Веточка

Неделю назад отметил полное совершеннолетие — двадцать один год. На этот день рождения я получил самый лучший в жизни подарок — демобилизовался из армии. Из «самой лучшей в мире» военной части №;1810. Всё! Достаточно! Про армию больше не хочу! На память о службе остались поломанные ребра, умение есть то, что дают, и постоянное чувство обиды. Ноющее, колючее чувство, как заноза, засело в памяти. Никакой аутотренинг не помогает успокоиться и забыть дни, когда я нёс службу и отдавал долги Родине. Надеюсь, мы с ней в расчёте!

Меня с несколькими военными доставили до ближайшей железнодорожной станции. Комендант, не глядя в глаза, пожал мне руку и пожелал удачи в гражданской жизни. На этом моя двухлетняя служба закончилась. Странно! Этого дня я ждал целых два года. Представлял, как приеду к родителям в нашу деревню, соберу друзей и родных, закачу пир горой. Но теперь нет никакой радости, никакого желания возвращаться и видеть кого-либо. Острое чувство пофигизма. На душе пусто и ничего не понятно. Как будто высадили на чужой планете.

Денег в кармане хватит на билет и ещё максимум на неделю далеко не разгульной жизни. Да, и что такое «разгульная жизнь»? Я не помню. Для солдата существуют две радости — поесть и поспать. Всё лишнее из нас выбивали кирзовым сапогом. Опять я думаю об армии! Нужно отключить мозг и ехать домой. Время лечит. Вот приеду, поживу с родителями, отойду от воспоминаний, перестану смаковать обиды и злобу. Найду работу. Построю дом. Создам семью. Родятся дети… За минуту я составил план жизни на ближайшие двадцать лет. И тут же разочаровался. Хоть в армию возвращайся. Так! Стоп! Надо взять себя в руки! Для начала обменяю воинский проездной документ на билет и сяду в поезд. А там можно двое с лишним суток поразмышлять о будущем и постараться забыть прошлое.

***

Боковое место в полупустом вагоне. Хорошо, что мало людей. Я всегда чувствовал дискомфорт в людных местах. Теперь, после армии, вообще пропитан недоверием ко всему живому. К моим поломанным рёбрам прибавилась паранойя. Интересная жизнь ждёт меня на гражданке… Как же не хочется домой! Хоть вой. Удивительно! Ещё год назад мысли были совершенно другими — только о доме и мечтал.

За окном однообразный осенний пейзаж. Одинаковые серые дома на жёлто-зелёном фоне, унылые деревни, лысеющие поля, покрытые бугорками стогов. Я теперь всегда буду видеть мир сквозь серые очки? Эх! Сейчас бы выпить…

Кстати, пить я научился в армии. Родители у меня непьющие. И в деревне, кроме вонючей самогонки, ничего не было. А запах яблочной браги до сих пор вызывает у меня тошнотный рефлекс. В армейке — другое дело: водку там пили все. И уж, поверьте не потому, что наслаждались её прелестным вкусом и тонкими нотками сивушных масел и ацетона. Водка в армии — это целая культура. Она является основным экзаменом по предмету «Мужик ты или баба». На третий день службы я, как и все новобранцы, перед строем выпил стакан водки и тут же получил в глаз от старшины. Поэтому до сих пор не понимаю, сдал я тот экзамен или нет. Но, как ни странно, водка после этого не стала ассоциироваться у меня с негативом. Наоборот, я научился с её помощью абстрагироваться и перекрашивать реальность.

На очередной станции я добежал до ближайшего ларька, купил бутылку самой дешёвой водки и пару пирожков. После армейской кухни отравиться невозможно. Как говорил наш старшина: «Желудок у солдата должен переварить гвоздь, пока горит спичка».

— За старшину!

Я чокнулся с отражением в стекле. Мерзость! Водка пошла так же плохо, как и воспоминания о человеке, за которого я выпил. Долго я ещё буду помнить старшину и его индивидуальную справедливость, от которой до сих пор болят кости! Ну вот, опять вспоминаю службу. А что мне ещё вспоминать? Я новичок в этом мире. Новобранец гражданской жизни. Всё только начинается. Ух ты! Оптимистичная мысль. Водка подействовала.

За окном стемнело, и огни станционных фонарей добавили красок. Я огляделся. Оказалось, что кроме меня в вагоне ещё несколько пассажиров в однотипных майках, вытянутых трико и каучуковых тапках на босу ногу. Отовсюду торчат лоскуты простыней и полотенец. Всё вокруг окутано запахом дыма, варёных яиц, колбасы и пота. И только одинокая девушка в конце вагона выбивается из этого однообразия. Она сосредоточенно читает книгу, не обращая внимания на вагонный быт. Издалека она очень похожа на Светку — мою первую и, как мне кажется, последнюю любовь. …Она погибла, когда мы учились в девятом классе. Несчастный случай. Река забрала мою Светочку-веточку. Так называл её только я…

Поздняя осень. День похорон был ясным и тёплым. Помню, шёл дождь. Как будто лето вернулось, чтобы оплакать мою... любимую. На прощание собралась вся деревня. Жители выстроились в длинную очередь, чтобы подбодрить, обнять, выразить соболезнования. Все подходили сначала ко мне, а только потом к Миле Андреевне — маме Светы. Все знали о нашей дружбе, которая началась с детского сада и переросла в настоящую любовь в старших классах.

До утра я ходил вокруг кладбища и лил слёзы вместе с дождём. В тот день я понял, что потерял самого близкого человека. И терять больше нечего…

***

Отражение в стекле стало отчётливым — солдат в чистой гимнастёрке на фоне тёмно-синего леса. Впереди размытое будущее, а позади ненавистная военная часть - часть жизни.

Так я и уснул сидя, положив голову на руки. Армия учит солдат спать даже стоя. И о таком комфорте, как сейчас, мы даже не мечтали. Сам неоднократно засыпал на утреннем построении и, в прямом смысле, выпадал из строя. Но пара подзатыльников и сотня отжиманий моментально приводили в чувство, навязчиво объясняя организму, что сон для солдата — это непозволительная роскошь.

Впервые за эти два года я увидел во сне армию. Парадокс! Там мне снилась гражданка (причём во всех смыслах этого слова), а на гражданке снится армейка. Да! Воистину, хорошо там, где нас нет!

***

Я проснулся от того, что сильно затекла рука. А ещё — в нос ударил резкий сигаретный дым. За два года я так и не начал курить. Большинство ребят из нашей роты закурили. Может, от скуки, но скорее всего от того, что денежного довольствия хватало только на одноразовый станок для бритья и папиросы. Меня запах табака раздражает. Дед много курил и постоянно кашлял. До сих пор табачный дым ассоциируется у меня с чем-то маслянистым и вязким.

Напротив туалета стоит человек в чёрной рубашке и курит. Он смотрит прямо мне в глаза. Не отрываясь. Это вызов?! Он специально закурил, чтобы меня разбудить и втянуть в какую-то заварушку?! Водка не выветрилась? Или очередная паранойя? Я быстро отвёл глаза и стал делать вид, что всматриваюсь в утренний пейзаж за окном. Надеюсь, что скрываю смятение. Чувствую, что тот тип пронзает меня взглядом. Я привык, что люди разглядывали нас — военных ребят, когда мы отправлялись в город по делам или в самоволку. Но «этот» смотрит не на форму.

Периферическим зрением вижу, что незнакомец выбросил сигарету и вышел из тамбура. Он медленно подошёл и, не спрашивая дозволения, сел напротив. Я развернулся к нему. Наши взгляды встретились. В детстве я любил тренировать силу характера. Способов было несколько: голод, длительные пешие переходы и «смелость глаз». Почему-то сложно было смотреть людям в глаза. Испытывал необъяснимое чувство неловкости при пересечении с чужим взглядом и тут же отворачивался. Я решил, что с этим нужно бороться. Так появился тренинг «Смелость глаз». В школе, в автобусе — да где угодно — специально пересекаешься с кем-либо взглядом и ждёшь упрямо, пока незнакомец или незнакомка отвернётся… Но сейчас мне снова не по себе. Хочется отвернуться и закончить партию в гляделки. Но не могу. Не хочу проиграть. Как будто на кону жизнь. Магнетический взгляд сканирует меня. Он смотрит, не моргая, и ждёт моей реакции.

Под маской самоуверенности прячу мысли: человеку на вид лет тридцать. Ярко-голубые глаза и очень холодный взгляд. Недельная щетина. Крепкое, спортивное телосложение. Привлекла внимание его опрятность. Чёрная рубашка и брюки настолько вычищены и выглажены, что выделяются на фоне пыльного вагона. Он не похож на уличного громилу, но какая-то угроза всё-таки чувствуется.

Внезапно незнакомец улыбнулся и протянул мне руку:

— Костян! — громким и уверенным голосом представился он.

Такие голоса я слушал два года.

— Артём! — также громко ответил я.

Последовало крепкое и долгое рукопожатие. В молчании. Тестирование продолжается. Пристально глядя мне в глаза, Костян заговорил. Будто мы давно знакомы.

— Я, вот, также, пять лет назад ехал, не зная куда. Только звёздочек на погонах было больше.

Костян засмеялся. Искренний и, можно сказать, добрый смех моментально разрядил обстановку. Я выдохнул и почувствовал, что мои плечи, до этого момента грозно расправленные, опустились. Внезапно лицо его опять стало серьёзным.

— Извини, если что не так. Понимаю, ты только после службы. Поначалу сложно будет с гражданскими общий язык находить. Я почти полтора года адаптировался. Удивлялся, что меня никто не понимает. Честно признаться, даже побаивался людей.

Последние слова заставили меня по-другому взглянуть на человека напротив. Я мгновенно забыл про непонятное тестирование. Судя по всему, у нас много общего с этим парнем.

— Уже придумал, чем займёшься? — по-деловому спросил Костян.

— Пока нет, но идеи некоторые имеются.

Я слукавил, а он, видимо, это понял.

— Так точно, Серёга! Я же говорю — у нас много общего. И идеи твои типа: приеду домой, а там видно будет…

Удивительный человек. Он определённо читает мои мысли. Или я такой прозрачный? Меня это напрягло, и я решил оправдаться: мол, есть мысли по устройству на работу и семья наклёвывается. Но не стал врать и промолчал, чувствуя, что не могу и не хочу обманывать этого человека. Костян поднялся с места, отряхнул брюки и спросил:

— Я собираюсь позавтракать. Не хочешь присоединиться?

Страшно хочется есть. Но цены в вагоне-ресторане мне не по карману. Вряд ли он позвал меня к себе в купе поесть жареную курицу и варёных яиц с солью. Я решил отказаться, но Костян продолжил:

— Ты не волнуйся, деньги у меня есть. Просто хочется сделать добро брату по оружию. Когда-нибудь и ты поможешь человеку, в котором узнаешь себя в молодости.

