, трижды раненый и дважды бежавший из фашистских концлагерей!
    А после концерта был фуршет с работниками посольства. Командир разрешил принять участие в нём и членам агитбригады. Под строгими взглядами замполита парням удалось - таки опрокинуть по нескольку рюмок виски и прочих заморских крепких напитков, подкрашенных для конспирации колой. Командование осталось продолжать встречу, а агитбригада с песнями под гитару и гармошку завалилась в катер. На борт всходили по парадному трапу под завистливые взгляды остальной команды!

                18.
      Служба есть служба и 27 сентября корабль снова вышел в океан. Наконец-то предстояла работа у ранее упомянутого острова-атолла Диего-Гарсия (архипелаг Чагос). В 1971 году после его передачи Великобританией американцам, у них появилась прекрасная возможность закрепиться в самом центре Индийского океана путём создания на атолле комплексной военно- морской и военно-воздушной базы, которая стала связующим звеном между силами США в Тихом и Атлантическом океанах и на Средиземном море.
     Теперь матросы БЧ-4 на дежурство в «гарсонку» и на камбуз не заступали: несли посменную вахту в боевых постах – четыре часа через восемь. Стояла задача выявлять и пеленговать все стационарные радиостанции военной базы и самолётов, записывать их переговоры. Велась и визуальная разведка отделением сигнальщиков. Через месяц поступила новая вводная: вести аналогичную разведку за шедшим в эту зону после бомбёжек Вьетнама американским авианосцем «Орискани». С ним шло с десяток кораблей сопровождения. «Диксон» вышел навстречу этой армаде, но, ясно, что не с целью кого-то напугать, или остановить: из оружия в пирамиде хранилось только с десяток пистолетов «ПМ», да пять автоматов АК-47. В общем картина слон и моська! Задача оставалась прежней – разведка. Через двое суток сигнальщики доложили о появлении «Орискани». Вестниками приближения этой махины – одного из самых больших авианосцев США, стали американские вертолёты «Блэк хоук» и SH-2 «Си Спрайт», зависавшие рядом с «Диксоном». Наглые америкосы ржали в открытые створки десантного люка, пили из банок колу и пиво, жестами приглашая к себе, показывали «факи», на что в ответ получали более понятные, принятые у русских победно-локтевые послания.
    «Диксон» подошёл к авианосцу на расстояние 3-4 кабельтов и, проведя кино и фотосъемку, в том числе самолетов, находящихся на его палубе, отстал на 25-30 кабельтов и начал работу как корабль КВНП (корабельный выносной наблюдательный пункт).
     Авианосная группа через два дня ушла от архипелага Чагос на Юго-Восток в сторону Малайского архипелага.
     После длительного дежурства у Диего-Гарсии корабль наконец-то выдвинулся в сторону Африканского континента. Вездесущий старшина штурманских электриков Скрынник сообщил в курилке, что предполагаемым портом захода будет Магадишо – столица Сомали.       
    В отличие от США Со¬ветский Союз вплоть до начала 1970-х годов не имел не то что баз, но даже пунктов временного базирования на побережье Индийского океана. Возможность закрепиться в одной из стран ре¬гиона представилась только в 1972 году. В феврале этого года Сомали в составе правитель¬ственной делегации посетил министр обороны СССР Маршал Советского Союза А.А. Гречко. В ходе визита было достигнуто соглашение о постоянном использовании сомалийских портов Бербера, Кисмайо и Магадишо для пополнения запасов советских кораблей, несущих боевую службу в Индийском океане.
    6 декабря 1992 года «Диксон» встал на якорь рейда порта Магадишо. Жара стояла невыносимая за 40 градусов. Плюс высокая влажность и постоянные ветра со стороны пустыни, нёсшие тучи раскалённого песка. Где-то рядом по реке Джубба проходила символическая линия экватора. Ни порта, ни гавани здесь фактически не было. На берег команда доставлялась своим катером. Подходили к причальной стенке всегда навстречу волне и прибывшие ступали на берег мокрые с головы до ног. Санька сходил в город трижды: один раз в увольнение с группой и два раза его возили к стоматологу в представительство СССР. Зато бесплатно и качественно он запломбировал два зуба. Обращаться к корабельному доктору капитану медслужбы Бараненко он не рискнул. С месяц назад, когда у него разболелся зуб, Санька пришёл в медпункт к доктору. Стоматологическое кресло и бормашина в медпункте имелись. Доктор виртуозно и качественно сделал во время похода две операции по удалению аппендицита. А вот стоматологом он был никудышним.
- С чем пожаловал, матрос, - встретил он тогда Саньку дежурным вопросом, хотя и так была видна распухшая Санькина левая щека.
- Жуб болит, - прошамкал тот.
- Садись в кресло, будем лечить, - с улыбкой маньяка-потрошителя пригласил доктор.
- Будешь первым моим пациентом. Что-то у всего экипажа зубы здоровые!
- Э, нет, товарищ капитан, лучше дайте каких-ни будь таблеток, или полоскания пропишите, - попятился от кресла Санька.
- Ну, как знаешь. Вот тебе анальгин, йод и сода. Лечи себя сам, - разочарованно хмыкнул доктор, вручая перечисленные лекарства.
     Город Магадишо оказался на удивление чистым и красивым. Хотя особых достопримечательностей, как и лавок торговцев в нём не было. Корабль пополнил запасы и вновь вышел в океан. На столах в кают-компании и в матросской столовой почти каждый день подавались блюда из баранины, которой были забиты все холодильные камеры. Один раз кок Валька Коломиец приготовил в кают-компанию отварные бараньи языки. Во время обеда, любивший подшутить мичман Драганчук из БЧ-5, намазывая очередной язычок горчицей, причмокивая заявил:
- Вот это деликатес! Молодец Влад, что закупил обезьяньи языки в Магадишо!
    С рвотными позывами из-за стола тогда выскочило человек пять брезгливых.
- Я же пошутил, товарищ командир, - оправдываясь развёл руками Драганчук, - зато остальным больше достанется!

                19.
     Новый 1973 год корабли эскадры встретили вместе, собравшись на банке Фортюн в районе Сейшельских островов. Здесь подводные лодки и надводные корабли проходили межпоходовый ремонт, грузили топливо, продукты и оборудование с кораблей вспомогательного флота, получали почту. Санька получил письма от отца и брата. От Дашки писем не было…
- Приеду в отпуск – разберусь на месте в чём дело, - успокаивал себя Санька.
     На вертолётной палубе установили искусственную ёлку, имевшуюся в запаснике у мичмана Влада. После праздничного ужина агитбригада выступила с новогодним концертом. Командир и замполит поздравили всех с Новым годом, а старпом зачитал праздничный приказ. Санька получил очередную благодарность. После вечернего чая крутили новое кино. Киномеханик старшина второй статьи Горобец – старшина команды сигнальщиков привёз десятка два новых фильмов, совершив обмен с «Апшероном» и «Баскунчаком». Самыми новыми были «Джентельмены удачи» и «Офицеры». После фильма точно в 24.00 по корабельному времени со всех кораблей, стоящих на банке, грянул салют!
     После двух недель безделья, если не считать работы по борьбе со ржавчиной и солью, получивший «омолаживающий макияж» корабль направился в сторону Аденского залива и Красного моря. По пути снова зашли в Сомали, но только в порт Кисимайо, пополнили запасы и вскоре встали на якорь у острова Сакотра. Опять таскали кораллы, ловили рыбу и морских ежей с муренами. Какова была цель нахождения в устье Аденского залива – не знал никто из команды, кроме командования, конечно. Хотя из политинформаций моряки усвоили, что обстановка в ближневосточном регионе всё больше накаляется. Президент Египта Анвар Садат начал ужесточать риторику, заявляя, что готов пожертвовать жизнями миллиона египетских солдат для того, чтобы дать отпор Израилю. Так оно впоследствии и случится в октябре 1973 года, когда Египет при поддержке Сирии развяжет Войну Судного дня. Но это будет потом…
    В феврале «Диксон» зашёл в порт Аден республики Южный Йемен. Образованная 30 ноября 1967г. после ухода англичан из Адена — Народная Республика Южного Йемена (НРЮЙ) была самым близким идеологическим союзником СССР в арабском мире, особенно после прихода к власти в стране левого крыла Национального Фронта 22 июня 1969г. В сентябре-октябре 1972 года произошел вооруженный конфликт между ЙАР и НДРЙ, закончившийся разгромом интервентов и мирным договором. Следы боевых действий советские моряки наблюдали по всему Адену. Швартовались у одного из торговых пирсов с многочисленными складами и пакгаузами. По территории порта безбоязненно шастали толпы наглых, огромных, величиной с кошку крыс. Для спасения от этих полчищ на швартовые концы надевались специальные металлические круглые крысоотбойники. А командира вахтенного поста у трапа кроме штатного пистолета вооружали деревянным держаком от швабры, чтобы сбивать им крыс со швартового конца. На юте дополнительно выставлялась вахта ПДСС, также вооружённая палками. В общем, в нищем послевоенном Адене смотреть, а тем более покупать было нечего. Команда благоразумно экономила валюту для захода в Порт-Луи перед возвращением на Родину. 

                20.
     В начале марта 1973 года «Диксон» возвратился в Севастополь. Корабль встречали с оркестром, цветами и слезами радостных жён и подруг. На второй день на Угольную стенку наехало несколько автолавок с товарами. Торгаши и спекулянты покупали у моряков нерастраченную валюту в виде чеков Внешпосылторга, (или иначе бонов), по цене один чек за двенадцать рублей.
    Мичман Влад выдал с остатками «морских» набежавшую зарплату за восемь походных месяцев. Вместе с чеками получилось совсем неплохо. Санька купил в автолавке принадлежности для печатания фотографий, спортивный костюм, малогабаритный кассетный магнитофон «Спутник», два фибровых чемодана и ещё кучу всякой нужной в походе всячины. Осенью предполагался новый дальний восьмимесячный поход в океан. Командир отделения Володя Горяинов в начале июня демобилизовывался, и единственным претендентом на освобождающуюся должность был Санька.
     Перед заходом в Севастополь всем участникам похода вручили значки «За дальний поход». Санька сдал нормативы на специалиста второго класса, получил жетон «Отличник ВМФ» и вторую «соплю» - лычку на погоны. Отправляли в отпуск военнослужащих срочной службы поочерёдно, по шесть человек. В первую очередь шли «годки». Саньке отпуск «светил» в мае - июне. Через неделю стоянки в Севастополе «Диксон» отправился на послепоходовый ремонт в док города Николаев.
   
