Шариковый сезон на море...

Если вы думаете, что курортный сезон начинается с открытия  пляжа или первой оторванной пуговицы на шортах у ларька с горячей  кукурузой и чебуреками в очередях, то вы глубоко заблуждаетесь!
Курортный сезон начинается с первого инфаркта на набережной!
Я знаю это совершенно точно, потому что я,  Антон Павлович Топтыгин, заведующий кардиологическим отделением Южноморской городской больницы...

И мой рабочий год делится не на кварталы, а на периоды: «Межсезонная спячка», когда у нас лежат тихие  плановые бабушки с аритмией, и «Великое Нашествие Шариков», когда Господь тестирует пропускную способность нашего реанимационного отделения...

Местные жители чувствуют приближение этой сезонной катастрофы своей кожей.
Когда по железнодорожному вокзалу начинают плыть волны горячего воздуха от прибывающих поездов, а в этих волнах колышутся размякшие тела в тренировочных костюмах «Адидас» (купленных, судя по логотипу, с лотка «Авось-спорт»), мы понимаем, всё,  началось!
Они едут к морю за здоровьем! За здоровьем, Карл!
Они, которые одиннадцать месяцев в году героически преодолевали расстояние от кровати до офисного кресла и от офисного кресла до дивана, теперь едут к морю, чтобы... бегать! Чтобы их видели девушки в бикини, и ахали от восхищения!

Самое удивительное, что их совершенно не смущает собственная комплекция. А зря! За годы моей практики я вывел стройную классификацию, которую моя бессменная медсестра Любочка называет «Шаровая система Топтыгина». Смотрите...

Есть «Шарик гелиевый» — это тот счастливчик, который сохранил ещё как то подобие человеческих очертаний, бежит легко, но внутри у него обычно оказывается врождённый порок сердца, о котором он не подозревал целых тридцать лет! Эти к нам попадают редко, но метко, и почти  сразу в реанимацию...

Есть «Шарик пляжный», этот надувной, красно-белый, просто  объемный. Бежит, издавая звук, похожий на работу компрессора. Давление у него еще в аэропорту было «верхнее двести, нижнее — пора завещать квартиру».
Но он бежит, потому что в гостинице есть весы, а на весах для него  маячит страшная правда...

И, наконец, мой любимый тип,  «Шарик кегельный». Это тот, который бежит с прямыми ногами, не сгибая коленей, потому что суставы, о существовании которых он забыл сразу после школы, отказываются сейчас гнуться. От слова совсем!
Бежит он со скоростью уставшей улитки, но с выражением лица марафонца, штурмующего Олимп!

Любочка, которую её же двадцать лет работы в кардиологии лишили остатков сострадания, любит сидеть у окна ординаторской с биноклем и комментировать происходящее на набережной в режиме реального времени...

— Антон Павлович, — говорит она, жуя очередной диетический хлебец (она вечно на диете, это наш профессиональный юмор!), — смотрите, «гелиевый» побежал! Ой, какая прелесть! Гольфы компрессионные, повязка на лбу, наушники размером с уши спаниеля. Вся амуниция стоит, как мой месячный оклад, а бежать он начал ещё ровно вчера вечером. Даю ему сегодня всего  пару кругов. Поспорим, может? Ставите коньяк?

— Ставлю, — соглашаюсь я. — Только не коньяк, а корвалол! Тебе, Любочка, нельзя коньяк, у тебя и так характер портится!

— У меня характер? — она хмыкает. — Антон Палыч, это у них характер. Я сегодня утром в смену шла, так один такой меня чуть не сбил и не затоптал! Бежит, глаза стеклянные, в наушниках что-то орёт, слышно даже со стороны,  про «никогда не сдавайся!».
Я ему:

— «Мужчина, Вы хоть кардиограмму-то делали когда?»

А он на меня посмотрел,  как на врага народа и дальше побежал! Пыхтит, как паровоз «Иосиф Сталин», а всё туда же,  «не сдавайся!»...

В этом и весь парадокс...
Они не сдаются. Их мотивация,  это что-то запредельное.
Вот представьте себе человека, который в обычной жизни поднимается на второй этаж исключительно на лифте. Который пульт от телевизора ищет с одышкой.
Который, садясь в машину, чтобы проехать сто метров до булочной, издает звук «у-ух!».