Костян опять засмеялся. Его низкий, бархатный хохот не раздражал, как часто бывает, когда люди смеются только для того, чтобы их заметили. Наоборот, его смех вызывал доверие и искренне приглашал посмеяться вместе.

Я пожал плечами и улыбнулся:

— Ну, спасибо.

Как мне показалось, в моём «спасибо» явно обозначились нотки благодарности и покорности. Я осекся и добавил твёрдо:

— Пойдём!

Костян усмехнулся и похлопал меня по плечу.

***

Народу в вагоне-ресторане мало. Два студента в трико и одинаковых футболках с неизвестными логотипами стоят с пивными банками около барной стойки и мило беседуют с престарелой, но ярко раскрашенной барменшей. Ещё два мужичка, изрядно поддавших, склонились над салатом и невнятно признаются друг другу в глубоком уважении. Мы заняли стол в конце вагона. Костян пальцем подозвал барменшу. Она отвлеклась от студентов и принесла нам меню. Барменша даже не старалась скрыть свою неприязнь к небритому чужаку и нищему дембелю. Она швырнула исписанный от руки листок на стол и уже собралась развернуться, но Костян крепко схватил её за локоть. Женщина хотела возмутиться, но, видимо, Костян сильнее сдавил её локоть. Она так и осталась стоять с открытым ртом, испуганно глядя на моего спутника. Не обращая внимания на барменшу, Костян повернулся ко мне.

— Может, по пивку за знакомство? Или может чего покрепче?

Не ожидая ответа, Костян обратился к барменше.

— Мадам, у вас текила есть?

Барменша послушливо кивнула. Костян выпустил её локоть и попросил. Хотя просьба была больше похожа на приказ:

— Нам бутылочку текилы и еды хорошей! Видишь, друга из армии везу. А там с едой напряг.

Костян подмигнул мне и громко засмеялся. Напуганная барменша ушла исполнять приказ. Студенты, почувствовав неладное, моментально покинули вагон-ресторан. Через несколько минут то же самое сделали два пьяных мужика. Мы остались вдвоём в пустынном и мрачном помещении вагона-ресторана.

Рубашка Костяна была расстёгнута на две пуговицы, и я заметил на его шее золотую цепь со странным кулоном — небольшим продолговатым предметом, похожим на кусок проволоки. Костян обратил внимание на моё любопытство и вытащил цепочку, чтобы я смог лучше рассмотреть. Кулоном оказался маленький, не более трёх сантиметров, обрубок ветки, покрытый лаком.

— Это мой талисман, — опередил вопрос Костян. —  Расскажу позже, если будет интересно.

Я кивнул наискось — мол, «расскажешь, если хочешь». Хотя мне было чертовски интересно узнать, зачем человек с хорошим достатком, уверенный в себе, цепляет на шею кусок ветки.

Костян спрятал кулон и застегнул рубашку на все пуговицы.

Барменша принесла квадратную бутылку с янтарной жидкостью, небольшие гранёные стаканчики, две порции жаркого и тарелку с нарезкой из овощей и хлеба. Костян налил до краёв.

— Давай! За встречу!

Текилу я не пил ни разу. Но всегда хотел попробовать. Видел, как смачно её хлещут хулиганы из мексиканских кварталов в зарубежных фильмах. Признаюсь, ожидал лучшего. По вкусу текила напоминала сильно разбавленный самогон. Я с лёгкостью осушил стакан. В голову тут же ударил тягучий тёплый дурман.

— Ещё по одной! — предложил Костян и вновь наполнил стаканы.

— Давай! — поддержал я. И, чтобы не казаться безропотным алкашом, добавил: — За знакомство!

— Ага! И за доверие! — усмехнулся Костян и выпил.

На протяжении двухлетней службы меня не покидало чувство голода. Хотя в первую неделю я ничего не ел. Во-первых, из-за стресса. А во-вторых — нужно очень проголодаться, чтобы начать есть из помятой собачьей миски клей для обоев, который почему-то в армии назывался кашей. А ещё эти незабываемые щи — из воды, капусты и недочищенной картошки. Ничего! Привыкли все. Самым вкусным для большинства солдат был прямоугольный кусок масла, который давали в обед. Мне хватало этого масла на четыре хороших бутерброда.

***

Несмотря на сильный, да ещё и похмельный, голод, я старался есть медленно. Костян это заметил и периодически посмеивался, глядя на меня. После трапезы Костян попросил у барменши лимон и счёт. Я заметил, как повеселела барменша, когда поняла, что мы собираемся уходить. Костян достал кошелёк, туго набитый деньгами. Не глядя в чек, он отсчитал несколько купюр и всунул их в руку барменше.

— Сдачу оставь себе. А лучше потрать деньги на нормальное меню.

Костян снова налил и предложил тост:

— За правду!

Всего одна фраза, а я услышал в ней целую повесть о том, как человек пострадал от лжи и несправедливости. Алкоголь сделал своё пьяное дело — я стал философом и проникся к собеседнику, которого уже готов назвать другом.

— Костя.

— Костян! — перебил он меня, показывая нежелание слышать любую другую интерпретацию своего имени.

— Извини! Костян, — продолжил я, — ты хотел рассказать про свой талисман…

Костян улыбнулся, но при этом глаза его оставались серьёзными. Он отвернулся к окну и задумался. Наверное, Костян размышлял о том, готов ли делиться со мной сокровенным. Он посмотрел мне в глаза и несколько минут молча сканировал. Мне показалось, что он абсолютно трезв. Ни взгляд, ни голос его не изменились. Я же наоборот — чувствовал, что сильно опьянел. Изо всех сил я старался держаться ровно и смотреть уверенно. Костян глубоко вдохнул и резко выдохнул. Затем он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и достал кулон двумя пальцами.

***

— Так же, как и ты, два года жизни я потерял в российской армии. Хотя от службы пользу я поимел: приобрёл несколько профессий и массу навыков. Тут без подробностей! После армии я вернулся в родной город. Где меня ждала…

Костян замолчал, схватил бутылку, сделал внушительный глоток из горла и на выдохе рявкнул:

— Любимая!

Костян снова посмотрел мне в глаза. Я прочитал в его взгляде просьбу — не задавать вопросов и не комментировать. Он продолжил:

— С Ларисой мы дружили с детства. И с детства знали, что будем вместе. Навсегда! Это была настоящая любовь… Пока я служил, она писала почти каждый день. Говорила в письмах, что любит и ждёт. Рисовала красочные картины нашего будущего. Она приезжала ко мне в часть… Два раза. Представляешь, я даже попал в дисбат из-за неё! Летёха — гад, сделал ей пошлый комплимент. Ну, и я выбил ему зубы…

Я вспомнил Свету. И подумал, что готов повыбивать зубы у всех лейтенантов в мире — только бы вернуть её. Так тоскливо на душе. Ведь всё могло быть по-другому. Ехал бы сейчас к своей невесте. Счастливый и пьяный. Рассказывал бы каждому встречному о «весёлой» армейской жизни. И о той, что ждёт меня дома. А дома… лишь желание поплакать на могиле у Светочки.

…Я отслужил и вернулся к ней, — продолжал Костян. — Мы поженились. Сыграли свадьбу. Скромненько. Друзей у меня тогда не было, а со своими приятелями Лариса меня не знакомила.

Первое время жили небогато. Но очень скоро подвернулась интересная работёнка, знакомства и всё такое… Дела пошли в гору. Потом умер отец, которого я никогда не видел. Слышал о нём от мамы… Да, и хрен с ним! Это другая история. Отец по завещанию оставил мне свой коттедж. Видимо, к концу жизни совесть проснулась.

Костян улыбнулся, достал носовой платок и высморкался.

— Мы переехали в батин коттедж и стали жить, как боги. Я отлично зарабатывал. И Лара, кстати, тоже. Мы не отказывали себе ни в чём. Путешествовали, ходили на все тусовки, покупали всё самое дорогое. Детей только у нас не было. Лариса считала, что надо твёрдо встать на ноги, а потом уже думать о детях. Мне казалось, куда уж твёрже, но спорить с ней я не хотел.

Костян сделал паузу. Он прислонился лицом к стеклу и несколько минут вглядывался в утреннее небо.

— Я очень её любил, — тихо произнёс Костян.

От дыхания на стекле появилось запотевшее пятно. Костян нарисовал на нём маленькое сердечко и тут же перечеркнул его двумя неровными линиями. Костян придвинул к себе бутылку, в которой на дне ещё поблёскивали остатки текилы. Поднёс ко рту флакон, но пить не стал. Он посмотрел на меня и вылил содержимое в мой стакан.

— Однажды мне предложили новую должность. Для этого нужно было сгонять на пару дней в соседний город. Лариса купила мне билеты и отвезла на вокзал. Я дождался своего поезда и зашёл в вагон. Проводница, проверяя билет, сказала, что я пришёл немного раньше: всего-то на сутки. Мы оба посмеялись, я спрыгнул с тронувшегося поезда и поехал домой. Первое, что меня насторожило по возвращении — это чужая машина около нашего дома. И свет в спальне горел «не тот» — какой-то тусклый, красный. Помню, как забилось сердце и спёрло дыхание. Предчувствие меня не обмануло. Я вломился в дом и услышал звуки. Это были те самые звуки. Моя любимая была с другим…

…Дальше я помню всё в чёрно-белом свете, по кадрам. Я влетел на второй этаж, выломал дверь в спальню и сдёрнул чужака с моей… любимой. Он даже не сопротивлялся, когда я бил его. Бил до тех пор, пока тот не перестал шевелиться.

Костян говорил спокойно, без эмоций. Что удивительно! Любой другой человек в подобной беседе, жестикулируя, разнёс бы посуду и стол к чёртовой матери. Тем более после пол-литра. Но Костян был исключительно сдержан.

— Всё это время Лариса сидела на злосчастном диване, закутавшись по глаза простынёй, и молча смотрела на меня. Она была уверена, что ей ничего не грозит. Её я не трону…

— А ты чего не пьёшь? — спросил меня Костян. — А то мне уже хватит. Печень ни к чёрту.

Я выпил и зажевал лимоном. Костян одобрительно кивнул и продолжил:

— Милицию я вызвал сам. Как сейчас помню: хотелось, чтобы меня избили до полусмерти, отвезли в тюрьму, где бы я сдох. Но всё вышло иначе… Тот, несчастный, выжил. Обошлось пластической операцией и несколькими шрамами. Меня признали невменяемым и поместили в психлечебницу. Целый год я пробыл в настоящей камере пыток. Мягкие белые стены, прорезиненный матрас на полу, пластмассовый горшок, высоченный потолок и мерзкая лампочка, которая включалась и выключалась по расписанию. Через маленькое окошко в двери врачи просовывали лекарства и еду, по сравнению с которой, поверь, солдатская баланда — просто пища богов. Меня приучили…, а правильнее — «приручили» прилежно принимать таблетки. Несколько раз я пытался отказаться от приёма сомнительных и неизвестных мне медикаментов — тогда меня накачивали такой дрянью, от которой каждый сустав выламывался, а нутро выворачивало наизнанку.