                Часть 2.

     До конца марта 1973 года и весь апрель месяц «Диксон» простоял в доке судоремонтного завода «Океан» города Николаева. Основные работы велись на корпусе корабля: докеры обдирали днище от почти полуметрового слоя ракушек и всякой морской дряни, снижающей ходовые качества корабля. После чистки днище грунтовали, красили. В надстройках также делали ремонт. Чистили и танки для горючего и воды. В ходовой рубке оборудовали секретный пост с опытной аппаратурой – будущим прообразом российской космической навигационной системы «Глонасс»*
     Опытная аппаратура состояла из нескольких металлических шкафов с десятками циферблатов, показания которых нужно было заносить в специальные журналы каждые полчаса. Установкой и обслуживанием этой аппаратуры занималась команда военспецов одного из секретных опять же НИИ города Ленинграда.
     БОльшая часть команды, включая офицеров, мичманов, старшин и матросов находилась в отпусках. Остальные продолжали службу по устоявшемуся распорядку. В основном это были хозяйственные работы под началом ремонтников с завода. В увольнение в город Санька сходил всего два раза, но ничего интересного в городе не было, кроме разве что Музея судостроения и флота, а также старейшего порта, который соединён Днепро – Бугским лиманским каналом с Чёрным морем. Это был рабочий город корабелов и судостроителей, о чём красноречиво говорили огромные якоря, установленные буквально на каждом перекрёстке и у каждого исторического здания. Пока командир отделения Володя Горяинов был в отпуске, Санька оставался за старшего и не давал молодым матросам расслабиться, загружал работой.
     В двадцатых числах апреля настал черёд и старшины второй статьи Говоруна идти в отпуск. К отпуску он готовился весь месяц: ушил форменки: и х/б формы «раз», и суконку формы «три». Растянул в клёш суконные флотские брюки на «торпедах» - фанерных клиновидных конструкциях, на которые натягивались распаренные брючины так, что ширина их по нижней кромке достигала 31 сантиметра вместо положенных 18…
     Сувениры и подарки, купленные в иностранных портах, были аккуратно уложены в большой фибровый чемодан. Кроме открыток, брелоков, авторучек, игральных карт, зажигалок, шипучих растворимых таблеток кока-колы, нескольких блоков жевательной резинки, сигарет Camel, Marlboro, Winston и прочей мелочи, Санька купил несколько цветастых футболок и гавайских рубашек, а также два отреза кримпленовой ткани для мамы Веры и для своей подруги Даши.
     Во втором чемодане, что поменьше, были личные вещи старшины и два сервиза в подарок родителям: французский коньячный цветного стекла и китайский фарфоровый кофейный с драконами и с профилем китаянки на каждом просвечивающем на свету донышке чашек. Сервизы и кораллы он уложил в чемодан с личными вещами. Ввиду хрупкости подарков этот чемодан он сдавать в багаж не собирался. Благо, что в ИЛ -18 разрешалось брать небольшой багаж в салон самолёта. Самолётом Санька летел впервые, и потому никаких эмоций и страхов не испытывал: что такое воздушные ямы по сравнению с океанскими ямами во время семибалльного шторма! Так что перелёт он перенёс нормально. В первом часу дня получил багаж и рейсовым автобусом добрался из аэропорта до автовокзала. Билетов на автобус до родного села уже не было. Последний отправлялся в 16 часов с минутами. Старенький разболтанный ПАЗик стоял на площадке. Моложавого лет тридцати водителя Санька нашёл в диспетчерской. Тот, увидев бравого старшину второй статьи в лихо заломленной на затылок бескозырке и в распахнутом бушлате, молча показал ему жестом правой руки на площадку: «Дескать, подойди. Там всё обсудим».
    Через пять минут он сам подошёл к своему автобусу.
- Что морячок, для дембеля вроде не время! – хохотнул он, - в отпуск, наверное?
- Точно так, - согласился Санька. Заберёте без билета?
- А почему и не забрать? Выходи за территорию вон к тому углу, - показал водитель на угол торгового киоска, - и приготовь два рубля с полтиной.
     День был воскресный, базарный. На колхозный рынок Минеральных Вод всегда приезжало много народа из близлежащих сёл, поэтому и билеты на автобус были распроданы ещё вчера, а кроме Саньки за углом киоска уже ожидали автобус пятеро чем-то похожих друг на друга круглощёких, крепкотелых, лет пятидесяти тёток с огромными сумками, две женщины помоложе, сельского же вида с детьми – девочками лет пяти-шести и молодая курносая блондинка лет восемнадцати по виду студентка какого - ни будь профтехучилища.
     Естественно ехать пришлось почти все семьдесят километров стоя. Все пассажиры с любопытством рассматривали бравого старшину моряка, переговариваясь между собой, обсуждали. Две тётки даже прослезились:
- Вот радость то будет родителям, что сын домой приехал! – причитали они.
    А Санька гордо молчал, лишь иногда поправляя бескозырку на затылке, когда автобус сильно встряхивало на ухабах, да шире распахивал на груди бушлат, чтобы были видны значки «За дальний поход», «Отличник ВМФ» и «Специалист 2 класса». Белобрысая девчонка всю дорогу до села Марьины Колодцы стреляла глазками в бравого старшину и вышла вместе с попутчицами – теми самыми тётками-торговками. Дальше автобус шёл через село Саблинское, где вышли ещё пятеро пассажиров и наконец-таки освободилось одно сиденье. Чем меньше становилось расстояние до родного села, тем чаще билось в волнении Санькино сердце. Из автобуса он вышел, пошатываясь: утомила дорога. Да и не ел ещё ничего с раннего утра: друзья годки предупредили, чтобы он на вокзалах ничего из еды не покупал: отравиться недолго. И чтобы с незнакомцами, особенно с цыганами не общался: обкрадут!
     Короткий весенний день скатывался к закату. Вся семья должна была находиться дома: даже в колхозе в эту весеннюю пору были выходные. Вот когда начнётся уборка урожая – тогда работа на селе без выходных будет до середины осени…
     От автостанции до родного дома Санька дошагал буквально за десять минут: коротким промежутком улицы Учительской на Красноармейскую, а там от угла всего пятнадцать дворов!
     У дома одноклассника брата Федьки – Пашки Миронова играли в догонялки несколько соседских пацанят и девчонок. Все они, завидев Саньку, ринулись к нему, обступив со всех сторон. Трогали за полы бушлата, за рукава, весело и радостно галдели. Самый резвый – младший брат Пашки Серёга стреканул к Санькиному дому с криком:
- Ура, ура! Санька Говорун в отпуск приехал!
     Об отпуске Санька домой сообщил в письме, не уточнив дату: сам ещё не знал. А когда поступила команда собираться – было не до телеграммы. Но дома его ждали. Особенно мама Вера, выглядывавшая на улицу каждый день по нескольку раз. Она же и услышала крики Серёжки Миронова первой, и выбежала навстречу за ворота, обняла и долго не отпускала, уткнув заплаканное радостными слезами лицо в Санькин бушлат. Отец – Василий Фёдорович возился в гараже, собирая к весеннему сезону самодельный тракторёнок на базе пускового двигателя от трактора ДТ -54. Вышел навстречу, вытирая куском ветоши промасленные руки.
- Ну, здравствуй, сын! С приездом. Заждались уже. Обнимемся, когда руки вымою, - засмеялся он.
- А Федька обормот не раньше девяти вечера заявится. С друзьями на танцульках в ДК, наверное. Давай, переодевайся, будем вечерять, да приезд отмечать!
- Пап, мам, не обижайтесь и не сердитесь. Я сейчас перекушу чего - ни будь быстренько и схожу в ДК за Федькой, - слукавил Санька: так хотелось ему поскорей появиться на людях, среди молодёжи в флотской форме покрасоваться, увидеть кого-либо из друзей.               
- Ой, да как же это, - всплеснула руками мама Вера, - ты ж устал с дороги!
- Ничего, мам, я недолго, туда и обратно, не успеете и ужин накрыть, - обнял маму Санька и поцеловал её в щёку.
- Ладно, вертихвост, иди, - понимающе хмыкнул отец, - час тебе на всё про всё.
     Через пятнадцать минут Санька уже подходил к Дворцу культуры, где в зале второго этажа по воскресеньям в осенне-весенний период проходили танцевальные вечера и играл местный вокально-инструментальный ансамбль. Вечер был в самом разгаре. Зал был полон молодёжи. В центре танцевало десятка два – три девчонок и парней. Остальная масса стояла вдоль стен группами, оживлённо переговариваясь, смеясь. Было шумно. Громко играла музыка с магнитофона, потому что музыканты как раз сделали перерыв на перекур…
     Знакомых лиц Санька не находил: подросла молодёжь за полтора года его отсутствия. Все одноклассники и одногодки разъехались кто куда: кто ушёл служить в армию, кто поступил учиться в техникумы и институты. Молодняк с интересом рассматривал вошедшего в зал бравого старшину, Парни и девчата здоровались, поздравляли с приездом, но он практически никого не узнавал – узнавали его! Как не узнать бывшего члена комитета комсомола школы, КВНщика и школьного знаменосца?
     Увидели Саньку и друзья брата Федьки: протолкались через толпу танцующих Пашка Миронов и Серёга Минаев. Брат нашёлся в библиотеке ДК, где он обхаживал молоденькую белобрысую библиотекаршу Светлану, выпускницу первой школы. Братья обнялись. Парни предложили отметить отпуск бутылочкой местного сухого вина, но Санька отказался: дома ждали родители. Вскоре братья к радости родителей прибыли к ужину. Мама Вера успела наготовить всяких вкусностей. Санька сразу набросился на её фирменный украинский борщ и блинчики с мясной начинкой. На сковороде скворчала румяная домашняя колбаса, которую всегда делали осенью с первыми заморозками, когда забивали кабана. Готовую колбасу укладывали кольцами в чугунок и заливали смальцем. В таком виде она могла простоять в подвале дома до следующей осени, если её не успевали съесть. Отец выставил шампанское собственного приготовления и настойку на ягодах рябины. Он уже несколько лет экспериментировал с виноделием и достиг определённых успехов. Санька расспрашивал о сельском житье-бытье. Сам с упоением рассказывал о своей флотской службе, о морях и странах, где посчастливилось побывать: ведь в письмах таких подробностей не изложишь из-за строгой цензуры и секретности. Дошло дело и до подарков. Особенно мама Вера радовалась отрезу на платье и посуде. Отец только посмеивался, перебирая заморские диковины. Попробовали и напиток из шипучих таблеток кока-колы.
- Тьфу ты, ерундовина какая-то, - сплюнул, морщась, Василий Фёдорович, отодвигая от себя стакан с шипящей бурой жидкостью. Федьке кока – кола понравилась. Он тут же нарядился в привезённые братом джинсы и цветастую гавайскую рубашку, рассовал по карманам упаковки жевательной резинки. Про Дашку никто не обмолвился ни словом, хотя по дороге домой Федька всё о ней рассказал брату:
- Уехала летом в Нальчик, где живут её родственники, поступила учиться в университет. Домой приезжала только на Новый год. Подружки – одноклассницы говорили, что скоро Дашка выходит замуж за парня старшекурсника из её университета.
- Ну и хрен с нею, - в сердцах выругался Санька, я что-то подобное подозревал, когда она перестала отвечать на мои письма. Забери подарки, что я для неё привёз и раздай нашим сёстрам двоюродным, или соседским девчатам, можешь и своей пассии библиотечной что – либо подарить. О Дашке больше ни слова!
     За праздничным столом семья просидела допоздна. Назавтра брату нужно было идти в школу: десятый класс всё – таки не шутка! Отец в семь утра уходил на работу в колхозные мастерские, где стоял на ремонте его трактор «Беларусь». Мама Вера была в отпуске. А через неделю и ей нужно было выходить на сакман (сакман - группа овец с недавно рождёнными ягнятами). Обычно женщины колхозницы принимали на кошаре молоденьких ягнят и выгоняли овцематок с приплодом на выпас в луга. Саньке с утра следовало явиться в военкомат, чтобы отметить отпускное свидетельство.
     Всю неделю он ходил по гостям: нужно было навестить многочисленную родню и по отцовской, и по маминой линии. Встречи, разговоры, расспросы, застолья закружили его в стремительном хмельном хороводе. В субботу и воскресенье в свою компанию его затащила старшая двоюродная сестра Танька Аверина. Она была на три года старше, имела двух подружек её одногодок Нинку и Вальку. Девки были смазливые, не стеснительные и опытные во взрослых забавах, так что Санька попал в малинник и нырнул в загул с ними с головой. Однако отпуск подходил к концу. Нужно было снова отметиться в военкомате и брать билет на самолёт в Симферополь. Перед отъездом в отпуск старпом предупредил его, что через неделю «Диксон» закончит ремонтные работы и уйдёт на основную базу в Севастополь! Авиакасса имелась на сельской автостанции, что упрощало задачу: не надо было тащиться лишний раз в Минеральные Воды.
     На первый утренний автобус до Минвод Саньку проводил брат и уже во второй половине дня 29 апреля он был в Симферопольском аэропорту. В Севастополь добирался рейсовым автобусом. А дальше – с автовокзала до Ушаковой балки троллейбусом. И по Ушаковой балке уже пешком на родную Угольную стенку. На КПП дежурный офицер с «Даурии» проверил документы и содержимое чемодана, чтобы ничего запрещённого отпускник на корабль не пронёс…
     Вахтенным у трапа дежурил старший матрос Генка Арефьев из Санькиного отделения. После вечерней поверки и чая, всё отделение собралось в Санькиной каюте. Парни расспрашивали как провёл отпуск, угощались гостинцами из дома: орехами, домашней колбасой, мёдом и сдобными закусками, целый таз которых в дорогу напекла мама Вера.
     Назавтра начались будни флотской службы: подготовка корабля к празднованию Первомая и Дня Победы. 10 мая Санька сходил в город в увольнение на танцы в Матросский клуб! Этот вечер запомнился ему на всю оставшуюся жизнь: это вам не какой-то сельский клуб, или дворец культуры!
     Прежде всего впечатляло здание клуба моряков главной базы Черноморского флота, построенное в годы восстановления Севастополя после Великой отечественной войны в стиле сталинский ампир. Трёхэтажное здание Матросского клуба с восточной стороны украшала высокая башня с коринфскими колоннами и со шпилем и курантами с четырьмя циферблатами на все стороны света. Куранты били мелодию песни «Легендарный Севастополь». Перед клубом раскинулась знаменитая площадь Ушакова от которой начинались улицы Большая Морская и Ленина. Отсюда открывался шикарный вид на Южную бухту.
     Танцы проходили в просторном фойе клуба. Весь вечер играла живая музыка в исполнении местного, явно, не флотского ВИА, поскольку парни были длинноволосыми, ярко одетыми и в репертуаре ансамбля были в основном песни и танцевальные композиции зарубежных групп: Pink Floyd, АВВА, Aerosmith и, естественно, The Rolling Stones и The Beatles…
     Естественно, что кроме флотской разнокалиберной массы на популярную в Севастополе танцплощадку приходило много молодых девчонок, так что у Саньки глаза разбегались…
     Правда, до знакомств и провожаний дело не дошло: Санька сам себя ограничил в этих удовольствиях, поскольку корабль готовился к скорому новому длительному дальнему походу и романтические отношения были бесперспективными. Да и опаздывать из увольнения было чревато последствиями.
     К середине июля закончились отпуска рядового и командного состава. Выход в океан откладывался несколько раз из-за неготовности секретного оборудования, которое устанавливали и настраивали учёные из Ленинграда. Только в сентябре наконец-то была объявлена готовность номер один: срочно загружался на корабль провиант, боцманское имущество, баллоны с кислородом и фреоном. Трижды выходили в открытое море для девиации и заправки танков топливом. Воду заливали с Угольной стенки по пожарным рукавам.
    А потом всё повторилось: торжественные проводы под марш «Прощание Славянки», проход через проливы Босфор и Дарданеллы, Средиземное море, Атлантический океан…
    Курс корабля снова лежал вдоль Африканского побережья в Индийский океан. Шторма и качка стали привычными как вечерний чай и приборки. Единственно, что осложняло службу – присутствие на корабле нескольких флагманских специалистов из штаба эскадры во главе с командующим 8-й оперативной эскадры КЧФ контр-адмиралом Трофимовым А.А.
    «Диксон» шёл флагманом. Флагманские спецы не давали команде расслабиться: раз, или два в неделю по командам «Боевая, или аварийная тревога» проводились тренировки и учения, в том числе и в составе всей группы кораблей эскадры. В Атлантике к флагману присоединились «Апшерон», «Баскунчак» и «Даурия».