И вот этот же человек приезжает к нам, в Южноморск, видит море, горы и набережную, и в нём просыпается древний инстинкт.
Инстинкт антилопы гну, которая должна бежать, потому что за ней гонится лев. Только за этим человеком лев не гонится!
За ним гонится нечто худшее,  собственное отражение в зеркале примерочной кабинки, где он вчера пытался натянуть модные  плавки...

Я вам больше скажу,  у них есть свои  шаманские ритуалы!
Они не просто бегут. Они к этому  готовятся. Первым делом, прибыв в санаторий или отель, они покупают себе дорогущую экипировку. Если не сделали это заранее ещё дома...
Это священнодействие! Кроссовки должны быть непременно яркие, желательно с тремя полосками или с галочкой ,  неважно, что ноги не видели спортивной обуви с урока физкультуры в девятом классе, им важно, чтобы галочка была. Шорты,  чем короче, тем лучше, даже если колени давно и напрочь  забыли, как выглядит солнечный свет. И наушники! Вот наушники,  это вообще отдельный вид колдовства. Я убежден, что внутри этих наушников звучит не музыка, а шаманский бубен вперемешку с заклинаниями:

— «Ты сможешь, ты тигр, ты бизон, ты забудь, что у тебя давление сто семьдесят на сто, ты орёл! Беги быстрее, девушки смотрят тебе вслед с обожанием!»

А запах!
Боже, какой запах стоит над набережной в час их вечерней пробежки! Представьте себе коктейль из разогретого на солнце крема для загара SPF 50 (потому что кожа у них, как правило, северная, голубоватая, и на солнце обгорает до цвета варёного рака за пятнадцать минут), смешанного с ацетоновым ароматом вчерашнего шашлыка, проступающим через каждую его  пору в коже, и свежего, с иголочки, полиуретана из новых кроссовок. Это не просто запах! Это химическая атака!
Если ветер дует в сторону города, у местных жителей начинается коллективная аллергия!

Но вернёмся к моему дежурству...
Тот день, о котором пойдёт речь, начался, как обычно,  с вызова на набережную. Прямо в разгар вечерней пробежки. Это, если вы не в курсе, такое особое время суток,  примерно с семнадцати до двадцати часов, когда солнце уже не жарит, но воздух ещё раскалён, как печка, а курортники, наевшись днём в столовой комплексного обеда (борщ, котлета с пюре, компот и три куска хлеба,  диетическое, так сказать, питание), решают, что пришло время им  оздоравливаться...

Вызов поступил уже от патруля...
Полицейские у нас, надо сказать, давно уже работают, как передвижной пункт скорой помощи,  они первые натыкаются на упавших бегунов. Сержант Коваленко, мой старый приятель, докладывал с той особой усталой интонацией, с которой обычно сообщают о пробках или о нашествии саранчи:

— Анто-он Палы-ыч, — тянул он в трубку, и на заднем плане я слышал характерный шум, толпа, крики, чей-то надрывный мат, — у нас тут... э-э-э... клиент! На пересечении Тропы здоровья и ларька с шаурмой. Мужчина, на вид ... около ста двадцати килограмм. В синем костюме. С наушниками. Бежал, упал! Лежит, говорит, что у него сейчас сердце выпрыгнет. Я его не трогаю, как Вы учили, но он тут всех чаек уже криками распугал!

— Синий костюм, говоришь? — я уже натягивал халат. — С тремя полосками?

— А Вы откуда знаете? — изумился Коваленко. — Точно, три полоски! И кроссовки «Найк», но буква «Н» задом наперёд!

— Подделка, — констатировал я. — Китайский «Найк», который на самом деле «Хайк». Самый опасный подвид. Жди, Коваленко, выезжаем!

Когда мы с Любочкой и бригадой прибыли на место, зрелище открылось величественное. Мужчина в синем костюме лежал прямо поперек беговой дорожки, раскинув руки, словно большая морская звезда, выброшенная на берег штормом. Вокруг него столпились другие бегуны,  они даже  не прекращали свой бег, нет, они бежали на месте! Это было похоже на какой-то дикий ритуал: человек лежит с инфарктом, а вокруг него подпрыгивает племя мамбу в неоновых шортах, и каждый считает своим долгом дать ему и всем  совет!