Через год за образцовое поведение меня перевели в другую палату. По сути, она ничем не отличалась от прежнего моего жилища — но там было окно. На уровне двух метров — маленькое, заделанное металлической сеткой, окошко. Да! Ещё ко мне стали пускать посетителей. Я ждал только мою Ларису. Но вместо неё появился адвокат и развёл нас. На самом деле он развёл только меня!

Костян захохотал так, что у меня по коже пробежались мурашки.

— Всё имущество досталось ей. А позже ко мне пришёл приятель по работе и поведал, что Лариса вышла замуж за моего шефа. Кстати, он меня и отправил в ту проклятую командировку. По пьяни шеф проболтался кому-то, что всё было заранее спланировано. Оказалось, что Лариса целенаправленно купила неправильный билет и притащила в наш дом какого-то лоха. Всё это было декорацией! Короче говоря, по сценарию я должен был загреметь в тюрягу и оставить Ларису в покое. А вместе с Ларисой оставить отцовский коттедж и все свои сбережения, которых на тот момент скопилось очень даже прилично. Ха! Хорошо, что я не убил того парнишку. Повезло!

Костян встал из-за стола и размял шею. Затем, поставив кулаки на стол, наклонился ко мне.

— Я захотел умереть, — прошептал Костян и снова сел на место, напротив меня.

— Несколько раз санитары вынимали меня из петли. А когда поняли, что это бессмысленно — просто примотали меня к койке. Полгода я пролежал, зафиксированный брезентовыми ремнями. Лежал, смотрел в окно и думал. Думал о жизни и смерти, о ненависти и прощении. Единственным собеседником, которому я изливал душу, была ветка тополя, что заглядывала в моё окно. Я чувствовал, что веточка наблюдает, слушает и жалеет меня. Два с лишним года она была моим лучшим и единственным другом… Потом меня выписали. С условием, что буду наблюдаться у доктора. Перед уходом я попросил у санитара стремянку и отломил себе эту веточку — мой талисман…

Я протрезвел. Адреналин вытеснил алкоголь из крови. Я слышал массу историй: и дома, и в армии, но то, что поведал мне Костян… В голове не укладывается! Я понял, для чего нас свела судьба. После потери любимой девушки я чувствовал себя самым несчастным человеком на планете. Мне казалось, что никому не бывает так же больно, как мне. Костян выветрил мой эгоизм. А ведь ещё полчаса назад я не доверял ему и даже опасался…

Я встал из-за стола и молча пожал руку Костяну. Я сдерживался, чтобы не обнять его. Мы не только братья по оружию, но и братья по несчастью. Но его несчастье оказалось гораздо жестче.

Костян закурил. Глядя в пустоту за окном, он сказал почти шёпотом:

— Ты, наверно, устал. Иди, отдыхай. А я ещё посижу тут немного.

— Хорошо, — ответил я. — Спасибо!

Мне показалось, что последние слова Костян уже не слышал. Он глубоко погрузился в свои мысли. Я побрёл до своего вагона. Мне было очень стыдно за «спасибо», которое я выложил. Вдруг он услышал и расценил мою благодарность как плату за еду и выпивку! Нужно было объяснить, что я благодарен за откровенность, за часть жизни, которой он поделился с незнакомым человеком. Спасибо тебе, Костян! Я перестал обижаться на жизнь. И даже на российскую армию.

***

От долгого сидения на неудобной кушетке вагона-ресторана разболелась спина. Я разложил койку, развернул засаленный матрас и лёг не раздеваясь. Подушкой мне послужил китель, свёрнутый в рулон.

Я долго думал про то, что рассказал Костян о своём талисмане — веточке. Наверняка у каждого есть подобный талисман. Какая-нибудь бесценная вещица, которая по факту является безделушкой. В школе у меня тоже был некий талисман — шариковая ручка, которую подарили родители на двенадцатилетие. Красивая золочёная ручка в пластмассовой коробочке. Тогда я считал, что она будет приносить мне удачу и помогать с хорошими оценками. Иногда ручка выручала. Но при чём тут ручка?! Как я вообще могу сейчас сравнивать эту ерунду с тем, что помогло человеку выжить…

За окном рассветало. Серое осеннее небо и бесконечно тянущиеся провода медленно поднимались и опускались, рисуя кривую. Как будто показывали на больничном мониторе сердцебиение поезда. Я не заметил, как уснул…

***

Кто-то потряс меня за плечо. Я соскочил и ударился головой о верхнюю полку. Не понимая, где нахожусь, я закричал:

— Здравия желаю, товарищ прапорщик! Разрешите обратиться!

— Разрешаю, — ответил Костян.

Костян стоял напротив и улыбался. Память вернулась ко мне из армии. Пока я приходил в себя и разглаживал измятый китель, Костян молча ждал. На нём был тёмный длинный кожаный плащ. В руках он держал спортивную сумку. Как при первой нашей встрече, Костян пристально поглядел мне в глаза и тихо сказал:

— Мне пора. Через двадцать минут подъезжаем. Пойдём, перекурим.

Мы вышли в тамбур. Костян прикурил, сделал глубокую затяжку и выпустил дым мне в лицо со словом «Армия». Он небрежно поправил мой воротничок и прижался спиной к вагонной двери.

— Армия — это черта, которая разделяет тебя надвое. Один человек живёт в родительском уюте: учится, играет, пьёт, курит, гуляет!

На слове «гуляет» Костян сделал акцент, протянув букву «я».

— А главное, безответственно принимает либо нарушает чужие правила. Чужие! Понимаешь?

Я кивнул. Хотя не совсем понимал, что пытается объяснить Костян.

— А второй человек правила создаёт сам. И сам несёт ответственность. За себя и за близких. Если они есть. Подумай, какой смысл, пересекая черту длиной в два года, возвращаться к началу жизни. Имей в виду, тебя уже не примут так, как раньше. Ты уже не ребёнок — ты мужчина. И внешне, и внутренне.

Костян замолчал, сделал шаг вперёд и положил руки на мои погоны.

— Строй свою жизнь! А я помогу тебе начать.

Его тон стал деловым.

— Мне нужен напарник. Ты хороший человек. Во всяком случае, не лжец. А значит — не предашь. Времени на размышление нет. Решайся! Пошли со мной, и я дам тебе то, чего ты заслуживаешь. Или прощай навсегда. И живи, как сможешь. На сборы пять минут. Все размышления и вопросы потом. Сейчас — только интуиция и доверие.

Я не задумывался. А Костяну я доверял, как самому себе.

Через десять минут мы вышли из поезда в абсолютно незнакомом для меня городе.

***

Большой светящийся вокзал провожал размытыми огнями, когда мы отъезжали в такси. Через запотевшее окно я рассматривал утренний город, который уже не мог назвать чужим. В таких больших городах я никогда не бывал. Яркие рекламные экраны, вывески, необычные постройки, фонтаны, какие-то сказочные лавочки и кованые урны в виде птиц. Всё вокруг освещается миллионами фонарей. Я видел что-то подобное по телевизору. Дух захватило. Меня внезапно переполнило чувство тревожного счастья. И мысль, как девиз, пришла в похмельную голову: «Теперь здесь я — строю свою новую жизнь! Новый я в новом городе!»

Машина остановилась.

— Мы на месте, — сказал Костян.

Он расплатился с водителем и добавил:

— Шеф, ты не уезжай. Нам нужно будет ещё прокатиться. Это за ожидание.

Костян положил деньги на сиденье и хлопнул дверью.

Я вышел из машины и рассмотрел двор. В сумерках одноподъездный многоэтажный дом был похож на вертикальный гроб. Здание огорожено высоким кирпичным забором. Одинокий неподвижный фонарь освещает вход в подъезд. Вся территория двора заасфальтирована и заставлена иномарками. Мрачное место. Вокруг ещё несколько подобных домов. Этот район я бы назвал «мёртвым», если бы не постоянный гул живого просыпающегося города.

Костян набрал код на двери, и мы вошли внутрь многоэтажки. Я вошёл в чистый, ярко освещённый подъезд, от пола до потолка покрытый белым кафелем. От резкой смены картинки я зажмурился. Пройдя по длинному коридору, мы дошли до лифта. Лифт внутри напоминал отсек космического корабля. Я, конечно, ни разу не был в космическом корабле, но, благодаря фильмам и иллюстрациям, имел некоторое представление. На стене два ровных ряда светящихся кнопочек. Все аккуратно пронумерованы от единицы до тридцати шести. Над кнопками табло, указывающее номер этажа. Пластиковый матовый потолок, сквозь который пробивается свет. Больше всего поразило зеркало, которое занимало всю стену от пола до потолка. Я улыбнулся знакомой физиономии. Как же нелепо я выгляжу в своём затасканном кителе! А сапоги?! Вылитый Киса Воробьянинов из «Двенадцати стульев». Только моложе. А ещё опухший с похмелья и недосыпа. Я засмеялся. Костян хмуро смотрел в пол. С самого вокзала он молчал и напряжённо думал. Я решил разрядить обстановку и объяснить причину своего смеха, но лифт остановился, и двери его медленно раскрылись.

— Здесь я живу, — сказал Костян и открыл массивную деревянную дверь с золотистыми вставками.

Это была единственная дверь на этаже. Свет включился автоматически. Я увидел длинный широкий коридор, который разветвлялся в немыслимое количество комнат. Квартира больше напоминала придорожный мотель из голливудских фильмов.

Пока мы шли по коридору, Костян наскоряк ознакомил меня с планировкой:

— Ванная там, вот туалет, дальше кухня, зал. Твоя комната здесь. Вещи положи на стиральную машину. Я тебе что-нибудь подберу из одежды. Мойся. Собирайся. Приводи себя в чувства. У нас много дел, но для начала надо отметить волевое и правильное решение бывшего солдата бывшей Красной армии.

Костян захохотал. Я тоже засмеялся, вспомнив своё отражение в зеркале. Да и вообще, было искренне радостно. Первый раз в жизни я принял важное решение, от которого зависит моя дальнейшая жизнь. Прав был Костян! И будь что будет!

Костян дал мне чёрный джинсовый костюм и тёмно-синюю водолазку. Я наскоро помылся и переоделся. Вещи подошли в самый раз.

Вниз лифт ехал гораздо быстрее. Я не мог оторвать взгляда от зеркала. Мне определённо нравилось моё теперешнее отражение. Настроение было великолепным.