     В матросской «гарсонке» теперь дежурило молодое пополнение. Санька поочерёдно с Володей Горяиновым, Димой Дмитриевым и Женькой Соловьёвым посменно несли вахту в штурманской рубке у новой секретной аппаратуры. Суть вахты в принципе была не сложной: через каждые полчаса переписывать в специальный журнал показания трёх десятков датчиков, расположенных на передней панели двух громоздких металлических шкафов.         
     Уже в Индийском океане, когда «Диксон» сел на хвост американской группе кораблей во главе с авианосцем «Орискани» (USS Oriskany (CV-34), Саньке пришлось на несколько суток перебраться в свой боевой пост, поскольку требовалось постоянно давать на ГКП (Главный командный пункт) пеленг на авианосец. Повели авианосную группу от уже отработанной базы на атолле «Диего-Гарсия». По всем пеленгам получалось, что армада шла в Персидский залив. Но на четвёртые сутки случилось ЧП! Сигналы радиостанций авианосца стали затухать. Развить скорость больше 30 узлов эта древняя громадина не могла. Командир корабля срочно вызвал Саньку вместе с Горяиновым на ГКП.
     - Вы что, мать вашу разэтак, спите там в своём боевом посту? Где авианосец, я вас спрашиваю! По вашим пеленгам он уже по пескам Аравийской пустыни шпарит!
     Кэп топал ногами и брызгал слюной. Материться ему не позволяло присутствие в ходовой рубке старших флагманских офицеров штаба, а то услышали бы горе-пеленгаторщики в свой адрес немало флотской обсценной лексики….
- Немедленно разобраться и доложить! Бегом марш! – скомандовал Резцов.
     Разобрались.
     Оказывается, на вторые сутки отслеживания, ночью, когда была смена Серёги Аржанникова, авианосец перешёл в режим полного молчания. Неопытный, второго года службы оператор проморгал этот факт. А хитроумные американцы, погасив и все ходовые огни, совершили манёвр обхода и под утро легли на строго обратный курс…
    Заработавшие передатчики давали прежний, но обратный пеленг. Такую уловку мог распознать не каждый и опытный пеленгаторщик. Помог разобраться с этой головоломкой флагманский специалист капитан второго ранга Пинкин – малорослый, розовощёкий и толстенький увалень.
    А «Орискани» ушёл в сторону Индокитая, во Вьетнам, где продолжались боевые действия. В Персидском заливе ему делать было нечего, поскольку война, развязанная Северным Йеменом, начатая 26 сентября 1972 года, с Южным Йеменом была непродолжительной: боевые действия закончились через 23 дня, 19 октября. За этим последовало Каирское соглашение от 28 октября, в котором был предложен план объединения двух стран в «республиканское, национальное и демократическое» государство, основанное на «свободных и прямых» выборах.
     Учитывая вмешательство и объяснения флагманского специалиста весь состав поста поиска КВ отделался устным внушением, а командир БЧ-4 капитан –лейтенант Серёгин получил выговор…
     «Диксон» зашёл в порт Аден в конце 1973 года, когда последствия войны всё ещё не были полностью устранены: и портовые и многие городские здания Адена стояли в шрамах от пуль и снарядов. Смотреть там особо было не на что, тем более что в Аден корабль заходил в прошлом походе и Санька знал, что тратить полученную валюту в этом нищем порту было не на что. Он ради интереса сходил в увольнение на берег один раз. Да и просто хотелось почувствовать твёрдую землю под ногами!
       Потом было долгое стояние на банке у острова Сокотра. Вообще, Сокотра — архипелаг в Аравийском море, расположенный неподалёку от побережья Сомали и принадлежащий Йемену. В состав архипелага входят три обитаемых острова: самый большой из них носит то же название, что и архипелаг. Хорошие отношения правительства Южного Йемена к Советскому Союзу позволили нашему советскому военно-морскому флоту использовать архипелаг в качестве базы снабжения и поддержки для своих операций в Индийском океане в период с 1971 по 1985 год. Дежурство нашей эскадры нацелено было на осуществление контроля за Аденским заливом и проходом в Красное море. Дело в том, что в этом регионе с 6 по 25 октября 1973 года отгремел военный конфликт между коалицией арабских государств – Сирии и Египта с одной стороны и Израилем с другой стороны, получивший название Война Судного дня. В конфликт вмешались СССР и США, предпринявшие массированные поставки оружия своим союзникам, что поставило мир на грань конфронтации между двумя ядерными сверхдержавами. Потребовалось две резолюции ООН для прекращения войны и снижения напряжённости в регионе. Но, это было делом не простым и долговременным. И наше дежурство в зоне конфликта было оправданным…
     К весне 1974 года корабли эскадры стали покидать регион и отправились в долгий сорока пяти суточный путь домой.    
     Заканчивался май 1974 года.
     Потрепанный штормами и обожженный тропическим солнцем ЭОС «Диксон», возвратившись из девятимесячного дальнего океанского похода и пройдя последние ворота в Чёрное море – пролив Босфор, отметился в главной базе Черноморского флота в героическом Севастополе и после непродолжительной стоянки отправился в ремонтный док Одесского судоремонтного завода.
     Десяток «годков» - моряков срочной службы, проходивших в этом почетном звании последние полгода, оставшиеся до ДМБ*, покинули корабль навсегда, разъехавшись по городам и весям необъятного Советского Союза и освободив вакансии привилегированного положения для следующего поколения старослужащих. К числу таковых стал относиться и старшина первой статьи, командир отделения радиотелеграфистов – пеленгаторщиков ОСНАЗ* БЧ-4* - Санька Говорун.
     В числе демобилизовавшихся «годков» был и его закадычный дружок Виктор Делибазогло или, как он сам себя называл, Витька Петькив сын. Был Витька коренным одесситом, из рода осевших под Одессой после русско-турецкой войны болгар – беженцев. До службы во флоте он «работал силовой аттракцион» в Одесском цирке. Ростом Саньке по плечо, он в плечах был в два раза его шире. На спор Делибазогло поднимал Саньку – семидесятикилограммового бугая, складывавшегося в позу эмбриона, одной правой. В боцманской команде, где Витька был командиром швартовой группы, он порой мог заменить вышедшую из строя лебёдку…
     Витька преподавал всем желающим в корабельном грузовом трюме, оборудованном под спортзал, азы боевого и спортивного самбо, да еще показывал фокусы с двухпудовыми гирями, которыми жонглировал, как футбольными мячами. Там они с Витькой и сдружились.
     После вахты, либо занятий в спортзале друзья обычно шли в курилку на полуюте, где под терпкий сигаретный дымок начинались задушевные разговоры. Ну а о чем ещё могут разговаривать два молодых моряка после нескольких месяцев болтанки в океане? Конечно, о жизни на «гражданке» и тех, кто ждет на берегу, о любимых…
     Правда Санька остался без любимой девушки, узнав находясь в отпуске дома, что Дашка вышла замуж в Нальчике и стала отрезанным ломтем. Переписывался он ещё с тремя пассиями, с которыми познакомился в отпуске, но это были несерьёзные увлечения…
   Витьку угораздило незадолго до призыва жениться…
   Уже по пути в Союз, когда на корабль передали со встречного танкера последнюю за период океанской вахты почту, Витька замкнулся в себе, потемнел ещё пуще, присовокупив к природной смуглости и тропическому загару бушующие внутри в душе тёмные страсти, а на вопросы о том, что случилось, посылал всех извилистым боцманским курсом.
     А делать это он умел виртуозно. Если Санька в соревнованиях по «прокладке курса» держал уверенное третье место, вспоминая 12 апостолов не вместе, а порознь и наговаривая ненормативной лексикой до 30 секунд без повтора, то Витька крестил все 45 секунд, уступая первое место признанному авторитету по части плетения матовых кружев – старшине боцманской команды мичману Спиваку.
     Наконец, в очередной перекур, когда друзья остались наедине, Витька, утопив окурок сигареты в «фитиле» - металлическом бочонке из под краски, наполненном водой, и покрутив одному из немногих на корабле разрешенные запорожские усы – скобки, разговорился:
- Хреновые дела у меня, Санька, получаются. Сеструха младшая письмо прислала. Пишет, что Светка загуляла, скурвилась…
      Он зло сузил и без того узкие щелки глаз – напоминание о многовековом турецком иге, и, достав из нагрудного кармана флотской робы фотографию жены, стал рвать её на мелкие кусочки.
 - Да ты что, Витёк, веришь бабским сплетням! – попытался урезонить друга Санька.
 - Попадёшь домой – там разберёшься. А пока не пори горячку!
     Витька вначале угрюмо молчал, развеивая по свежему морскому ветру клочки фотографии, но, в конце концов, согласился с тем, что лучше не гнать волну, а разобраться на месте. Тем более, что ему до ДМБ оставался какой-то месяц.
     По этой веской причине в одесском порту Витька долго с корешами не прощался, а как только зачитали приказ о демобилизации, под звуки «Славянки» резво рванул на берег к любимой жене…
     Походные корабельные вахты с постановкой в док закончились. Большая часть офицерского состава и мичманов, а также треть рядового и старшинского состава экипажа «Диксона» уехали в отпуска. Санька два раза в неделю заступал на суточное дежурство в качестве помощника дежурного по кораблю – так называемым «дежурным по низам».
     Вот тут-то, в Одессе и начались Санькины приключения! Ведь одно название этой черноморской жемчужины уже наполняло душу молодого моряка трепетом, романтикой и толкало на безрассудство…
     Именно в Одессе Санька первый и последний раз совершил самовольную отлучку, именуемую на флотском жаргоне «самоходом».
     Неуставных названий у этого нарушения Дисциплинарного устава много, а суть одна: военнослужащий срочной службы покидает расположение воинской части без соответствующего подобному случаю приказа и увольнительного удостоверения и, как правило, тайно…
     Грешили подобным в основном любители хмельного и сладенького, поскольку кто ходил за спиртным, кто к девчатам, а кто и совмещал приятное с полезным…
     Дошел Санька до такого падения совсем не от отсутствия того и другого. И приятного, и полезного для всей «годковской» коммуны хватало и на берегу в увольнениях, и на корабле. (Хотя эта тема - тайна покрепче государственной, не раскрываемая даже за сроком давности…)
     Признанными «самоходчиками» и специалистами по женской части среди приятелей-годков являлись молдаванин Мишка Кивирига и татарин Гена Мустафин – оба смуглые красавцы и, как говорят в Одессе, любимцы публики и женщин.
    Сорваться в «самоход» во время нахождения корабля в доке судоремонтного завода особого труда не составляло. Главное, чтобы дежурная по кораблю смена выпала своя, чтобы никто не выдал…
     Стукачей, «закладывавших» как из спортивного интереса, так и из принципиальных соображений - в интересах службы, в команде хватало, и их знали практически всех.
     А техническая сторона дела была относительно проста: после вечерней поверки в 22.00 и до команды «Отбой» весь личный состав корабля, остававшийся на борту, сходил на «стенку» в ремзаводской гальюн (то бишь туалет в переводе с флотского). По головам, как правило, экипаж никто не считал. Гальюн примыкал к каменной стене забора судоремонтного завода, за которой начинались подъездные железнодорожные пути, а дальше город…
   Все офицеры и мичманы, за исключением дежурной смены и отпускников, до утра уходили в город, по квартирам либо по своим пассиям, поэтому, если кто из «самоходчиков» по невезению ночью попадался на глаза оставшемуся на борту и мучавшемуся бессонницей офицеру, то он всегда мог сослаться на неотложные естественные надобности и при этом практически не врал.
   Как – то, во время вечерней приборки, по которой Санька был расписан прибираться в каюте своего «бычка» - командира БЧ-4 капитан-лейтенанта Серёгина, расположенной на левом спардеке главной надстройки корабля, к нему с заговорщицким видом подошел Гена Мустафин. Он, как командир отделения сигнальщиков, приборку делал в каюте командира БЧ-1 капитан-лейтенанта Липатова, располагавшейся рядом с каютой Серёгина. Оба командира были в отпусках, поэтому вечерняя приборка для Саньки с Геной была приятным времяпрепровождением, когда можно было спокойно послушать в командирской каюте музыку, покурить у открытого иллюминатора, поболтать о том - о сем. На этот раз Гена поведал приятелю об их последнем с Мишкой Кивиригой удачном «самоходе», в котором они закадрили двух подружек, работающих на подъездных путях судоремонтного завода стрелочницами.
   Санька на тот период своей юной жизни кроме голой теории, почерпнутой из рассказов бывалых флотских ловеласов и самиздатовской переводной «Камасутры», ходившей по рукам, практически не имел никакого прикладного сексуального опыта, не считая первой и последней неопытной и стыдливой бурной ночи с провожавшей его на службу во флот и не дождавшейся Дашки. Его кратковременные романы с девчонками в отпуске дальше поцелуев и тактильных ласк не заходили, поэтому откровения Генкины и его приглашение сходить к девчатам этой ночью он воспринял с определенным волнением души и плоти, тем более, что, по словам Генки, у их любвеобильных стрелочниц имелась незамужняя подружка, желавшая познакомиться с морским офицером или на крайний случай с мичманом.
   Повысить Саньку на одну ночь в звании - была идея его приятелей. Для этого лишь требовалось под свою повседневную синюю робу пододеть офицерскую кремовую рубашку с офицерскими же погонами, а за территорией ремзавода переодеться, спрятав робу в кустах. С офицерской рубашкой, погонами и пилоткой проблем не было – всё это имелось в шкафу Санькиного «бычка», а чёрные матросские клеша ничем не отличались от офицерских брюк. В Санькиных артистических способностях и в умении навесить лапши на уши требовательной стрелочнице друзья - «годки» не сомневались: не зря он в корабельной художественной самодеятельности был заводилой и организатором. Для лучшего вхождения в роль и для полагающегося в таких случаях застолья приятели заготовили днём пять бутылок «биомицина» («Билэ мицне» или «Белое крепкое» в переводе с украинского). На Санькин вопрос, не многовато ли будет, приятели сказали, что девки крепкие, и как бы мало не оказалось.
    Они как в воду смотрели, но об этом позднее…
    Дальше все шло по плану.
    Правда, у Саньки до самых кустов за забором ремзавода, где «самоходчики» совершили переодевание и «приняли на грудь» для храбрости и за успех мероприятия, зубы от мандража постукивали.
     Когда горе-Дон Жуаны пришли в домик стрелочниц и Санька увидел предназначенный для его охмурения объект, хмель мигом вылетел из его головы. Не сказать, что тётка была страшна, но в матери она по возрасту Саньке годилась точно…
     Но отступать уже было поздно, стол был накрыт, гости прибыли и расселись по своим местам. Мишка с Генкой, не мешкая, взяли за бока своих подружек и вскоре, как только от принесенного спиртного остались одни воспоминания и сожаления, что нужно было взять чего – ни будь покрепче, развели их по разным комнатушкам. Санька же, сделав умное лицо, как ему казалось, и морща для солидности лоб, заливал своей тётке о несуществующей жене с двумя детишками, о геройских походах и досрочных звёздочках на погоны, одновременно лихорадочно пытаясь найти повод отдать швартовы из этого вертепа. Происходящее ему нравилось всё меньше и меньше. Из-за стенок раздавалось пыхтение его трудолюбивых приятелей и ахи-охи их подружек, сбивавшие Саньку с нужного тона и с мыслей. Остатки хмеля из его головы испарились, когда тётка поведала о тяжкой доле матери-одиночки, воспитывающей 14 летнюю дочь! (Это при Санькиных - то, двадцати...)
   Предел его выдержке и самообладанию наступил, когда одна из стрелочниц то ли в ночной рубашке, то ли в комбинации с чайником в руках пошлепала из домика наружу совершать водные процедуры – подмываться. Чувствуя, как горят от стыда и выпитого спиртного лицо и уши, липовый офицерик, сославшись на то, что ему нужно по – маленькому, рванул в сторону родного и спасительного корабля.
   Обнаружив его исчезновение, Мишка с Генкой с чувством выполненного долга расстались со своими подружками и через полчаса появились у забора ремзавода, где Санька, плюясь и матюгаясь, их поджидал. Рассказ о причинах его бегства рассмешил друзей до колик в животах.
   Перекурив и отсмеявшись, все трое перебежками, чтобы не попасться на глаза дежурному по кораблю - сволочному и не любимому всеми мичману Хорунжему - проскочили на борт своего «Диксона». Благо, что вахтенным у трапа был морячок из отделения Гены Мустафина.
   Больше ходить в «самоход» Санька зарекся, а приятели каждый раз при случае, когда собиралась вся «годковская» коммуна, с новыми подробностями и в лицах под неизменный хохот всей компании пересказывали историю с незадачливым Говоруновским офицерством…