— Водички ему дайте! — кричала дама в розовом топе, совершая интенсивные махи руками, которые должны были, видимо, изображать скандинавскую ходьбу без палок.

— Нет, водички нельзя! — возражал ей второй бегун, тот самый «кегельный», не сгибая совсем  коленей. — При сердце нельзя водички, я в интернете это  читал!

— А я читал, что надо искусственное дыхание! — встрял третий, тощий и жилистый, который явно бегал с похмелья и от него разило за версту вчерашним пивом.

— У него не остановка дыхания, идиоты, — рявкнул я, растолкав толпу. — У него острый коронарный синдром на фоне его же  идиотизма! А ну, освободили зону! Любочка, глюкометр, тонометр, кардиограф. Быстро!

Пациент, чьё имя впоследствии оказалось Эдуард Аркадьевич Сушкин, сорока восьми лет от роду, главный бухгалтер из города Норильска, лежал на асфальте и смотрел в небо с выражением человека, который одновременно раскаивается и всё же и  гордится. В его  ушах до сих пор еще болтались наушники, и из них доносился бодрый голос тренера из какого-то бегового приложения:

— Отлично, Эдуард! Ты пробежал один километр! Твой темп,  шесть минут на километр. Ты просто зверь! Продолжай в том же духе!

— Выключите этого мотиватора, — бросил я Любочке, попутно разрезая на пациенте футболку. — Иначе он нас всех дореанимирует до греческих богов, а мы не в той физической форме!

Любочка ловко выдернула один  наушник...
И, якобы, нечаянно выронила и наступила на него...
Раздался хруст, и бодрый голос умолк, не договорив про «ты просто зверь!».
Эдуард Аркадьевич издал стон,  и было не ясно, то ли это стон боли, то ли печали по утраченному наушнику...

— Давление двести на сто двадцать, — доложила Любочка, не глядя на меня. — Пульс сто сорок, нитевидный. На кардиограмме жуть полная, элевация сегмента ST!
Антон Палыч, это инфаркт!

— Я вижу, Любочка, я вижу! Что ж, Эдуард Аркадьевич, — я наклонился к самому его уху, потому что,  в своём оставшемся втором наушнике он меня мог попросту не услышать, — поздравляю Вас! Вы только что вступили в программу лояльности нашей  Южноморской больницы!
Вам полагается катетеризация,  и две недели лежания на больничной койке!
И да, — добавил я, когда его начали перегружать на носилки, — футболку Вашу пришлось разрезать, так что рекорд «один километр за шесть минут» обошелся Вам примерно в три тысячи рублей за брендовую вещь, и  плюс лечение! Выгодный обмен, не правда ли?

Эдуард Аркадьевич ничего не ответил. Он был очень даже занят,  он пытался дышать, а это, согласитесь, в его положении было намного важнее любой полемики!

Пока мы везли его в реанимацию, я смотрел в окно скорой помощи на проплывающую мимо набережную. Там, вдоль моря, в золотистом вечернем свете, всё так же бежали десятки, сотни силуэтов. Они перебирали ногами, размахивали руками, обливались потом и слушали свою мотивационную музыку. И каждый из них был потенциальным пациентом нашего отделения. Потому что,  и это главная трагедия курортного спорта,  они искренне верят, что бегут к здоровью. А на самом деле они бегут от инфаркта, который сами же и догоняют. И знаете, в этом забеге у инфаркта большая фора,  он стартует не с нуля, он стартует с двадцати лет диванного образа жизни, и убежать от него уже  невозможно. Возможно только упасть на асфальт и ждать, пока приедет скорая!

Эдуард Аркадьевич выжил... Инфаркт у него оказался обширный, но мы справились. Однако это была только первая ласточка. Точнее, первый шарик!

Следующие две недели наше отделение напоминало полевой госпиталь где-нибудь под Сталинградом в военное время. Шарики поступали партиями...

Утренняя смена, те, кто решил побегать натощак, потому что «так жир лучше сжигается!».
А спойлер такой: сжигается не жир, а сердечная мышца!