Таксист послушно ждал нас на прежнем месте. Костян назвал адрес и долго объяснял водителю маршрут, указывая направление руками. Несколько раз он повторил название «Прометей». Надеюсь, это кафе или ресторан. После железнодорожного общепита и ночного разговора я ужасно проголодался.

Путь до «Прометея» оказался неблизким. Пока мы ехали, я любовался видами из окна. Костян всю дорогу молчал и иногда курил в открытое окно. Водитель попытался завязать разговор, вставил замечание по поводу дорожно-строительных компаний, но, не услышав поддержки, умолк.

Автомобиль свернул с шоссе. Минут десять мы двигались по асфальтовой дороге вдоль лесного массива из густо посаженных сосен. Ещё один поворот вывел нас на брусчатую аллею, окаймлённую мраморными бордюрами. Аллея упиралась в сказочной красоты здание. Деревянный двухэтажный дом с тёмно-красной крышей напоминал громадный подосиновик с резными ставнями. К крыльцу вела тропинка, усыпанная красным гравием, вдоль которой светились фонари в виде подсвечников. Над входом сияла вырезанная из цельной доски вывеска «Прометей».

Мы вошли. При всём великолепии интерьера бросался не в глаза, а в нос запах свежего дерева. Как дома. В бане, где мы с отцом парились каждую субботу. Семейная традиция, как-никак! В армии мне очень этого не хватало. Правда, один разок мне и ещё нескольким солдатам довелось попариться в настоящей русской бане. Какому-то высокопоставленному чиновнику нужно было помочь выгрузить несколько КАМАЗов щебня. Вот нас и попросили. Ну, как попросили… Это был боевой приказ, по словам прапора. Зато в награду нам разрешили попариться и даже угостили пивом.

К нам подошла девушка с приколотым на синюю блузку бейджиком «Администратор Елена». Девушка улыбнулась Костяну и спросила:

— С вами ещё будут гости?

— Нет! Мы в приват! — резко ответил Костян.

Девушка провела нас по круговой лестнице на второй этаж. Мы оказались в круглой комнате с несколькими дверями, равномерно расположенными по окружности. Каждая дверь была окрашена в свой цвет. Комната напоминала «цветик-семицветик» из детской сказки. Так и есть! Я насчитал ровно семь дверей. Мы вошли в красную.

Всё здесь было из дерева, кроме телевизора и белой плоской батареи, раскрашенной под берёзовую кору. Посреди комнаты — массивный стол и две параллельные лавки со спинками. У Костяна зазвонил сотовый.

— Ты располагайся. Я пока отвечу и быстренько вернусь.

Костян выбежал. Тут же вошла официантка в синем коротком платье и белом фартуке. В руках у девушки были две корзинки с едой и напитками. Она аккуратно и довольно быстро накрыла на стол, пожелала хорошего отдыха и удалилась. Среди разных блюд и напитков я узнал только текилу, которую, признаться, не оценил в поезде. Но ничего не попишешь. Хозяин — барин. Буду делать вид, что наслаждаюсь мексиканской сивухой.

Костян вернулся в хорошем настроении. Он улыбался и потирал руки.

— Ну что, Серёга! Готов к труду и обороне?!

Что-то странное чувствовалось в его поведении. Он не смотрел мне в глаза, а всё время пялился на текилу. На алкоголика вроде не похож, ни внешне, ни характером. Уж я-то знаю, как выглядят алкоголики. Брат отца, мой дядька страдал этим злосчастным недугом. Вообще-то он не страдал — пил беспробудно, при этом страдали окружающие, в основном родня. Дядька был интересным человеком, заядлым охотником и рыбаком. В свободное от охоты и пьянства время он читал книги. Взахлёб — всё подряд. Он знал наизусть миллион песен, но за это его не ценили, ведь песни нужны на праздниках и гулянках, а дядьку разносило с двух рюмок, и он тут же лез в драку. Однажды, сильно напившись, дядя разоткровенничался и пожаловался на то, что его все ненавидят из зависти. Завидуют уму, наглости и таланту. «Вот и приходится бухать», — утверждал он. А когда дядя выговорился и ушёл, я не обнаружил своей копилки… Незадолго до моего призыва он пропал без вести в таёжном лесу. Мы искали его несколько дней, но никаких следов не обнаружили. Мужики поговаривали, что тут два варианта: либо нарвался на мишку, либо нажил себе врага по пьяни. Второй вариант казался более правдоподобным. Дядька за свою жизнь подстрелил не один десяток медведей, а врагов у него было хоть отбавляй.

Снова раздался телефонный звонок. Костян посмотрел на номер и, выходя за дверь, попросил меня разливать.

В основном мы ели молча. Костян всё время улыбался и иногда выдвигал лаконичные тосты: «За начало!», «За будущее!», «За решение!». Я, как недавно отслуживший, слышал в его речовках исключительно названия медалей, и это меня веселило. Я поддерживал тосты и ждал, когда мы сможем поговорить о моём дальнейшем существовании. Когда выпивка закончилась, Костян нажал на кнопку, которая была привинчена к боковине стола. В динамике, который я не заметил под люстрой, раздался знакомый женский голос:

— Администратор Елена. Слушаю вас!

— Нам ещё бутылочку! А лучше две!

Я не успел рассмотреть динамик на потолке, как в дверь постучали. В комнату вошла официантка с двумя флаконами текилы.

К завершению второй бутылки я был уже изрядно пьян и с трудом фокусировал взгляд. Зато появилось огромное желание поговорить о чём-нибудь глубоком, вечном, истинном. Ого! Чувствую, нарезался я хорошо! Но, раз это понимаю и в состоянии думать, значит, частица трезвого разума осталась. Ну да Бог с ним! Кстати о Боге…

— Костян! Ты в Бога веришь?

Ничего себе как я грубо спросил. Хотел просто добавить уверенности в голосе, но, видимо, переборщил. Ну да ладно, никого ж не обидел.

— У тебя на шее талисман, а крестика нет. Человеку нужно во что-либо, то есть в кого-либо верить.

Мысли спутались настолько, что я забыл, к чему завёл беседу. Я вспотел и начал нервничать.

— У каждого Бог свой.

Костян будто ждал этого вопроса.

— Я верю в Землю.

Мне показалось, что ответ он готовил заранее, но всё равно слова его поразили меня.

— Что значит — в землю?

— То и значит — в Землю, в нашу планету. Я раньше тоже ходил в церковь и носил крестик. Даже молитвы знал наизусть. Соблюдал какие-то каноны. Подражал деду с бабкой, они меня в храм водили. Крестился как они, но не верил. Не мог поверить в то, что бородатый дед на небесах вершит судьбы и помогает просящим. Ну сам подумай, разве не странно видеть человека, который слезно выпрашивает то, что может получить сам: здоровье, богатство, спокойствие и т. д. А ведь бывают люди, которые вымаливают смерть — и ладно, если себе… Какая в Боге логика и справедливость? Если судить по священному писанию, воздастся не по заслугам, а по прошению. Короче говоря, всё получает тот, кто дольше стоял на коленях перед иконой. Это абсурд! И неправда. Когда умер дед, мне было пятнадцать. Помню на похоронах, когда все причитали и молились, мне пришла одна мысль. Я даже могу назвать её озарением. Когда гроб опускался в землю, я увидел, как Земля поглощает деда. Точно так же она сожрёт всех нас. Тебя, меня — всех! Ей ведь тоже нужно питаться. Она живая. А ещё… Она ненавидит человечество. Мы её сильно обидели!

Костян говорил размеренно и спокойно. При этом взгляд его изменился. Глаза стали стеклянными и бесцветными.

— А знаешь, как умер мой дед?

Вопрос повис в воздухе. Костян попытался закурить, но зажигалка не дала искру. Он со злобой швырнул её в сторону окна, опустил сигарету в горлышко пустой бутылки и посмотрел на меня. В глазах Костяна я увидел ненависть. Наверное, я разозлил его вопросом о Боге.

Мне стало не по себе, но я старался не показывать испуга. Отвёл глаза на кнопку в столе и спросил:

— Может, попросить зажигалку?

— Не надо! Лучше налей!

Голос Костяна стал раздражительным и грубым. Также менялся мой дядя, когда перебарщивал со спиртным. Лучше в такие моменты человека не злить. И я не стал перечить Костяну. Я молча поднялся и выполнил его просьбу. Костян, видимо, понял, что перебарщивает, и сменил тон:

— Спасибо, дружище!

Озлобленность его улетучилась, глаза перестали исторгать фанатичный холод. Именно фанатичный! Когда Костян рассказывал про талисман, я видел перед собой человека, который смог пережить предательство и обиду. Я видел человека достойного уважения. Подражания. Но его мировоззрение, его исповедь о Земле заставили пересмотреть моё отношение к Костяну. Возможно, я драматизирую. Выпил много и не выспался. И адреналин зашкаливает…

Костян с силой несколько раз протёр лицо ладонями.

— Уф! Извини! Устал немного. Так, о чём я говорил?

Костян забыл, о чём рассказывал? Или проверял, слушаю я его или только делаю вид? Тестирование продолжается? А может быть, это тестирование у меня в голове?

— Про деда, — напомнил я.

— А! Ну да! Мой дед умер, после того как выкопал на даче глубокий колодец. Он сорвал спину, а через полгода скончался от рака. Эти полгода он мучился от нестерпимой боли. Я видел, как дед плачет. Это Земля его наказала! Он причинил ей боль, она ответила тем же. Планета наша не прощает никого! Всю жизнь дед проработал в нефтянке. Бурил и корёжил Землю вдоль и поперёк. Вот его и наказал… мой Бог. И это не единственный пример. Мы имеем право копаться в грядках и окучивать картошку. Но глубже — нам нельзя. Земля всё чувствует. Почему, ты думаешь, столько зла в мире? Почему люди постоянно воюют? Ненависть, жестокость и ещё масса подобных чувств — это чувства Земли к нам. Если бы у Земли были руки, она просто стряхнула бы людишек и подмылась всемирным потопом. Но рук у неё нет, зато есть прочная связь с человечеством. Ты ведь понимаешь, что люди — не дети планеты?! Мы — саранча. Вот Земля и сражается с нами, засевает наше сознание ненавистью к самим себе. Это не парадокс, это внедрённый инстинкт. Поэтому войн не избежать…

Рассказ Костяна не был лишён логики, но я чувствовал подвох. В армии я практически каждый день спрашивал себя, откуда в человеке столько жестокости. Но тут же себе и отвечал, что это всего лишь обстоятельства. Злость и грубость дисциплинирует солдата. И т. д. и т. п.

— Но ведь есть и добрые люди!

— Добрые? — усмехнулся Костян. — Их доброта — временное явление, и проявляется она исключительно в корыстных целях. Не будь дурачком!

— А как же любовь?

Костян вонзил в меня взгляд, в котором снова проснулась озлобленность.

— Ну и где она, твоя любовь?!