                2.
     Жизнь корабля, как и любого другого воинского подразделения, помимо узко специфичных - боевых, походных, стояночных и иных расписаний - регламентировалась, конечно же, уставами.
     В первую голову и ближе к матросскому татуированному тельняшкой телу был Корабельный устав ВМФ СССР, расписывавший основные права и обязанности плавсостава военнослужащих. Затем шли общевоинские уставы, которых в те годы насчитывалось аж шесть: Боевой, Полевой, Строевой, Устав внутренней службы, Устав гарнизонной и караульной служб и, наконец, Дисциплинарный устав. Именно он, грозный Дисциплинарный, цитировался старпомом «Диксона» практически на каждом построении личного состава, поскольку этот самый личный состав грешил повседневно и неустанно.
     Небольшие проступки и нарушения устава карались на корабле нарядами вне очереди на хозяйственные работы. А для наиболее неисправимых нарушителей и лодырей существовало более эффективное место исправления и воспитания - паёлы*.
     Работа под паёлами заключалась в выгребании скопившихся в трюмах и в машинном отделении, ниже ватерлинии, под решетчатыми деревянными съёмными секциями - грязи, воды и отходов горюче-смазочных материалов, неизменных и неиссякаемых продуктов работы огромных дизельных установок корабля.
    На флоте считается, что тот, кто не бывал под паёлами, тот настоящей флотской службы не изведал. Довелось побывать под паёлами однажды по молодости и Саньке в первый год службы. Правда, одного раза вполне хватило для того, чтобы усвоить три несложных корабельных правила:
- всегда отвечать старшему по званию – «Так точно! Есть!»;
- любая кривая всегда короче прямой, на которой стоит начальник;
- активность - за продуктивность, движение – за действие…
     Ну и вершиной невезения считалось оказаться на «губе» - на гауптвахте то есть. Тем более, что от «губы» до «дисбата» (дисциплинарного батальона) было рукой подать…
    И так - «Диксон», Одесса, судоремонтный завод, причальная «стенка», конец лета 1974 года…
    На корабле полным ходом шли ремонтные работы в надстройках и в машинном отделении. Приводили в порядок своё хозяйство и наводили внешний лоск на корабль боцмана. Только личный состав БЧ-1 и БЧ- 4 (штурманские электрики, сигнальщики и связисты), задействовался не по прямому назначению: матросы чередовали наряды в качестве вестовых на камбуз и в офицерскую кают-компанию с нарядами в качестве рассыльных и командиров вахтенного поста у трапа; старшины - дежурство по низам* с ППО и ППР, что в переводе с корабельного жаргона означало планово-предупредительный осмотр и планово-предупредительный ремонт, заключавшиеся на самом деле в чтении книг, написании писем и глубокой спячке по своим боевым постам как компенсация за бессонные ночи и сутки вахты в океанском походе. Посты радиотелеграфистов-пеленгаторщиков были секретными, и даже из командного состава корабля не каждый имел в них право доступа, поэтому ППО и ППС проводились без помех и ненужных вводных типа: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что…
     В один из таких обыденных, размеренных дней корабельной службы Санька заступил в очередной раз на суточную вахту дежурным по низам. Время перевалило уже за отметку 24.00, и он закончил обход помещений и трюмов корабля, исполняя обязательный ритуал замены бирок БЗЖ (борьбы за живучесть) в определенных, обязательных для осмотра каждые четыре часа, точках корабля. Сделал запись об этом в вахтенном журнале, после чего отпустил рассыльного, своего помощника по дежурному суточному наряду из числа рядовых матросов, отдыхать до 4 часов утра. Старший дежурной смены, он же – дежурный по кораблю офицер капитан-лейтенант Липатов по кличке «Лом», прозванный так за двухметровый рост и несгибаемое упрямство, давно досматривал третий сон в своей каюте. Будить его в 6 часов утра должен будет подменяющий дежурного по низам на кратковременный отдых матрос – рассыльный.
   Выйдя после всех обязательных дел к трапу на левый спардек*, Санька закурил, мечтательно разглядывая подсвеченное портовыми прожекторами одесское ночное небо. Погода стояла тихая, безветренная. На небе – ни тучки, ни облачка. Узенький хилый серпик зарождающейся луны, словно зацепившись за стрелу башенного портового крана, бессильно и испуганно повис на этой стреле, тускло отсвечивая среди ярких световых дорожек прожекторов. И только у самого горизонта, куда не доставали их цепкие лучи, рассыпались колкие льдинки звёзд. Порт давил нагромождением железа и бетона. Хотелось морского простора, который был таким родным и близким, ему, степняку. И, тем не менее, вид ночного города и порта притягивал, навевал романтические мысли и мечтания…
     Отвлёк Саньку от созерцания ночных красот какой - то «гражданский», целеустремлённо направлявшийся от проходной ремзавода к «Диксону». Поправив для уверенности болтавшийся на ремнях флотской кобуры штатный ПМ, старшина прикинул, кто бы это мог быть.
     Всех офицеров и мичманов с родного корабля он знал в лицо, новичков на корабль не присылали. По всему выходило, что «гражданский» топал на стоявший к «Диксону» бортом и пришвартованный впритирку сухогруз, назовем его, к примеру «Комсомолец Одессы», потому что настоящего имени этого корабля уже и не припомнить. Его команда, вернее её небольшая часть, оставшаяся на корабле, и рабочие с ремзавода ходили на сухогруз через борт «Диксона».
     Санькины предположения оправдались, когда «гражданский» - моложавый коренастый и черноволосый крепыш - легко взбежал по трапу и предъявил служебное удостоверение первого помощника капитана с соседней посудины. Других подходящих слов к раскуроченному вдоль и поперек сухогрузу нельзя было и подобрать.
     Сопроводив «гражданского» на правый спардек, Санька понаблюдал, как он, ловко лавируя между нагромождениями такелажа, резанных сваркой частей надстройки и какого - то ремонтного хлама, скрылся в недрах главной надстройки.
     Время после часа ночи тянулось медленно и тягуче.
     Собачья вахта*…
     Приглушенно и убаюкивающе шумел не прекращавший и ночью свою работу грузовой одесский порт. Манил ночными огнями ещё не утихший после бурно проведенного вечера город. На рейде высверкивали стояночными огнями ждущие разрешения зайти в порт многочисленные корабли.
     Налюбовавшись вдоволь этим завораживающим зрелищем, Санька зашел в рубку дежурного, чтобы привести в порядок записи в вахтенном журнале, когда с борта сухогруза его позвал голос недавнего визитера:
- Старшина, закурить не найдётся?
     Сигареты у Саньки были только дешёвые «Черноморские», без фильтра, что – то вроде «Примы», только позабористей и дешевле. Весь запас контрабандных «заначек» типа «Кэмэла» и «Честерфилда» на корабле был давно раздарен и скурен. О чем Говорун и посетовал ночному собеседнику.
    Мужик оказался без претензий, да и знамо дело, если уши начинают пухнуть от недостатка никотина, то и чай забьёшь в самокрутку.
    В пачке у Саньки оставалась всего пара сигарет, поэтому он попросил моряка подождать немного и сбегал в каюту за полной пачкой, которую щедро всю ему и отдал.
     Вместе закурили. Познакомились.
     Виктор Михалыч, так звали нового знакомца, был навеселе. Со знанием дела он балагурил о прелестях морской службы, расспрашивал, в каких морях-океанах пришлось старшине уже побывать, а потом пригласил к нему на борт: дескать, не откажется ли тот от рюмки чаю…?
     Трап был поднят, команда мирно и дружно спала по своим койкам, а от угощенья бывалого, видно, морского волка только дурак мог отказаться…
В общем, махнул Санька через фальшборт на соседнюю посудину и, лавируя вслед за Михалычем между нагромождений железа, вскоре оказался внутри главной надстройки, а затем и в его каюте.
      В соответствие со статусом приглашавшего, каюта была двухкомнатная, с душем и гальюном, с ковром на полу, с застеклёнными шкафами книг и внушительным холодильником.
     Когда хозяин широким жестом загулявшего купца распахнул перед гостем дверцу встроенного в шкаф холодильника, Санька уважительно хмыкнул: на ней в четыре ряда пестрели наклейками разной формы иностранного происхождения бутылки. И явно, это были не кефир с кока – колой, а кое - что посущественней!
     Правда, Саньку этим изобилием спиртного было не удивить: повидал он и попробовал всяких экзотических спиртных напитков вдоволь во время проводимых «кэпом» - командиром «Диксона» капитаном первого ранга Резцовым официальных приёмов (а особенно после них), когда заступал вестовым в офицерскую кают – компанию при заходах в иностранные порты.
    Чтобы не обидеть хозяина, Санька восторженно поцокал языком:
- Да, солидная коллекция!
     Но попросил угостить чем – ни будь более простым и приемлемым для флотской души.
     Хозяин достал из шкафа высокую квадратную бутылку зелёного стекла без этикетки и стал, ухмыляясь, разливать прозрачную жидкость по вместительным рюмкам. Себе плеснул на донышко, а гостю налил до краёв. Сноровисто соорудил пару бутербродов со шпротами и откупорил бутылочку кока-колы, приготовившись из неё налить.
-Запивать, старшина, будешь? - спросил он.
     Санька пренебрежительно махнул рукой: мол, чего там запивать – то!
     Чокнулись за морское братство. Уже поднося рюмку ко рту, старшина почувствовал подвох: запаха никакого не было! Простая вода исключалась. Тогда оставался только медицинский спирт, который он прежде никогда не пробовал, но представление об этом горючем продукте имел из рассказов бывалых флотских приятелей, из фильмов и из художественной литературы…
     Отступать было поздно, да и не к лицу было терять ореол бывалого морского волка.
     По науке, как это делал шолоховский герой Иван Соколов из «Судьбы человека», Санька выдохнул и плеснул коварный напиток внутрь.
     Снова резкий выдох!
     Занюхать рукавом форменки!
     Браво! Экзамен на звание морского волка сдан на «отлично»!
     Ну, и естественно, раз мы такие лихие – после первой не закусываем…
     После второй и тоже полной до краёв, Санька с Михалычем снова закурили, поболтали ещё о том - о сём.
     Третья, тоже полная, пошла как по маслу, хотя глотку уже как рашпилем продрало.
      Пора было и честь знать…
      Попрощавшись, Санька, чувствуя необыкновенную лёгкость во всех членах, уже уверенно пробрался обратно по завалам на палубе сухогруза и, подтянувшись на руках, перевалил через фальшборт на родной «Диксон».
     За время его получасового отсутствия ни одна мышь не нарушила покой и боеготовность корабля. В тепле дежурной рубки старшина вскоре почувствовал, что его стало резко и неуклонно «развозить». Сто пятьдесят граммов неразведенного медицинского – это по ударной силе приблизительно соответствовало пол - литру хорошей водки. Да ещё без закуски, если не считать символических бутербродов. Да ещё после восемнадцати часов дежурства. Да ещё под полпачки сигарет…
   Часа в три ночи Санька понял, что заснёт на посту и что нужно идти будить своего сменщика. Что, к неописуемому неудовольствию своего рассыльного, и сделал.
- А! Что? Уже пора? – Подскочил с коечки заспанный рассыльный матросик из сигнальщиков со смешной и непонятной фамилией Рыблов.
- Рры-ба-лов! Пы-ыдьём!- скомандовал Санька, стараясь внятно выговаривать все буквы.
     Недоумевающий рассыльный наскоро умылся и принял вахту, а Говорун без лишних объяснений (буду я ещё объясняться перед матросом – первогодком!) отправился уже «на автомате» в свою каюту спать.
     Проснулся он от того, что на переборке рядом с их каютой надрывался звонок переговорного устройства внутренней корабельной связи, снабжённого кроме традиционной телефонной трубки ещё и специальным звуковым сигналом и идентификационным табло с выскакивающим в указательном окошке эбонитовым шариком, чтобы, не поднимая трубки, рассыльный пулей летел в ходовую рубку либо в каюту командира, либо к старпому, смотря от кого поступит вызов.
     В недоумении Санька тупо уставился на залитый солнечным светом иллюминатор, на свою повязку дежурного на рукаве. Заснул он, не раздеваясь, как был - по форме «два*». А времени, судя по всему, было около восьми часов утра!
    Рванувшись, он больно ударился головой о верхнюю койку. В каюте, обитаемой ещё тремя его подчиненными из БЧ-4, никого уже больше не было.
     Вместе с сигналом громкой связи - «команде на построение», в каюту влетел ухмыляющийся старшина первой статьи Виталька Скрынник, приятель - «годок» из БЧ-1, тоже почему-то одетый по форме «два» и с такой же, как и у Саньки, повязкой дежурного по низам на рукаве.
- Ну, ты, мля, даёшь! – заорал он.
- Давай, ласточкой лети к старпому! Вызывает!
- А хули, ты заступил по низам? Почему меня не подняли вовремя? - возмутился Говорун, мотая тяжёлой, как пудовая гиря головой.
- Старпом тебе все объяснит! Ты, на хрена, «Лома» на х… послал, да ещё и «прогаром»* в него кинул? - Уже убегая, крикнул Виталька.
     Пережёвывать услышанное и уточнять курс, которым был послан дежурный штурман, времени не было. Тяжело взлетев подкованной ласточкой на верхнюю палубу, опальный старшина постучал в дверь каюты старпома, на период отпуска «кэпа» исполнявшего обязанности командира корабля, и, получив разрешение, вошёл…
     Старпом капитан-лейтенант Шипилин, похожий на грача из-за своей чёрной шевелюры и не поддающейся никакому бритью щетины, нахохлившись, сидел за письменным столом чернее тучи.
- Старшина первой статьи, - начал Санька положенный по уставу доклад, - по вашему приказанию…
   Закончить рапорт старпом не дал. Грохнув со всего маху кулаком по столу, он чёрной злой птицей заскакал вокруг Саньки, закрученным в витые морские узлы боцманским матом изливая всё, что он думает по поводу охамевших от безделья и безнаказанности «годков», и Говоруна в частности.
Санька, вытянувшись по стойке «смирно» и в неподдельном изумлении тараща глаза, выслушал старпомовский разнос.
   То, что он проспал свой выход на дежурство, было однозначно. Но то, что доложили по этому поводу старпому, понять пока было трудно. Последняя его фраза расставила всё по своим местам и позволила штрафнику вздохнуть с некоторым облегчением: «Лом» всей правды старпому не доложил…
- С каких это пор старшины стали позволять себе отказываться от выхода на суточное дежурство потому, что они, якорь им в жопу, не выспались? - прорычал напоследок старпом.
- С этого момента ты теперь не старшина первой статьи! Готовься срезать одну лычку! И про отпуск забудь! Быстро, б…дь, на построение!
 