Дневная смена,  те, кто бегал под палящим солнцем, потому что «надо пробить себя через  пот». Пот они пробивали, а заодно пробивали себе тепловой удар и полное  обезвоживание...

Вечерняя смена,  самая массовая, те самые «чебуречные марафонцы», бегущие отрабатывать свой  съеденный плотненький ужин.
И у каждого на ушах,  этот проклятый аксессуар, наушники, в которых гремит что-то бодрое и агрессивное, заглушая отчаянные вопли собственного организма:

— «Остановись, дурак, мы же с тобой только  вчера пиво глушили!»

Любочка повесила в ординаторской график поступлений.
Она любит хорошую визуализацию...

На графике была кривая, которая резко взлетала вверх с началом сезона, и я, глядя на эту кривую, думал о том, что она похожа на кардиограмму умирающего,  тот же острый пик перед полным падением. Ирония судьбы, ничего не скажешь!

Но всё это было лишь прелюдией...

Настоящее безумие ждало меня в выходные, когда в городе проходил ежегодный массовый забег «Южноморская миля».
И вот там-то наше отделение взяло штурмом такое количество этих шариков, что я всерьез подумывал вызывать подкрепление из соседнего военного госпиталя.
Впрочем, об этом  чуть позже... Сейчас я должен рассказать вам о том, что произошло в палате номер семь, где лежали спасённые мною бегуны и где я впервые в жизни решился прочитать им поучительную  лекцию. Лекцию, которая, надеюсь, хоть спасла несколько жизней,  если не им, то хотя бы их диванам, которые заждались своих хозяев дома...

А палата номер семь в нашем отделении,  это особая палата! Любочка называет её «вип-ложа для особо одарённых», потому что здесь лежат самые тяжёлые из этих летних бегунов.
Те, кто доигрался до реанимации и обратно.
Вид из окна палаты,  как по иронии,  выходит прямо на набережную. Лежишь с капельницей в вене, а перед глазами у тебя та самая Тропа здоровья, на которой ты вчера попытался стать олимпийским чемпионом. Лечебный эффект, я считаю, колоссальный! Лучше всякой психотерапии...

Когда я вошел в палату номер семь, там царила напряжённая тишина, нарушаемая только пиканьем мониторов. Мои пациенты,  четверо мужчин   лежали на кроватях и старательно делали вид, что ничего не произошло. Но глаза выдавали их. Это был тот особый взгляд, который я называю «синдромом кролика перед удавом»,  смесь стыда, страха и какого-то детского непонимания:

— «Доктор, а почему? Я же так хорошо бежал!»

Эдуард Аркадьевич Сушкин, мой норильский бухгалтер, занимал койку у окна. После инфаркта он прошел катетеризацию и теперь выглядел бледным, но пока  живым.
Его синий костюм «Адидас» с тремя полосками мирно покоился в тумбочке,  Любочка любезно сложила его в пакетик, предварительно заклеив дыру от разреза пластырем. Эдуард Аркадьевич смотрел на этот пакетик с такой нежностью, словно там лежало его боевое знамя...

Соседом справа от него лежал Дмитрий Валентинович, «Дядя Миша», как он сам представился при поступлении, хотя в документах значился Дмитрием. Шестьдесят два года, пенсионер МВД, приезжает в Южноморск двадцать лет подряд, и каждое лето,  ровно на третий день отдыха, попадает к нам с гипертоническим кризом. Каждое лето!
Это стало уже традицией, как шашлыки на майские. У него даже имеется своя любимая пижама в больнице,  он оставляет её у нас на хранение до следующего года. Любочка подшила её и на всякий случай простерилизовала.
Дядя Миша единственный, кто не испытывает ни стыда, ни раскаяния. Он лежит с видом бывалого вояки, который знает, что на войне,  как на войне,  сегодня ранение, завтра снова в бой!

«Доктор, — сказал он мне при поступлении, подмигивая багровым глазом (у него лопнул там  капилляр от натуги), — я же, не как эти... Я понемножку. Я кружочек, другой... Ну, прихватило немного, с кем не бывает? Зато организм мой  чистится!»

Организм, видимо, чистился кровопусканием из носа и клизмой из препаратов от давления. Средневековые, честное слово, методы!