Вопрос пригвоздил меня к стенке.

Костян помолчал минуту. Потом, как ни в чём не бывало, улыбнулся.

— Серёга, давай выпьем за Землю!

Он разлил по рюмкам и добавил:

— И за человечество. Не чокаясь!

Костян залился смехом. Он хохотал громогласно. А у меня по телу пробежал электрический разряд. Одежда приклеилась холодным потом, а мышцы сковал панический страх. В глазах начало темнеть. Мозг зациклил вопрос: «Ну и где она, твоя любовь? Ну и где она, твоя любовь?» Как сигнальная лампа в голове дребезжало: «Ну и где она, твоя любовь?» Мысли забились, как бабочки вокруг воспалённого мозга. Я попытался встать, но почувствовал резкое головокружение и тошноту. Я хотел обратиться за помощью к Костяну, но губы не слушались. Я упал на бок и перестал чувствовать тело. Я увидел свою руку. Попробовал пошевелить пальцами, но не смог. Глаза заволокла красная пелена. Холодная волна ужаса. Свет погас…

***

Я с трудом открыл глаза — веки слиплись. Я растёр их пальцами и несколько раз поморгал. Дымка начала рассеиваться.

Лежу на полу возле окна. Комната освещена дневным светом. Я прислушался. Тишина. И в помещении, и на улице никаких звуков, даже собаки не лают. Интересно, сколько я был в отключке?

Я приподнялся, опираясь на край стола, и бухнулся на лавку. В глазах потемнело. Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул через букву «У». Так после марш-броска учили делать в военной больничке.

Я залпом выпил из кувшина остатки морса. Вкуса не почувствовал. Закололо в животе. Ещё бы! Столько выпить! Я отдышался и осмотрел комнату. Со вчерашнего вечера ничего не изменилось, только Костяна не было. Кстати, где он? Неужели бросил меня тут на полу, а сам ушёл отсыпаться в другой номер? Или вообще домой свалил. А вдруг его настигла та же беда? Не может быть, чтобы свалил. Наверняка отходит от вчерашнего где-нибудь в уборной. Пили-то мы одинаково.

Покачиваясь, я вышел из номера и огляделся. Тёмное помещение, в которое едва просачивался свет через круглое окно на потолке. Я передвигался практически наощупь. В сумраке я разглядел дверь с английскими буквами «M&W». Открыл дверь и тихонько позвал Костяна. Ответа не последовало. Я отошёл к центру комнаты и нащупал деревянные перила.

— Кто-нибудь тут есть? Костян! Тут кто-нибудь вообще есть?! Эй!

Не дождавшись ответа, я стал медленно выбираться из пустого, по всем признакам, здания. Это оказалось непросто. Я громко выругался, когда споткнулся о ковёр и чуть не скатился с лестницы. Вниз я спускался очень медленно, двумя руками держась за холодные перила. На первом этаже не было ни одного источника света. В кромешной тьме я нащупал дверь.

Яркий свет ударил по глазам.

— Слава богу, выбрался из этого склепа!

Как же хорошо на улице! Я сделал глубокий вдох и от удовольствия закрыл глаза. Тёплый осенний воздух выветрил все мои смятения и страхи.

— Поеду-ка я лучше домой!

Какая замечательная фраза! Да. Теперь я точно знаю, что хочу домой. Сон и свежий воздух вернули мне рассудок. Какого чёрта я вообще сюда приехал?! Ну и болван! Где мне сейчас искать Костяна? У него все мои вещи. Хотя какие там вещи?! Все свои пожитки я бы собственноручно сжёг в банной печи в первый же день приезда.

Я нащупал паспорт в кармане джинсов. Какой же я молодец, что не забыл прихватить его с собой! Под обложкой документа хранились деньги — все на месте. На билет хватит. Ещё раз, молодец!

Если по пути встречу Костяна, объясню, мол, надо повидать родных, а там поглядим, может, вернусь. Да нет! Вряд ли я его встречу. Не просто же так он исчез. Наверняка очнулся утром и понял, что погорячился. Решил слинять по-английски. Адрес я его не запомнил. А найти человека в большом городе, зная лишь его имя, практически невозможно.

Еду домой, и точка! Для начала надо как-то добраться до городского вокзала. «Язык до Киева доведёт», — вспомнилась фраза, которую часто говорил отец. Отец постоянно отфутболивал меня подобными фразами. Если я не знал значения какого-либо слова, он отсылал меня к словарю. Не получалось решить задачу — совет про «усердие и труд». По многим другим вопросам мне следовало прибегнуть к пункту «Язык до Киева доведёт». Так отец приучал меня к самостоятельности. Наверное, успешно. Но языком, в том смысле, владеть я так и не научился, испытывая невероятный барьер в общении, особенно с незнакомыми людьми.

До поворота к отелю мы ехали по загруженной трассе. Я вспомнил, что таксист всё время сигналил и перестраивался из ряда в ряд. Где-то рядом магистраль, а значит, должен быть шум машин. Я прислушался. Ни единого звука. Абсолютная тишина. Даже ветер молчит. Наверное, мы проехали далеко от трассы. А может быть, сегодня выходной и утро слишком раннее для местных жителей. Я попытался в уме прикинуть, какой сегодня день недели, но не смог. Последние два года превратили календарь в единую дату, название которой — Армия.

Я вернулся к отелю. Справа от двери заметил кнопку и, не раздумывая, вдавил её с силой, в надежде, что кто-нибудь из персонала проснётся и поможет найти, если не Костяна, то хотя бы дорогу к вокзалу. Звонок не сработал. Я вошёл внутрь. После освещённой солнцем улицы в тёмном помещении было жутковато. За стойкой администратора я разглядел щиток. Все выключатели подняты. Несколько раз я щёлкнул ими вверх, вниз. Ничего не произошло. Здание обесточено. Часы на стойке показывают полдвенадцатого. Секундная стрелка движется. Значит, они идут. Полдень, и никого нет? Странно! Что-то явно не так. Я припёр входную дверь стулом, чтобы она не закрывалась, и поднялся на второй этаж. Я стучался во все двери. В этот момент я не думал о том, что могу помешать чьей-либо частной жизни. Более того, очень хотелось это сделать. Все двери отеля распахивались от первого же удара ладони. Впервые я мечтал наткнуться на запертую дверь.

Все комнаты были похожи на ту, в которой я очнулся. Везде одинаковые деревянные столы со следами вчерашнего пиршества. По полу разбросаны вещи. Всё указывает на присутствие людей. Но при этом никого нет. Тишина. Такое ощущение, что по тревоге все экстренно покинули здание. Может быть, началась война или всемирный потоп, или ещё какое-нибудь бедствие?! Но тогда были бы хоть какие-то признаки паники: шум, вой сирены, крики… Но вокруг тишина и спокойствие. Тревожная, давящая тишина, находиться в которой невыносимо.

Не разбирая дороги, я выскочил на улицу и стал кричать. Звал людей, Костяна, просил о помощи, матерился. Всё тщетно. Ни ответа, ни привета, ни птиц, ни эха.

Я сел на землю и начал растирать виски. Так учила мама. Когда я пыхтел над школьным домашним заданием, мама говорила, что мозг нужно заставить работать, а для этого ему нужна кровь. Почти всегда это срабатывало. Я сосредотачивался и выполнял задания. Сейчас это не помогало. По ощущению мозг был переполнен кровью и мыслями. «Нельзя отходить от отеля». Вдруг Костян появится. Или хоть кто-нибудь. А может, я всё-таки сплю?! Для проверки я отвесил себе пару пощёчин. Больно! Это не сон. Тогда что это? И что делать? Ждать? Кого? Сколько?

Отдышавшись от лавины пустых, но тяжёлых вопросов, я решил, что оставаться на месте бессмысленно, и отправился по аллее в сторону трассы. Всего через несколько десятков метров сквозь деревья я увидел очертания красной машины. Слава богу! Я побежал навстречу спасительному автомобилю. То ли от ветра, то ли от счастья глаза наполнились слезами. «Люди!», — сделал я поспешный вывод. Но, выйдя на дорогу, убедился: всё гораздо хуже, чем я предполагал. Вся трасса усыпана машинами. Они замерли в огромной пробке. Недвижимой и беззвучной. Но самое страшное — безлюдной.

Я попробовал открыть машину, но она оказалась запертой. Все машины, которые я проверил, оказались запертыми. Я заглядывал в окна, но ничего и никого, кроме своего отражения, не встречал. В детстве, наверное, каждый представлял себя на необитаемом острове. Или в опустевшем городе. Романтика! Сам себе хозяин. Делай что хочешь, бери что хочешь. Наяву, как оказалось, всё гораздо печальней. Или это розыгрыш, или я сошёл с ума, или…

Мысль о розыгрыше отпала после того, как я пробежал несколько километров вдоль пустых машин. За всё это время я слышал только стук моих ботинок и нервное сердцебиение. В одном из автомобилей я разглядел ключ в замке зажигания. Пришлось сильно потрудиться, чтобы разбить боковое стекло. В кино всё гораздо проще. Я попробовал завести машину. Но не сработал даже стартер. Питание отсутствует. И датчики указывают на то, что топлива нет. Аккумулятор мог сесть только в том случае, если хозяин авто забыл выключить фары. А вообще, есть ли аккумулятор?! Я нашёл рычаг открывания капота и проверил — всё на месте. И с виду, и под капотом автомобиль выглядел новым. Но при этом никаких признаков жизни не подавал. Очень странно.

— Очень странно?! — передразнил я сам себя. — Странно, что машина не завелась? Конечно! А что с людьми? Где они все? Почему я один не исчез? Может, я сошёл с ума? Я долбанул по клаксону так, что на кнопке осталась вмятина. Сигнала, естественно, не последовало. И, к великому сожалению, не появился рассерженный хозяин новенького авто.

Я спятил! Эта версия мне очень понравилась. Было в ней что-то успокоительное. Я представил, как бегаю сейчас по палате, обитой войлоком, бьюсь башкой в мягкие стены, а врачи смотрят на меня через глазок и выписывают диагноз. «Я в психушке?», — громко спросил я у невидимых докторов. «В психиатрической лечебнице?» — я более культурно перефразировал вопрос, но ответа всё равно не услышал. Его не было, как и понимания происходящего. В состоянии полной безысходности я побрёл по дороге, не понимая, куда и зачем. Просто вперёд…

***

Иду уже несколько часов. Усталости нет. Все рецепторы заполнены адреналином и жгучим, тупым страхом. Что ждёт меня там впереди? Изо всех сил выгоняю этот вопрос из головы. Но проклятый страх навязывает фантазии о монстрах, стихийных бедствиях и даже об инопланетных захватчиках. А что я ещё могу тут подумать?