   Команда корабля уже выстроилась на вертолётной палубе для подъёма флага и развода.
   Когда Санька встал в строй на левом фланге БЧ-4 рядом со своим отделением, все вокруг похрюкивали от сдерживаемых смешков, да ободряюще подталкивали его локтями в ожидании развязки, которая не заставила себя долго ждать.
- На флаг и гюйс, смирно! Флаг и гюйс поднять! – раздалась традиционная команда.
     Подъём флага и развод прошли как обычно, и Санька уже подумывал с тайной надеждой, что все обойдётся малой кровью, но все его надежды развеял старпом, плюнувший в застывший строй очередную команду:
- Команде по работам разойтись! Офицерам и старшинам остаться!
Следующий его плевок относился уже непосредственно к штрафнику:
- Старшина первой статьи Говорун, выйти из строя!
    Санька сделал два уставных шага вперед и повернулся лицом к замершему по стойке «смирно» строю.
- За отказ заступить на очередное дежурство в составе суточного наряда по кораблю, объявляю пять суток ареста! – Грянул старпом…
- Дальнейшие выводы сделает командир корабля по выходу из отпуска!
     Ответ прозвучал, как и положено по уставу:
- Есть, пять суток ареста!
- Стать в строй!
- Есть, стать в строй!
Два шага обратно в строй.
Поворот кругом.
Команда - «Разойдись!»
Утёрлись…
Приплыли…
 