Дальше, у стены, возлежал Игорь Тучкин, тридцати девяти лет, владелец небольшой сети автомоек в Самаре. Вес его  точно не скажу, наши весы просто  зашкалило, но по моим прикидкам,  центнер с четвертью. Он поступил на день позже Эдуарда Аркадьевича с острым приступом стенокардии. Его история была особенной,  он бежал со своей женой Светланой, держась за руки. Это, знаете ли, такой романтический жест: мы вместе прямо в здоровый образ жизни!
На практике это выглядело,  как попытка двух сцепленных вагонами самосвалов разогнаться по гоночной трассе. Сердце Игоря сказало ему:
«Я так не играю!», — и объявило забастовку.
Светлана, кстати, лежала в соседней палате, женской, с диагнозом «тахиаритмия». Но она и там,  мне доложили медсестры,  пыталась делать приседания возле кровати, «чтобы форму свою  не терять». Железная женщина! В прямом смысле слова, у неё, кажется, вместо костей была арматура!

И, наконец, последний пациент,  Алексей, или, как он просил себя называть, «Лекс»...
Двадцать восемь лет, менеджер по продажам из Ростова, любитель кросса, и, видимо, очень  самонадеянный идиот... Собственно, его диагноз я вам уже называл,  самонадеянный идиотизм, осложнённый острым рабдомиолизом.

Сноска...
(Для справки незнающим придуркам:
Рабдомиолиз — синдром острого повреждения и некроза поперечно-полосатых мышц. При этом разрушаются мышечные клетки (миоциты), и в кровь попадает продукт их распада,  белок миоглобин, а также различные электролиты, медиаторы и ферменты. Это приводит к нарушению работы внутренних органов, прежде всего почек (развивается острая почечная недостаточность. В процесс могут быть вовлечены и другие органы, сердце, печень, пищеварительный тракт и головной мозг...)...

Лекс решил, что просто бежать по набережной,  это вообще для слабаков. Он бежал с гантелями в руках!
С десятикилограммовыми гантелями, которые он купил в спортивном магазине на набережной за полчаса до забега!

«Я хотел прокачать рельеф!», — пояснил он, когда мы откачивали его в реанимации. Рельеф он себе прокачал, это да! Рельеф больничной койки с отбойником, чтобы не упал, когда мышцы начнут отказывать от перенагрузки, а почки  от миоглобина...

Вот таким составом мы встретили субботнее утро. И я решил, что пора поговорить с ними по душам!

— Итак, господа спортсмены, — начал я, встав посреди палаты и сложив руки на груди. Любочка маячила за моей спиной с планшетом, готовая записывать особо яркие моменты для потомков. — Как ваше ничего? Сердечко не шалит?

Пациенты зашевелились, как жуки в банке.
Эдуард Аркадьевич виновато кашлянул. Дядя Миша громогласно заявил, что «всё в порядке, доктор, к вечеру выпишите, я  ещё побегаю!». Игорь Тучкин простонал что-то невнятное. Лекс попытался согнуть руку в бицепсе, сморщился от боли и уронил её обратно на одеяло...

— Прекрасно, — сказал я. — Раз всё в порядке, позвольте мне прочитать вам небольшую лекцию. Бесплатно, в подарок к вашему стационарному лечению. Тема лекции:

— «Почему вы такие  идиоты, и что с этим делать?».

В палате воцарилась гробовая тишина. Даже мониторы, кажется, запищали тише...

— Начнем с азов физиологии, — я прошёлся вдоль коек, как профессор на кафедре. — Представьте себе автомобиль! Допустим, ВАЗ-2109. Хорошая машина, надёжная, я на такой ещё в ординатуру ездил. И вот представьте, что этот ВАЗ-2109 простоял в гараже двадцать лет! Без движения...
Его только изредка заводили, чтобы прокатиться до кухни за добавкой пельменей. И вот однажды хозяин этого автомобиля решает: «А поеду-ка я на нем в гонках "Формулы-1" участвовать!» Заливает самый дешёвый бензин, масло, которое по консистенции напоминает холодный борщ,  и на полном газу жмёт по трассе. Вопрос: что случится с двигателем?

— Застучит? — робко предположил Эдуард Аркадьевич. Видимо, как бухгалтер, он лучше других понимал метафору с дешёвыми бензином.