Какое-то время я открыто шёл по дороге мимо пустых машин, глядя по сторонам и прислушиваясь к пустоте. В окна уже не заглядывал, так как смирился с тем, что один, по крайней мере, на этой дороге. Иногда я поглядывал на небо. Пока не стало казаться, что кто-то свирепый и хитрый наблюдает сверху — из какого-то неземного летательного аппарата. Я спустился с дороги и остальную часть пути передвигался краем леса. С приближением к городу машин на дороге становилось больше. А на душе — страшнее. Вот уже видны башенные краны, трубы и верхушки многоэтажек. До города осталось километров пять. Я замедлил шаг. Чем ближе к городу я продвигался, тем меньше хотелось в него входить. Но страх и любопытство тянули на рожон.

Стараясь не издавать звуков, я выбрался из леса и подошёл к крошечному мосту, от силы метра два длиной. Мост перешагивал через ручей с названьем «р. Стерба», за которым начинался город.

Улицы завалены пустыми машинами. Некоторые замерли на повороте. От вида незаконченного действия резануло по нервам. Никаких звуков и движений. Светофоры и фонари не работают. Электричество исчезло вместе с людьми. Серые окна домов холодно всматриваются в тишину. Я чувствую холод. Хотя ветра нет, и погода солнечная. Определённо, я замёрз. Это всё нервы. Иду по мёртвому городу и отвлекаю себя от страха мыслями вслух. Вокруг нет ни единого звука. Кроме моего бреда и шороха моих же шагов. Вдоль дороги серые кварталы с типовыми названиями улиц: «Ленина», «Майская», «Центральная», «Гагарина»… Сразу видно, что город немаленький. Неужели я в нём один? А вдруг я один во всём мире. Вот, кстати, улица «Мира». В фантастических романах люди попадали в подобные неприятности, но по сюжету всегда среди них оказывался умник — ходячий словарь. Он с лёгкостью находил научное объяснение происходящему. А главный герой, чаще всего, был невероятно смелым, сильным человеком с золотыми руками. В моём реальном романе я проигрываю во всём: науками никогда не интересовался, не поднимал титанические гири в спортзале. Трусом, правда, не считался, но сейчас мне страшно до безумия. И что за неведомый автор сочиняет мою повесть?!

Повезло, что погода хорошая. У нас в посёлке в сентябре дожди. Если в природе ничего не изменилось, скоро начнёт темнеть. Если ничего не изменилось в природе…

Постепенно организм начал оттаивать от неведомых эмоций и приходить в норму. С чего я так решил? — Просто вернулось родное до боли армейское чувство голода. Может, мир и исчез, но я-то жив! Впервые за всё это время я порадовался — проснулись человеческие чувства. Следует подумать о пище, ночлеге и тепле. Середина сентября — ночью похолодает. Наверное…

Я дошёл до широкой улицы. «Улица Свободы», — сообщила мне бело-синяя табличка. Название более чем подходящее для того, чтобы отдохнуть от пережитого кошмара и устроиться на ночлег. Я и забыл, что после вчерашнего пиршества с Костяном очень хочется пить. Судя по нескончаемому ряду магазинов по обеим сторонам дороги, «Свободы» — главная или одна из главных улиц города. Я выбрал красный двухэтажный маркет с названием «Универсальный», логично предположив, что найду здесь всё, что нужно. Дверь легко поддалась и гостеприимно встретила единственного посетителя. Скорее всего, единственного в этом городе. Внутри мрачно, но разглядеть предметы можно. Просторный зал. Больше десятка кассовых прилавков. Огромное множество полок и витрин. Армейский магазин (чипок) по сравнению с этим торговым центром просто макаронина. Продуктовые тележки разбросаны по залу. В каждой лежат какие-то вещи, продукты. Так же, как и машины, они замерли, внезапно брошенные людьми. Видимо, раньше этот магазин пользовался популярностью у покупателей. Теперь всё изменилось. Неизменными остались запахи — ассорти из залежалого хлеба, копчёного мяса, яблок и фенола. Проходя мимо касс, я разглядел стойку с китайской ерундой. А вот и фонарик! Как нельзя кстати — за окном значительно стемнело. Я взял первую попавшуюся тележку, аккуратно выложил из неё чужие вещи на кассовую ленту и отправился за покупками, освещая путь китайским фонариком, который, на удивление, неплохо справлялся со своим предназначением.

Мне понравилось ходить по пустынным рядам, переполненным товарами. Я даже кайфанул от того, что всё вокруг может стать моим. Притом бесплатно. Я мог бы набрать полную тележку. Но совесть и тлеющая надежда на то, что всё вокруг — розыгрыш или эксперимент… В общем, взял пару банок тушёнки, пачку галет и бутылку минералки. Салаты и другую готовую продукцию брать не рискнул. Хотя тухлого запаха не было.

Я вышел к рядам с одеждой. Огромная вывеска «Распродажа дубленок». Примерил первую. Размер мой. Стало тепло и невероятно уютно. У меня никогда не было дубленки. Не зря её высоко ценят городские пижоны. Пройдя по рядам, я набрал ещё несколько вещиц. Перчатки, шарф, вязаная шапка — всё это я тут же примерил. В конце торгового зала я упёрся в дверь с надписью «Только для персонала». За ней ещё несколько дверей с табличками: «Бухгалтер», «Приемная». «Комната персонала» — мне сюда. Маленькое помещение без окон. Из мебели — только стол и диван. На столе электрический чайник, стаканы и неразгаданный кроссворд. Газета послужила скатертью. Я разложил припасы. Долго принюхивался и пробовал тушёнку. Когда убедился в подлинности продукта — плотно поужинал. После еды я на всякий случай заперся на ключ. Лёг на диван и завернулся в дубленку. Сыт, согрет, да ещё приятное томление в ногах — жизнь-то налаживается. Если прикинуть, я прошёл не меньше двадцати пяти — тридцати километров. Единственный дискомфорт — мысли. И одиночество. Я лежал в темноте и думал о том, что меня ждёт впереди. Фантазировал. Пугал себя и успокаивал… и уснул.

***

Всю ночь снились кошмары. И, как это часто бывает, я не удержал в памяти ни одного сюжета. Помню только, что убегал от огромной толпы и пытался спрятаться в пустой комнате. Но невозможно сравнить ночной бессознательный кошмар с тем, который я испытал, проснувшись… Кромешная тьма. Рука затекла под головой. В запотевшей ладони зажат севший фонарик. И гробовая тишина. Первое, что пришло на ум, — похоронили заживо! Сон как рукой сняло. Я поднял руки вверх, боясь упереться в деревянную крышку. Ладони провалились в пустое пространство. Слава богу! Я соскочил с дивана и со всей силы ударился спиной об острый предмет. Я услышал лязг ключей, которые предусмотрительно положил на край стола. Ну идиот! Как можно было совершить столько тупых стратегических ошибок?! Сто нарядов вне очереди за то, что выбрал комнату без окон, не выключил фонарик и не оставил ключ в замочной скважине!

На ощупь я исследовал каждый сантиметр линолеумного пола. По закону подлости ключи лежали в самом дальнем от меня углу. От радости я подскочил и снова ударился спиной о проклятый стол. Когда я выбрался в торговый зал, понадобилось несколько минут, чтобы отдышаться и прийти в себя. Я ощупал спину. Крови нет, но прикасаться больно. Обычная ссадина. До свадьбы заживёт…

За ночь в магазине ничего не изменилось: тот же сумрак, запах, пустота и тележки — замерли в ожидании прикосновения рук. На улице значительно похолодало, несмотря на то, что солнце освещало безоблачное небо. От яркого света заболели глаза. Я зажмурился и снова потрогал ушибленную спину. Боль усилилась. Наверняка огромный синяк. К ломоте в спине прибавился озноб — первый признак серьёзного недуга. Даже дубленка не помогает согреться. Неужели я заболеваю? Сейчас это очень некстати.

Кто в детстве не играл в Робинзона Крузо?! Моя любимая игра. А книгу я перечитывал семь раз. Куча песка в огороде — это мой необитаемый остров. Заросли малины — банановые и кокосовые пальмы, а яблоня — нескончаемый запас снарядов для охоты на акул. В песочнице было весело чувствовать себя одиноким путешественником, беззаботным искателем приключений и романтиком. Но, почему-то, всегда в мои детские грёзы проникали мрачные мысли о том, что могут заболеть зубы. А на моём необитаемом острове нет врача. Зубная боль — это был кошмар моего детства. А поход к стоматологу — вообще что-то неописуемое. Что-то похожее на то, что происходит со мной сейчас. Наяву сбывается детский кошмар…

Озноб усилился. К симптомам добавились тошнота и покалывание в пояснице — где-то в районе почек. Как жаль, что в медицине я — полный ноль. Природа изначально закрыла мне доступ в эту науку. Зато я раньше всех узнал значение слова «гемофобия». С самого детства от вида крови мне делалось плохо, и все драки с моим участием заканчивались, как только появлялась кровь. При этом в детстве я часто болел. Я настолько примелькался в районной больнице, что со мной здоровались даже уборщицы и дворник.

Появлялась одышка, дрожь в руках. Тошнота усилилась. Меня вырвало. Может быть, это отравление вчерашней тушёнкой. А может, простуда или грипп. Что-то похожее было перед тем, как я заболел двусторонним воспалением лёгких. Я вспомнил огромную вывеску в холле приёмного отделения: «ДАЖЕ МЕЛКАЯ ПРОСТУДА МОЖЕТ УБИТЬ, ЕСЛИ ЕЁ НЕ ЛЕЧИТЬ». Эта надпись раньше веселила меня и была отличным поводом поумничать: «Зачем, мол, простуду лечить?! Нужно людей…». Но сейчас мне совсем не до веселья. Я серьёзно вдумался в слова на вывеске.

Вчера, когда я шёл по центральной улице, обратил внимание на то, что практически в каждом доме была аптека. Но какой в этом толк — если нет рецепта. Я не только не знаю, какие нужны лекарства, но и диагноз мне абсолютно не известен. Если я отравился — поможет вода, но пить я совсем не хочу. Желудок не готов принимать ничего. Если простуда — был бы кашель или хотя бы сопли. Этих симптомов не было. Заражение крови! Я снова внимательно ощупал спину. Крови нет. Но прикасаться к месту ушиба стало ещё больней. Без помощи врача не обойтись. Но поблизости нет ни единого человека, не говоря уже о докторе. Есть же книги. Отличная мысль! Нужно найти библиотеку или книжный магазин. Там должна быть энциклопедия или какой-нибудь медицинский справочник. Я смогу поставить хотя бы примерный диагноз и подобрать лекарства. Осталось найти энциклопедию. Я решил, что не буду возвращаться к ночлегу. На всякий случай приметил ориентир — антенну на жёлтом высоком здании по адресу: ул. Свободы, 79.