   Конвой комендантского патруля одесской гарнизонной тюрьмы прибыл по Санькину измотанную ожиданием морскую душу через полчаса после развода. Армейский зелёный «Газик» остановился у трапа «Диксона», и офицер внутренней службы с двумя солдатами, вооружёнными карабинами с примкнутыми к ним штыками, вышли на причал, не решаясь подняться на борт корабля и ожидая добровольной сдачи виновника торжества…
     Опасаться действительно было чего. Провожали Говоруна в отсидку все «годки» и его отделение радиотелеграфистов – пеленгаторщиков в полном составе. «Годки» столпились у трапа и буквально рвали тельняшки на груди и наматывали флотские ремни на руки, порываясь затеять с конвоем драку, дабы не отдать своего товарища на поругание «сапогам» и «портяночникам».   Но дело пахло в таком случае уже уголовной статьёй, и Санька, благоразумно остудив пыл товарищей и зная, что сам отделался от больших неприятностей чудом, шагнул на трап со свернутым бушлатом под мышкой и с гордо поднятой головой идущего на казнь революционного матроса. (Это он в кино подсмотрел…).
     Гауптвахта располагалась на территории одесской гарнизонной тюрьмы, построенной ещё в начале прошлого 19 века и повидавшей в своих стенах многих известных российской истории личностей - как криминальных, так и героических. Музеем её, правда, никто ещё тогда не догадался сделать, а памятные росписи и автографы на стенах камер, оставляемые обычно сидельцами, периодически заштукатуривали, освобождая поле для эпистолярных изысков новым поколениям арестантов.
     Не считая нескольких офицеров и прапорщиков, ряды которых через два дня пополнил и Санькин «бычок» - командир БЧ-4 капитан – лейтенант Серегин, получивший трое суток ареста от военного коменданта Одесского гарнизона за драку с патрулём где-то на Дерибасовской, на гауптвахте содержались в основном солдаты срочной службы.
     Учитывая флотский статус вновь поступившего штрафника, могущий привести к конфликту родов войск при помещении его в одну камеру с солдатами, а также разницу в сроках службы (Саньке до дембельских трёх лет осталось служить чуть меньше трёх месяцев), что тоже имело большое значение, для его содержания выделили отдельную камеру.
     Самолюбие его было вознаграждено ещё и тем, что на двери камеры красовалась медная табличка с надписью: «В этой камере в феврале 1917 года в ожидании смертного приговора содержался легендарный революционер, борец за свободу молдавского и украинского народов, командарм и герой гражданской войны Григорий Иванович Котовский».
     Свой автограф на стене камеры не замедлил оставить и новый сиделец…
     Пять положенных суток ареста прошли на удивление быстро и добавили массу новых впечатлений. Прежде всего, Саньке навсегда запомнились арестантский скудный паёк, разительно отличавшийся от флотской сытной кормёжки и выдаваемый один раз в день, да «вертолёт», каковым назывался предназначенный для ночного отдыха деревянный лежак. Днём арестантам спать не полагалось. Никакой другой мебели в камере также не было. Даже окошка с традиционной решёткой не имелось. Четыре стены, пол, да потолок…
     На второй день отсидки, когда рядовой и сержантский контингент штрафников вывели для развода на работы, Санька с энтузиазмом алкашей из бессмертной комедии Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» попросился на шиноремонтный завод. Не только потому, что на мясокомбинат наряда не прислали, а прежде всего затем, чтобы вырваться из своей геройской мемориальной камеры и побыть на людях.
     Работать его поставили к автоклаву по наварке шин. К вечеру от сырости, парящих перегретых трубопроводов, запаха горелой резины, монотонности и однообразия физически тяжёлой работы захотелось обратно в камеру.
     На следующий день повезло: подвернулась срочная работа на территории Одесского военного госпиталя. Старшине в подчинение дали троих проштрафившихся солдатиков и определили рыть с помощью этих бесплатных универсальных агрегатов траншею для водопровода от забора, как говорится, и до вечера…
     Удовольствие это было растянуто на три дня. Санька убедил в своей незаменимости на посту прораба не только завхоза госпиталя, но и половину поварих с госпитального пищеблока, которые сердобольно целыми днями подкармливали штрафников и млели от ухаживаний, геройского трёпа и небезуспешных попыток пришвартоваться к едва скрываемым белыми поварскими халатиками женским прелестям...
    Эх, и хороши же были украинские девчата: как крепкие наливные яблочки – укуси, и сладкий сок брызнет!
     В общем, оставшееся до выхода с «губы» время пролетело быстро и приятно, если не считать ночей в холодной камере в обнимку с деревянным «вертолётом». Утром шестых суток без звуков фанфар и марша «Прощание славянки» Санька ступил за ворота Одесской гарнизонной тюрьмы, где его уже поджидал сопровождающий - ухмыляющийся начхоз корабля мичман Влад.
   Тут-то они и встретились с «бычком» капитан-лейтенантом Серёгиным, который вышел из тех же ворот, сконфуженно улыбаясь и отворачивая лицо с уже пожелтевшим фингалом под правым глазом.
- Может, отметим выход на волю, товарищ капитан-лейтенант? – съехидничал Влад.
- Шуточки у тебя! Поехали на хрен домой, - не поддался на провокацию Серёгин.
    Всю дорогу до корабля товарищи по несчастью молча слушали болтовню мичмана Влада, стыдливо воротя нос друг от друга: и хвастать, в общем-то, было нечем, и вид у обоих был ещё тот – немытые, небритые, не глаженные…
     От нравоучений Серёгин благоразумно воздержался: да и что ещё требовать от подчинённых, если отцы-командиры по части «доблести гусарской» три очка форы дадут…
     Да, «губа», даже если она и в Одессе - это вам не курорт!!!
     А третью лычку с погон Саньке всё-таки пришлось срезать. Хоть и не положено дважды наказывать за один и тот же проступок, но какая-то сволочь донесла командиру, что Говорун в ту злополучную ночь был ещё и подшофе…