— Именно! — я ткнул в него пальцем. — Стуканёт! Разлетится на куски! Так вот, господа, ваше сердце,  это и есть двигатель от ВАЗ-2109, который двадцать лет стоял в гараже!
Вы его ни разу не проверяли, не делали техосмотр, не знали даже своё давление! Вы заливали в него,  нет, не бензин, а чебуреки, шашлыки, пиво, майонезные салаты и прочее высокооктановое топливо, от которого любой нормальный мотор должен был закоксоваться еще пять лет назад!
И вот вы приезжаете на юг, покупаете красивые кроссовки, втыкаете в уши мотивационный рёв наушников  и даёте по газам. Вы пытаетесь из этого убитого, замученного, заросшего холестериновыми бляшками мотора выжать спортивные показатели!
А он, бедный, не тянет! Он вам кричит:
— «Хозяин, остановись, мне больно!» — но вы его не слышите, потому что у вас в ушах орёт про «ты чемпион!». И вот результат, — я обвел рукой палату. — Чемпионы лежат! Все в сборе!

Игорь Тучкин издал горлом какой-то клокочущий звук. То ли каялся, то ли просил попить.

— Но ведь, доктор, — подал голос Лекс, морщась от боли в перегруженных мышцах, — говорят же: движение,  это жизнь!

— Движение,  это жизнь, — согласился я. — Но движение радикальное,  это смерть! Слышал когда-нибудь такую поправку? Нет? Ну, так послушай! Вот ты, Лекс, менеджер по продажам?
Ты в хорошей физической форме? Ты до этого лета занимался хоть спортом?

— Нуууу... — замялся Лекс. — Я в зал хожу! Раз в месяц. Или в два...
Нууу... когда абонемент не теряю. Но я же в целом здоровый! Я в школе на физкультуре лучше всех бегал!

— В школе? — я театрально поднял бровь. — А позволь узнать, сколько лет ты уже не в школе?

— Десять... — пробормотал он.

— Десять лет? Десять лет ты не бегал, а вчера решил пробежать, да еще и с гантелями, как древнегреческий бог. Знаешь, как называется то, что ты сделал? Это называется не «спорт», это называется «попытка суицида с отягчающими обстоятельствами!». Отягчающее обстоятельство, это  гантели. Твое сердце, Лекс, не готово было качать кровь через мышцы, которые ты так  терроризировал. Оно качало, качало... и перекачало миоглобин в твои почки. Теперь твои почки в шоке, сердце в стрессе, а бицепс болит так, что ты его еле поднимаешь! Поздравляю, спортсмен!

Лекс пристыженно замолчал... Дядя Миша, пользуясь паузой, попытался вставить свои пять копеек:

— Антон Палыч, ну я-то, я-то опытный! Я же не первый год бегаю. Я дозирую свои нагрузки. Я вот пробегу чуть-чуть  и отдыхаю, пробегу  и отдыхаю... Вы, врачи, сами говорите: умеренные нагрузки полезны!

— Умеренные, Дмитрий Валентинович, умеренные, — я подошел к его койке. — А ваши нагрузки умеренными не назовёшь. Вы каждый год заезжаете в наш санаторий, и каждый год ваш организм с криком «Да сколько можно!» выдает гипертонический криз. Вы что думаете, это совпадение? Это не совпадение. Это система! Ваш организм двадцать лет подряд,  двадцать, Дмитрий Валентинович! — подаёт Вам сигнал: «Не бегай, дурак!» А Вы его игнорируете. Знаете, что такое гипертонический криз? Это когда Ваши сосуды говорят Вам: — «Извините, мы увольняемся!».
И если Вы продолжите их провоцировать, однажды они уволятся окончательно! Навсегда!
И тогда уже ни одна скорая помощь не поможет, ни один Антон Павлович. Вы этого хотите? Превратиться в памятник на набережной? «Здесь бегал Дядя Миша, пока не добегался!»?

Дядя Миша нахмурился. Он явно не ожидал такого напора. Но я не остановился. Я повернулся к Эдуарду Аркадьевичу, который инстинктивно вжал голову в плечи, предчувствуя, что сейчас прилетит и ему...