Как же неуютно в этом городе. Ни птиц, ни кошек, ни людей — ничего живого. Вокруг офисы, магазины, кафе — и всё это замерло, как на картинке. Ресторан Раф-фи-не-мент «RAFFINEMENT». Хрен прочитаешь. Зато вид роскошный. Скорее всего, очень дорогой ресторан. Ничего не мешает мне сейчас зайти, набрать тут самой дорогой выпивки и закуски. Но аппетита совсем нет. Тягучий озноб и усиливающаяся боль в спине. Ещё эта проклятая тишина. Иду и громко шаркаю ногами, чтобы не сойти с ума. Прохожу кинотеатр «Октябрь». Премьера фильма: «Секс в большом городе». Этот анонс точно про меня. Я один в этом большом городе, и меня конкретно «задолбало» происходящее. Через дорогу киоск «Газеты и журналы». Здесь должна быть карта. Хорошая идея — придать логический вектор одинокой экскурсии. Киоск закрыт. На стекле записка красным маркером: «Перерыв 15 мин.». Уверен, ждать бесполезно. И в обычное время эта информация была не всегда верна. Тётеньку в толстых роговых очках можно было прождать и час и два. При этом ругаться и спорить с ней — бессмысленно. Она невозмутимо права во всём. Ещё бы! Столько хамить. И читать. Ох, отомщу я вам сейчас! Я вытянул рукав дубленки, сжал его изнутри и со всего размаху ударил по большой витрине газетного киоска. Осколки со звоном разлетелись. Я огляделся в надежде, что кто-то мог услышать или увидеть моё хулиганство. Увы! Полное спокойствие со стороны жителей города и правоохранительных органов. Потому что их тут нет! А ещё я получил удовольствие от смены действий и безнаказанности. Вот она — власть! Делаю, что хочу, и как хочу. Если такое настроение не взять под контроль, я разрушу полгорода. Тем более что кроме киоскёрши я найду с десяток профессий и служб, над кем можно устроить самосуд.

Рукавом дубленки я расчистил стёкла и влез в киоск. Над табличкой «Свежая пресса» ровными стопками располагалось несколько наименований газет. Кстати, какое сегодня число? Этот вопрос в армии был очень популярным, особенно за сто дней до демобилизации. Сослуживцы где-то раздобыли метровую портняжную рулетку, подвесили её у входа в казарму и каждое утро отрезали по сантиметру. Так мы следили за приближением заветного «освобождения». Ни о чём другом мы тогда не думали, поэтому время тянулось медленней обычного.

Я вытащил газету «Известия» и прочитал в верхнем углу: 15 сентября 2016 год. Вроде всё совпадает. Я перебрал оставшиеся издания — дата везде одинаковая, но почему-то ни на одном из экземпляров не указано название города.

Я развернул карту прямо на дороге — на когда-то проезжей части.

Сначала я поставил точку в том месте, где ночевал. Свободы, 79. Затем провёл карандашом прямую линию по пути следования и обозначил своё нынешнее местонахождение. «Ищем библиотеку», — озвучил я дальнейшее действие. В правом нижнем углу карты табличка «Условные обозначения». Администрация, жилые кварталы, магазины, рынки, аптеки и так далее… Библиотека обозначалась кружком с открытой книгой внутри. Я довольно быстро нашёл символ на карте. «Вот она, — радостно произнёс я и несколько раз обвёл нужную точку. — Большая и Научная. На улице 30 лет Октября. И идти недалеко. То, что нужно», — всё это было сказано вслух.

По нашей деревне ходил один дурачок, дядя Володя. Он постоянно говорил. Ходил по улицам и говорил сам с собой. Спорил, ругался, смеялся. Иногда остановится, крикнет что-нибудь, глядя в пустоту, и идёт дальше. Мы с ребятами хохочем над ним, взрослые улыбнутся и бросят что-нибудь типа: «Опять Володька себе проспорил». А вдруг этот деревенский сумасшедший так же, как и я сейчас, просто отгонял от себя одиночество и пугающую тишину, которую слышал только он…

Я проложил маршрут, отмечая точки и линии карандашом. «Раз, два, три, четыре, пять кварталов и поворот налево, — проговорил я. — Затем три дома и — „Большая научная библиотека“».

По пути я слегка обокрал продуктовый магазин, прихватив минеральной воды. Постоянную жажду я также записал в симптомы начинающейся болезни. Боль в пояснице значительно усилилась, возможно, от количества выпитой жидкости. Я опустошил уже три полуторалитровых бутылки, при этом в туалет совсем не хотелось. Возможно, проблема в почках. Вывод не из приятных. Почки в армии не болели. Разве что после ударов старшин.

Изящное коричневое здание, внешне похожее на старинный замок, покрыто гладкой мраморной плиткой. Окна закрыты резными решётками в виде копий, обвитых вьюном. Крыша — огромный зеркальный купол. Над высоченными дверями золочёная надпись: «Большая Научная Библиотека». Большие стальные двери свободно распахнулись. В этом мне очень повезло — чтобы сломать такую конструкцию, пришлось бы раздобыть динамит.

Внутри — небольшой вестибюль с высоким круглым потолком. Мраморный пол в виде огромной шахматной доски. Три двери стилизованы под раскрытые деревянные книги, листы которых испещрены неизвестными символами: ромбики, квадраты, чёрточки, кресты — это какой-то древний язык. Всё вокруг декорировано под старину. Атмосфера завораживает. Справа — дверь в кафе. Впереди — вход в главный зал. Слева — гардероб… В нём полно одежды! Уверен, тут кто-то есть! Я чувствую присутствие человека. После какого-то чрезвычайного происшествия жители пришли спасаться в этот замок — первое, что пришло на ум. Собравшись с мыслями, я открыл дверь, за которой надеюсь встретить… Неправильно! Не надеюсь — я знаю, что встречу здесь людей. Я вошёл. Громадное помещение, освещённое солнцем через стеклянный купол. В центре — около сотни кресел с поднимающимися столиками. Все они пусты. По краям зала немыслимое количество высоких стеллажей и лестниц. Тысячи, а может, и миллионы книг. Но кроме книг — никого. Пустота и тишина.

— Здравствуйте! Тут кто-нибудь есть? — крикнул я. Эхо разнесло по пустому залу мои гласные.

— Никого! — выдохнул я. Все мои домыслы вновь оказались вымыслами. Я сел в кресло и заплакал. Я долго не мог остановить нахлынувшую истерику. Мне было обидно и безумно жалко себя — жалко в армии, сейчас и в будущем, если оно вообще есть. А ещё сильно болит спина.

Я вспомнил, ради чего пришёл сюда, вытер слёзы рукавом дубленки и успокоился.

Пахнет книгами. Своеобразный, ни на что не похожий запах. Но всегда и везде одинаковый. С детства я полюбил книги. Спасибо отцу. Бывало, начнёт читать вслух захватывающий рассказ, а потом остановится на самом интересном месте и скажет с издевкой: «Ну, а кому интересно, что будет дальше, может взять и прочитать…» Я очень злился на отца в эти моменты, но брал книгу и читал.

Как же много здесь книг! Множество стеллажей этажа в три высотой. Для каждого — своя лестница, которая двигается по рельсе. Ряды пронумерованы. На полу перед стеллажами — выемки с застеклёнными надписями. Каждая полка подписана. Какие-то числа, буквы, слова. Мне жизни не хватит понять, где тут что. Благо, что света достаточно.

В отчаянье я ходил по рядам и, заломив голову наверх, тупо пялился на книжные полки. Боль в пояснице становилась невыносимой.

— Может, пора покинуть эти информационные джунгли и поискать библиотеку попроще? — спросил я у пустого зала.

Вместо ответа я разглядел под ногами табличку в полу «Медицина» и тут же в первом ряду — «Энциклопедия». Вот это удача! Вот это эврика! Я достал самую большую книгу с золочёными буквами на корке «БМЭ». Открыл и прочитал: «Большая Медицинская Энциклопедия. Третье издание. Том первый». А сколько их всего? Я насчитал двадцать девять подобных книг.

— Ничего, времени много, — невесело ухмыльнулся я, — конечно, если не сдохну от этой боли. «Но раз уж нашёл в этой гигантской библиотеке крошечный раздел медицины — найти в двадцати девяти томах то, что мне нужно, не составит большого труда», — иронично успокаивал я себя вслух. Хотя на самом деле понимал, что ищу то не знаю что. Просто надеялся на удачу.

Я перетаскал все двадцать девять томов в центр зала — в самое освещённое место. Расположился на полу и погрузился в поиск своего диагноза. Перелистывал, иногда вчитывался. В основном попадались непонятные термины и значения.

До самого вечера я корпел над книгами. Записывал нужную, а может, и не нужную информацию в блокнот, любезно оставленный на столике дежурной по залу. Набрал ещё сотню медицинских справочников и энциклопедий. В итоге выделил для себя начальную стадию гриппа и мочекаменную болезнь. Остальное не смог разобрать. Например, при моих симптомах попалась болезнь с названием «острый пиелонефрит». Название завело меня в меньший тупик, чем расшифровка заболевания: «неспецифическое инфекционное воспаление чашечно-лоханочной системы и паренхимы почек»… Ещё масса подобных непонятых мной диагнозов.

Благодаря науке я выписал себе примерный рецепт: гентамицин, но-шпа, оксодолин и ещё около десятка наименований.

Я вышел из библиотеки, когда уже начало темнеть. На всякий случай прихватил краткий медицинский справочник. На улице ничего не поменялось, лишь заметно похолодало. Я решил, что заночую в первой попавшейся аптеке. По пути они встречались постоянно. Я выдвинулся по старому маршруту. Через квартал в магазине промышленных товаров «приобрёл» большой фонарь и кучу запасных батареек. А ещё вооружился сапожным молотком, который может пригодиться для проникновения в стеклянные витрины.

Представляю, как комично я сейчас выгляжу: середина осени. По центру шоссе идёт человек в дубленке. В одной руке — справочник, в другой — фонарь, а из кармана торчит молоток. Жаль, что некому назвать меня сумасшедшим…

Аптека попалась через два здания. Мне опять несказанно повезло — двери открыты. Я вошёл внутрь. Для безопасности или ради самоуспокоения закрыл двери на засов. Несмотря на всё видимое одиночество, меня так и не покинуло чувство чужого присутствия или чужое чувство присутствия, а может, присутствие чужого чувства… Игра слов не помогала отвлечься от боли и всё ближе подступающего страха.