                3.
     Вскоре страсти с самовольной отлучкой и «губой» улеглись и поблекли в суете повседневных ремонтных работ, тягомотине суточных вахт и в ожидании скорого ДМБ. И вот в один из таких обычных осенних дней заявился к трапу корабля, уже официально «по гражданке» Витька Делибазогло.
     Санька как раз заступил на очередное дежурство по кораблю и сойти на причальную «стенку» для него проблем не составляло, поэтому друзья встретились на нейтральной полосе…
     Витька был навеселе: то ли праздник продолжался, то ли горе заливал.    Оказалось – последнее.
 - Ну что, Саня! – сказал он после дружеских объятий, – сестрица все правильно писала. Люди балакают, что Светка подолом повертела вволю и на передок оказалась слабовата. С подводниками снюхалась! Что делать – не знаю. Сама она плачет и клянется, что брешут люди, наговаривают. А я ушел из дома от греха подальше, к деду жить на хутор под Одессой.
 - Да, ситуёвина, - почесал в затылке Санька, сдвигая синий флотский берет на глаза, - и как дальше жить будешь?
     В общем, и так друзья прикидывали, и этак, полпачки «Черноморских» скурили, а выходило одно: нужно устроить Светке проверку на «живца».
     На роль такого «живца» нужен был человек проверенный, надежный, молодой и симпатичный и, конечно, рангом не ниже старшины со всеми регалиями и значком «За дальний поход».
     Санька, русоволосый, голубоглазый, выше среднего роста кубанский казак, хоть красавцем себя и не считал, но, по всему выпадало, что роль «живца» придется сыграть ему: и по всем стандартам подходил, и Светка его в лицо не знала, и чужака посвящать в тонкости такого щекотливого дела не придется.
     Операцию по разоблачению неверной жены решили провести в ближайшую субботу на танцплощадке в парке имени Т.Г. Шевченко, где собиралась вся одесская молодежь, а также гости города. Да и к этому случаю патрулирование в парке на выходные выпадало команде с «Диксона». Начальником патруля заступал старший мичман Володя Поляков, корабельный шифровальщик из БЧ -4, с которым Санька заранее обговорил все детали операции. Поляков всего два года как остался на сверхсрочную, не успел ещё зазнаться и отделиться от матросского коллектива, поэтому договориться с ним было минутным делом. Всё было разыграно как по нотам.
     Друзья встретились, как и планировали, субботним вечером на темной, заросшей буйными кустами сирени аллее парка Шевченко недалеко от главной танцплощадки. Светка их ожидания оправдала: пришла на танцы. Хоть Санька и видел её на фотографии, но действовать нужно было наверняка, и Витька показал неверную жену через решетку ограждения танцплощадки. Приняв с другом «на грудь» для храбрости и куража по бутылочке «биомицина» (если помните, так в Одессе называли вино «Било мицнэ», или «Белое крепкое» в переводе с украинского), Санька вошел в клетку…
     Светка в реальности оказалась ещё краше, чем на фотографии. На призывный и насмешливый её взгляд и копну отбеленных волос наш брат матросик летел, как мотылек на огонь сигнального прожектора. Её стройная фигурка в лёгком цветастом платьице переходила из рук в руки, поскольку желающих пригласить эффектную девушку на танец было - хоть отбавляй! Пришлось Саньке сходу нарваться на несколько приглашений от наиболее ретивых поклонников Светкиной красоты «разобраться» за оградой танцплощадки. Но, группа прикрытия из «годков» и Витькиных дружков из числа местных хлопцев гасили эти разборки, принимая удар на себя.
     Ну а дальше, как говорится, всё было делом техники: заговорить Светке зубки байками о дальних странах, о морях и океанах и о геройских подвигах бравый старшина второй статьи смог играючи.
     «Золотая рыбка» наживку заглотила и милостиво согласилась, чтобы новый знакомец проводил её до дома. А в темной аллее дело дошло и до поцелуев. И не сказать, что бы это доставило Саньке неудовольствие…
     Как раз в этот кульминационный момент Светкиного грехопадения на сцене «неожиданно» появился обманутый муж - он же Витька Петькив сын собственной персоной со своими дружками.
     Бурная сцена ревности!
     Взаимные супружеские обвинения и оскорбления, которые здесь повторять не стоит.
     Следующим в программе оказался новоявленный Светкин ухажёр. Пригодились отработанные совместно с Витькой в спортивном трюме корабля приёмы рукопашного боя. Сбитая на землю Санькина бескозырка стала пределом нанесенного оскорбления...
     Светка визжала и царапалась, пытаясь защитить (кого бы вы думали?) бравого старшину второй статьи…
     Грозный окрик военного морского патруля, сидевшего в засаде на соседней аллее, прервал разыгравшееся не на шутку побоище:
 - Отставить! Всем предъявить документы! Посторонним разойтись!
 