— А Вы, Сушкин, главный бухгалтер! Человек с высшим образованием, с цифрами на «ты». Вы, наверное, рассчитывали, что пробежка пойдет Вам на пользу, да? А Вы рассчитывали свой пульс? Вы знали свою максимальную частоту сердечных сокращений? Нет! Вы знали свое давление в покое? Нет!
Вы вообще когда-нибудь делали ЭКГ за последние пять лет? Тоже нет!
Зато у Вас был пульсометр! — я кивнул на тумбочку, где лежал раздавленный наушник и фитнес-браслет. — И что он Вам показал? Что пульс сто восемьдесят,  это круто? Это, Эдуард Аркадьевич, не круто! Это инфаркт миокарда! Это,  когда часть Вашей сердечной мышцы, той самой, которая качает кровь, просто отмирает! Навсегда! Она превращается в рубец. И этот рубец,  Ваша награда за «один километр за шесть минут!». Хороший обмен? Я Вас поздравляю, у Вас теперь официально ишемическая болезнь сердца! Будете теперь бегать? Или, может, всё-таки начнёте просто ходить?

Эдуард Аркадьевич закрыл глаза...
Мне показалось, или в уголке его глаза блеснула слеза? Нет, не показалось!
Слеза... Он, кажется, начинал всё  понимать...

— А Вы, Игорь, — я повернулся к Тучкину, и тот сжался в комок, насколько позволяли его габариты, — Вы вообще бежали с женой за ручку! Романтика! «Вместе и в болезни, и в здравии!»
Наверное, и в смерти?
Так Вы же и  получили,  и то, и другое в одном флаконе!
Вы знали, что у Вашей жены тахикардия? А у Вас стенокардия? Нет? А теперь вот  знайте!
Медовый месяц у Вас теперь будет в нашей больнице! У нас тут, кстати, очень удобно: кормят по расписанию, процедуры, и никакого бега! Идиллия!

Игорь Тучкин виновато посмотрел на свои руки, сложенные на животе. На его лице отобразилась глубокая мыслительная работа...

— А теперь, — сказал я, останавливаясь в центре палаты и обводя взглядом всех четверых, — давайте поговорим серьезно! Без шуток...
Я понимаю, почему вы это делаете. Вы приезжаете на юг и видите море, солнце, горы. Вам хочется активности, хочется почувствовать себя живыми. Да и прекрасных дам вокруг сколько!
Это прекрасное желание!
Но проблема в том, что ваше тело к этому не готово! Вы целый год лежали, сидели, ели, курили, пили. Ваше тело привыкло к тому, что его максимум,  это дойти от машины до двери офиса. И вдруг вы решаете, что за две недели отпуска можно наверстать упущенное за год? Это, господа, не работает! Это не работает примерно так же, как если бы вы пытались за две недели выучить китайский язык методом полного погружения в бассейн с пельменями!

— А что же делать? — подал голос Эдуард Аркадьевич. — Не двигаться вообще?

— Двигаться надо, — согласился я. — Но двигаться надо дома! Там, где вы живете круглый год! Начать с простого: утренняя зарядка. Нет, не та, которую вы видели в рекламе фитнес-клубов, а простая зарядка,  наклоны, приседания, растяжка. Ходьба. Обычная ходьба по улице, а не перебежки с одышкой!
Плавание в бассейне,  не на скорость, а просто, чтобы мышцы вспомнили, что они у вас есть. И так, постепенно, месяц за месяцем, вы можете привести себя в форму! Тогда, когда вы приедете в Южноморск на следующий год, вы уже сможете бегать! Не так, как вчера,  сломя голову и под мотивационные вопли, — а спокойно, в удовольствие, слушая не орущий бубен в наушниках, а собственное дыхание. Потому что, господа, главный показатель вашего здоровья,  это не количество километров, не темп и не калории. Это ваше самочувствие!
Если вам тяжело, если вы пыхтите, обливаетесь потом и мечтаете умереть,  значит, вы делаете что-то не так! Остановитесь! Пойдите пешком. Или еще лучше,  лягте на пляже, поплавайте в море, поешьте фруктов. Отдых,  это отдых, а не самоистязание!

В палате повисла тишина, наполненная только ровным пиканьем мониторов. Мои пациенты смотрели на меня с таким выражением, словно я только что открыл им третий закон Ньютона, а они до сих пор жили в мире, где яблоки падают вверх!