     Финал!
     Занавес опущен!
     Семейная ссора продолжилась уже в отсутствие Саньки, которого патруль «задержал» до выяснения обстоятельств...
 
     Но, оказывается, за все, в том числе и за подлость, которую не оправдают никакие дружеские побуждения, надо платить. В чем Саньке пришлось убедиться впервые в его, полной юношеского комсомольского оптимизма и радужных представлений об основных её ценностях, жизни.
     На следующий после драматических событий день Санька, ничего не подозревая, сошел на «стенку» по звонку из проходной ремзавода. Со слов вахтенного, его спрашивала молодая красивая девушка. С несколькими молодыми и красивыми одесситками Санька уже успел познакомиться в увольнительных, поэтому звонку не удивился.
     Шок наступил тогда, когда за проходной ему на шею со слезами бросилась вчерашняя «золотая рыбка» – Светка собственной очаровательной персоной:
- Сашенька, прости, это я во всём виновата, - твердила Светка и целовала его в мокрые от её слёз щёки и губы.
     Санька только мычал что-то невнятное и непроизвольно отвечал на поцелуи, всё крепче прижимая к себе горячее и податливое женское тело.
     Убедившись, что объект её вожделений не получил во вчерашней потасовке ни одной царапины, Светка наконец успокоилась, и все Санькины попытки объяснить недоразумение и рассказать, что же на самом деле произошло, пресекала наинежнейшим образом - поцелуями. Своим женским, непостижимым для мужиков по практичности и быстроте комбинаций аналитическим мышлением она просчитала, что ни на рейде Одесского порта, ни в доках судоремонтного завода иных, кроме «Диксона», военных кораблей не имеется. Подводные лодки в счет не шли: там она знала практически всех наперечёт…
     И пришла Саньку утешать…
 
     Кое-как, краснея и бледнея, Санька проблеял о том, что всё вчера было подстроено, чтобы её, Светку изобличить, и чтобы она больше в док не приходила, и что они с Витькой друзья, а предавать друга он не посмеет, и все в таком же духе…
     Однако, Светка не желала его слушать, восторженно щебетала о своём, женском: о предстоящем воскресном вечере, о танцах в парке Шевченко и об их предстоящем, несомненно, свидании.
     Доброжелатели, известившие Витьку о произошедшей встрече его друга с  непутёвой женой со всеми красочными её реальными и выдуманными подробностями, конечно же, нашлись.
     Витька пришел к трапу «Диксона» выпивший и злой, как чёрт, на третий день.
     Драться друзьям не дали, не то имел бы Санька бледный вид, как говорят в Одессе.
     Все Санькины оправдания Витьку только озлобляли:
 - У-у-у-у-у, падлюка, - рычал он, тараща налитые кровью раскосые глаза и вырываясь из рук набежавших «годков», - задавлю кобелину!
     По команде дежурного офицера Витьку выпроводили за проходную ремзавода. А вахтенным строго настрого было запрещено впредь пускать его на территорию завода.
     Больше Санька с бывшим другом ни разу не встречался…
 
     Светка несколько раз ещё пыталась встретиться с бравым старшиной, приходила на проходную ремзавода, искала его в парке Шевченко, но Санька, мучимый совестью и поздним раскаяньем, под разными благовидными предлогами от встреч успешно уклонялся.
     Как доложили всё те же доброжелатели, Витька со Светкой вскоре развелись: детей у них не было, делить было нечего.
     Пришла она и проводить Саньку в аэропорт, когда в первых числах ноября 1974 года, сойдя с корабля на берег под марш «Прощание славянки» в последний раз, он улетал домой, на Кубань. Звала остаться хоть на недельку. Но, во-первых, Саньке было совсем не до неё - он в мыслях своих уже был дома, где предстояли собственные выяснения отношений... Во-вторых, никаких чувств, кроме жалости, стыда и раскаяния Санька не испытывал. А в-третьих, между ними стоял флотский друг Витька, и переступить через всё это ради роскошного и податливого женского тела, повинуясь минутной слабости, Санька не смог.
     Он бежал…
     Бежал в гражданскую жизнь, полную новых событий и приключений, где нужно будет начинать всё заново: учиться, работать, любить, падать и вставать, набивать шишки и извлекать уроки из своих и чужих ошибок, мужать и взрослеть.
    Но, это уже совсем другая история!

Приложения
Справочный материал:

*- мидельшпангоут – линия пересечения наружной поверхности корабля (судна) с вертикальной поперечной плоскостью, проходящей посредине его длины по конструктивной ватерлинии.
*- «Годки» - жаргонное выражение, означающее старослужащих последнего года срочной службы.
*- Карась – матрос первого года службы.
*- Гады, или прогары - матросские рабочие кирзовые ботинки.
*- Шпигат – отверстие в палубе корабля (судна) для удаления скопившейся на ней воды за борт самотёком.
*- Шпиль – это модуль, предназначенный для выборки или отдачи швартовных канатов.
*- Лагун – жаргонное название большой кастрюли, бачка.
*- Спардек – верхняя лёгкая палуба у трёхпалубных судов, в том числе, палуба средней надстройки.
*- Принайтовить (найтовить) - связывать тросом, крепить, привязывать различные предметы, находящиеся на корабле (судне), которые могут перемещаться при качке. 
*- Шкафут – часть верхней палубы корабля от фок-мачты до грот-мачты, или главной надстройки.
*- Ют, бак – кормовая часть верхней палубы корабля.
*- Полуют – дополнительная, возвышающаяся палуба над ютом.
* - Дежурный по низам – офицер, мичман, старшина, возглавляющий службу корабельного дежурства во внутренних помещениях корабля. Подчиняется дежурному по кораблю, а если корабль на ходу – вахтенному офицеру. Отвечает за поддержание внутреннего порядка и несение службы суточным нарядом.
* - Пайол (паёл) – это деревянный настил в трюме грузового судна для предохранения конструкций дна от повреждений в случае падения груза, а также для защиты груза от намокания, состоящий из легкосъёмных портативных секций.
* - Спардек - верхняя лёгкая палуба, простиравшаяся от форштевня до ахтерштевня и располагавшаяся выше главной палубы. В настоящее время спардеком часто называют средние надстройки на судах.
* - Собачья вахта или просто «собака» — вахта, длящаяся с 00:00 до 04:00. Обычно её стоит второй штурман. Считается самой тяжелой из-за того, что вахтенному приходится бороться со сном в это время суток.
* - Форма № 2 — летняя: Фуражка-бескозырка с белым чехлом (или белая фуражка — кому положено по норме), форменная рубаха, тельняшка, черные брюки, черные ботинки, поясной ремень; ленты орденов и медалей и нагрудные знаки (ст. 20 Правил ношения военной формы военнослужащими Советской Армии и Военно-Морского Флота).
* - Прогары – жаргонное название рабочих кирзовых или кожаных матросских ботинок без шнурков, причём довольно тяжёлых.
* - (Глоба;льная навигацио;нная спу;тниковая систе;ма (ГЛОНА;СС) — российская спутниковая система навигации. Система транслирует гражданские сигналы, доступные в любой точке Земли, предоставляет навигационные услуги на безвозмездной основе и без ограничений, а также зашифрованный сигнал повышенной точности для специального применения. Система ГЛОНАСС, имевшая изначально военное назначение, была запущена одновременно с системой предупреждения о ракетном нападении (СПРН) в 1982 году для оперативного навигационно-временного обеспечения неограниченного числа пользователей наземного, морского, воздушного и космического базирования. Основой системы являются 24 спутника, движущихся над поверхностью Земли в трёх орбитальных плоскостях с наклоном орбитальных плоскостей 64,8° и высотой орбит 19 100 км. Основное отличие от системы GPS в том, что спутники ГЛОНАСС в своём орбитальном движении не имеют резонанса (синхронности) с вращением Земли, что обеспечивает им бо;льшую стабильность. Таким образом, группировка космических аппаратов (КА) ГЛОНАСС не требует дополнительных корректировок в течение всего срока активного существования.)

Поэтические отступления
1.
Одной семьёй, одной судьбой…
И кем бы ни были мы дома,
Живём по-братски мы с тобой,
Володя, Миша, Коля, Рома!
Под одинаковою робой
Стучатся разные сердца.
И угадай-ка ты попробуй
Под нею труса, подлеца…
И угадай, кто чем встревожен
И кто чем дышит и живёт,
Кто спасовать однажды сможет,
А кто прикроет и спасёт.
За каждым номером – тревога.
И боль, и тайны тоже есть.
А нас так много, слишком много,
Чтоб душу каждого прочесть.
И пусть не поняты мы кем-то,
Но если шторм ударит вдруг –
Закусим только крепче ленты
И верим – рядом брат и друг.
Одной семьёй, одной судьбой
На флоте служим мы с тобой!

2.
    Бортовая качка - будни корабля
огоньки на мачтах пишут вензеля
к югу неустанно катится волна
тонет в океане неба глубина…
ни земли, ни порта – рифовый атолл
стаи рыб у борта ждут десерт на стол:
с камбуза отходы – рыбам пир горой
океана воды призрачны порой:
стайки рыб летучих, зонтики медуз,
в дымке - то ли туча, то ли сухогруз…
чутко и устало дремлют корабли
о родных причалах видят сны они
над Индийским вечер, ярок звёздный свет
в океане встречи – от земли привет:
кто от вахт свободен, тот спешит на ют
передали почту, письма раздают…
после вахты в море - нужно отдохнуть   
вся эскадра в сборе, завтра снова в путь…