— Антон Палыч, — раздался голос Любочки от двери, — там очередной на подходе. С набережной везут. Мужчина, шестьдесят лет, бежал в термокостюме, чтобы «пропотеть». Давление двести двадцать, предынфарктное состояние!

Я тяжело вздохнул...

— Ну вот, господа, видите? Новый кадр. Термокостюм,  это вообще высший пилотаж идиотизма. Это,  как если бы вы решили закалить сталь, засунув её в микроволновку. Что ж, прошу меня извинить, меня ждут новые подвиги. А вы пока лежите, думайте и запоминайте! Особенно Вы, Дядя Миша! Я серьезно: если ещё раз приедете с кризом, я Вам лично пропишу не таблетки, а пожизненное приковывание к дивану цепью!

— А ключ от цепи? — попытался пошутить Дядя Миша.

— А ключ я выброшу в море, — отрезал я. — И будете Вы у меня здоровым человеком с давлением сто двадцать на восемьдесят. Потому что лежачее положение,  это единственное, что Вам, батенька, пока полезно!

Я вышел из палаты, провожаемый растерянными взглядами. У двери меня нагнала Любочка...

— Антон Палыч, — она улыбалась, что с ней бывало крайне редко, — а Вы знаете, что только что прочитали им проповедь минут на пятнадцать? Они там все притихли, никто даже не пикнул!

— Не проповедь, Любочка, — я устало потёр переносицу. — Это азы!
Которые им обязаны были рассказать ещё в школе. Но, видимо, в школе им рассказывали что-то другое...

— Что? — поинтересовалась она.

Я посмотрел в окно коридора. Там, внизу, по набережной всё так же бежали люди. Некоторые  в термокостюмах, некоторые  с гантелями, некоторые  держась за руки.
И у каждого в ушах были наушники. Они бежали, бежали, бежали,  прямо в объятия инфаркта, не зная о том, что где-то их уже ждут...

— Им рассказывали, Любочка, что главное,  это победить себя. Что нет ничего невозможного. Что надо просто захотеть и ты всё  сможешь. А им не рассказали, что есть еще такая штука, как физиология. И что у физиологии нет ушей, чтобы слушать мотивационные речи. У физиологии есть только законы. И эти законы, дорогая моя, одинаковы для всех! Хоть ты трижды чемпион по самомотивации!

С набережной донёсся далекий вой сирены. Еще одна скорая мчалась за очередным шариком. Я поправил халат и пошел встречать нового пациента. Лето только началось, и мне предстояло еще много работы...

Но если вы, читающий эти строки, сейчас сидите дома и планируете этим летом поехать к морю,  запомните то, что я сейчас скажу! Запомните крепко, запишите на бумажке и повесьте на холодильник!
Если Вы последние одиннадцать месяцев не делали даже простой утренней зарядки, если Ваше представление о спорте,  это переключение каналов на телевизоре без помощи пульта, если Ваша единственная растяжка,  это дотянуться до тарелки с оливье,  то, пожалуйста, ради всего святого, ради Вашего сердца, ради Ваших близких, которые не хотят получить урну с прахом вместо загорелого курортника,  не бегайте! Не издевайтесь над своим здоровьем на юге! Не думайте, что море и солнце совершат чудо!
Чудеса бывают только в сказках. А в реальной жизни бывают инфаркты!
Они случаются быстро, больно и навсегда меняют Вашу жизнь, если не заканчивают её прямо на асфальте, под бодрые вопли тренера из наушников:

— «Ты просто зверь, продолжай в том же духе!»

Начните с малого...
Встаньте завтра утром и сделайте пять наклонов. Всего пять!
Ваше сердце скажет Вам спасибо!
И, может быть, когда через год Вы приедете к морю, оно позволит Вам и пробежаться. Спокойно, с улыбкой, слушая шум волн, а не вой сирены скорой помощи. В конце концов, отпуск нужен для того, чтобы отдыхать. А лежать на больничной койке с капельницей,  это, знаете ли, не отдых, даже если вид из окна на море!

Берегите себя!  И диваны свои берегите. Они без Вас тогда  заскучают...

Анапа... 2026 год.