Яркий свет нового фонаря позволил мне подробно разглядеть помещение аптеки. Просторный холл с журнальным столиком и два мягких кресла. На столике — пачка рекламных журналов и листовок. В углу — прозрачная тумба с аккуратно расставленными коробочками. Стандартная аптечная витрина, сплошь уставленная лекарствами и медицинскими приспособлениями. Касса — полукруглое окошечко. Даже голова в него не пролезет. Пластиковая дверь оказалась закрытой изнутри. Одного сильного рывка хватило, чтобы я оказался внутри. Внутренняя часть аптеки оказалась настоящей лабораторией — по размеру раза в три больше холла. Комната уставлена металлическими шкафчиками и холодильниками. Несколько незнакомых мне приспособлений, похожих на большую мясорубку и стиральную машину. Три зарешечённых окна, под которыми стоят столы с микроскопами, колбами и ещё какими-то приборами. В углу — диван, закрытый ширмой. Я придвинул один из столов к дивану, переложил бумаги и медицинские инструменты на подоконник и разложил свои припасы. Из еды остались галеты и минералка. Есть совершенно не хочется. Ужасно болит поясница. Я подумал о еде и почувствовал тошноту. Организм отторгал даже мысль о пище. Болен я серьёзно. Это я знал из детства. Если во время болезни аппетит не пропадал, значит, хворь была лёгкая. Такая болезнь с лёгкостью проходила после маминого лечения: клюквенный морс, куриный бульон, мёд и отдых от школы. На следующий день я был здоров и снова готов заболеть по пути в школу. Но когда есть не хотелось, все знали — я болен серьёзно. Обычно это была ангина, или грипп, или ещё что-либо тяжёлое. Мама вызывала врача. А дальше — бесконечное количество таблеток и уколов. И температура зашкаливала. Мой личный рекорд — 39,5.

Кстати, надо измерить температуру. Я вышел к витрине и нашёл градусники. Их было несколько. Разных типов: от обычных ртутных до неизвестных мне ранее, электронных. Я предпочёл измеряться по старинке. Засунул под мышку градусник и присел на кресло у кассы. Я всегда чувствую, когда температурю. Сейчас примерно 38.

Через несколько минут я достал градусник и посмотрел на табло. Долго и пристально вглядывался, но не увидел ртутной дорожки. Несколько раз я встряхнул градусник и измерил снова. Подержал подольше. Но эффект был таким же. Я стал перебирать градусники один за другим. Результат везде одинаков: ртуть даже не выходит из своей маленькой колбочки.

«Что за ерунда с этими градусниками? — закричал я. — Или со мной?!»

В панике я схватил электронный градусник. Распечатал и наскоро прочитал инструкцию. Всё оказалось проще, чем я думал. Нажал на кнопочку и, дождавшись звукового сигнала, засунул градусник под мышку. Через несколько секунд опять прозвучал пик. Я взглянул на табло. У меня опустились руки, и холодный во всех смыслах пот побежал по спине. Двенадцать градусов.

— Я что, комнатной температуры? Неужели я мёртв? Я призрак или всё-таки сошёл с ума?

Я стал прощупывать пульс и почувствовал сердцебиение. Усиленное от адреналина и живое. Я выдохнул.

— Как же достали эти стрессы!

От осознания того, что я жив, на душе значительно полегчало, но страх уже плотно впитался в воспалённый мозг. Руки задрожали. Боль в спине стала невыносимой. Почки заломило так, что я застонал.

Я стал суетливо искать лекарства, выбрасывая ненужные на пол.

«Нужно заглушить боль!», — я уже не мог думать ни о чём другом. Боль и ужас нарастали наперегонки. Неужели это конец?

Дрожащими руками я перебрал кучу препаратов и вскоре нашёл нужные мне лекарства. Не читая аннотации, я жевал таблетки и запивал водой отвратительный горький привкус. Боль не прекращалась. Я лёг на пол и свернулся калачиком. В позе эмбриона я лежал на полу, чувствуя щекой холод линолеума, и думал о смерти. Я её не боялся — о ней я мечтал…

Мне нужно сильное обезболивающее. Боль такая, что анальгин с аспирином уже не поможет. В этой аптеке должны быть препараты посильнее.

Я стал обыскивать железные, привинченные к стенам шкафы и в самом дальнем обнаружил небольшой сейф. Я подергал за ручку — дверца не поддалась. Подергал сильнее — бесполезно. Молоток тоже не помог. Нет даже малейшей щёлки, чтобы отогнуть дверцу. Нужен ключ. А где его искать?

Я подбежал к кассе и вырвал выдвижной ящик с деньгами. Купюры рассыпались по полу. Ключа нет. Я обшарил весь прилавок, все потайные места. Попытался успокоиться и представить, куда, на месте аптекаря, я сам бы убрал пресловутый ключ… Ничего!

В ярости я переворачивал полки, ящики, столы. Перерыл всё, что мог. Действовал, как наркоман в ломке, о которых частенько писали сельские газеты.

Я выбился из сил. Невидимой вуалью меня накрыло отчаянье.

— Ключа здесь нет. Какой-то дотошный работник унёс его в неведомое пространство и оставил меня умирать в этом мёртвом мире.

Я подошёл к сейфу и завыл от боли и жалости к себе. Страх и обида — больше ничего не осталось внутри меня.

Чем я всё это заслужил? Я идиот! Зачем вышел из поезда? Как мне помочь себе? И чем теперь помочь! Я умираю…

Слёзы залили глаза. Я причитал, как ребёнок, обняв злосчастный сейф. Когда детские слёзы закончились, обида переросла в ярость. С криком отчаяния я ударил ногой по металлической дверце и услышал слабый лязг. На сейфе что-то звякнуло. И я уже знал, что…

Как же мало человеку нужно для счастья. Даже боль отступила на время. Я протянул руку и нащупал ключ. Он одиноко лежал без связки. Лежал и смеялся надо мной, ведь его никто не прятал. Воистину: положи вещь на самое видное место — и её не найдут.

В сейфе было не много лекарств. В основном ампулы и склянки. Я схватил коробку с надписью: «МОРФИНА ГИДРОХЛОРИД». Слово «морфин» я знал. Этот препарат частенько фигурировал в различных детективных романах.

Сбоку к коробке была приклеена квадратная бумажка с печатью и описанием. Всё, что я смог разобрать в традиционном врачебном почерке: «Выраженный болевой синдром». У меня он ярко выраженный. Поэтому дозу я превысил втрое. Запил солоноватую жидкость водой. Практически сразу закружилась голова. Появилась невероятная легкость, и пропал озноб. Вскоре боль стала уходить вместе с сознанием. Я успел присесть на пол. И…

***

Очнулся я, когда уже было светло. Проспал всю ночь на твёрдом деревянном полу аптеки. Спина затекла и продолжала болеть. Но боль заметно уменьшилась. Какое-то из принятых лекарств всё-таки подействовало. Немножко знобит. Но это не болезненное ощущение, а обычный утренний озноб. Нужно подвигаться и поесть. Появился аппетит. Иду на поправку, если это не остаточное действие после обезболивающего.

Распихав все свои немногочисленные пожитки по карманам, я вышел на улицу.

Солнце ослепило так, что пришлось зажмуриться. Я сделал глубокий вдох. Тёплый свежий воздух принёс запахи леса — знакомый букет из сухих листьев, полыни и хвои. Слова вырвались сами: «Как же хорошо! По-летнему! Жаль — поделиться не с кем!».

Настроение поднялось, и появилось чувство голода. Причём, не просто хороший аппетит, а настоящее, солдатское чувство голода.

Хочу мяса и хлеба. Но больше всего — чая. Крепкого горячего чая, обжигающего язык и горло.

В армии, когда сильно хотелось есть, мы кипятили воду в трёхлитровой банке, засыпали заварку с сахаром и пили чай. Сладкая горячая патока и чаинки перебивали аппетит. Обманутый желудок успокаивал мозг.

Искать «источник питания» долго не пришлось. Недалеко от аптеки расположилась мясная лавка. Небольшой павильон, размером и запахом напоминающий наш сельский мясной магазин. Там работала мама…

Я вспомнил родителей. И опять нахлынула тоска.

…Мне было лет девять. Помню, вместе с отцом ждали маму с работы. Решили пожарить мясо на костре. Во дворе у нас стоял самодельный мангал из кирпича и глины. Летом мы часто готовили на улице. Отец тогда охотился. В этот раз привёз целого кабана. Мне нравилось смотреть, как он разделывает и опаливает тушу. Я помогал, как мог, и чувствовал себя настоящим охотником.

«Сын, подай нож, — просил отец. — Наступи сюда!»

Я покорно выполнял приказы, понимая свою значимость. Мы нажарили тогда целый таз мяса. Когда пришла мама, я схватил наше фирменное блюдо и побежал к ней навстречу. Мне не терпелось похвастаться. Но сил я не рассчитал. Таз выскользнул из рук, и всё содержимое вылетело на землю. Жирные ломти мяса сразу же впитали в себя грязь. Пригодным в пищу осталось всего несколько кусочков, которые лежали сверху. Я заревел и побежал в сарайку, где сидел в дровах и презирал себя. Мне очень было жаль отца и его труды. Он охотился, возможно, рисковал жизнью, а я… Я всё испортил.

Успокоил меня отец. Он зашёл и сказал: «Сын, перестань! Охотники не плачут! И запомни ещё одну вещь: с тебя кабан. Пойдёшь со мной на охоту и вернёшь долг! Ясно?», — засмеялся отец.

Сейчас, вспоминая отца, я видел его лицо, а слышал смех Костяна.

Зачем я вышел с ним из поезда?

В тёмном павильоне пахло кровью и чесноком. Я перелез через витрину и вошёл в пластиковую дверь. За ней — разделочный цех. По центру — массивный деревянный стол с полкой, на которой аккуратно разложен набор тесаков. Сбоку приделана электрофореза для распиливания крупных кусков.

Я открыл большой холодильник. Повеяло холодом. Судя по всему, электричество пропало совсем недавно — лёд в холодильнике ещё не начал таять. В нос ударил запах свежей крови. Гнилью не пахнет, значит, мясо не испорчено.

На железных крюках угрюмо повисли несколько свиных туш. Я обнюхал каждую и выбрал самую, на мой взгляд, пригодную. Свинья оказалась не из лёгких. С трудом я скинул её с крюка. От натуги сильно кольнуло в спине. Не спеша дотащил тушу до разделочного стола. В награду за упорство получил несколько кусков свежей мякоти.

В соседнем гипермаркете я нашёл воду, сухари, перец и соль. Отдел «Охота и туризм» бескорыстно предоставил мне разборный мангал, набор шампуров, походный котелок, топорик и спички. Все припасы я аккуратно сложил в походную сумку, которой также разжился в гостеприимном магазине.

Я вышел на улицу и отправился на поиски удобного места для одинокого пикника. Я двигался по центру проезжей части, обходя застывшие машины. Вокруг — типовые дома, разукрашенные рекламными лозунгами. По-прежнему никаких признаков жизни — лишь тёплое осеннее солнце и сумка, набитая припасами, согревают душу.

Вдалеке показались деревья. Парк или городской сад. Не важно. Туда я и направился.

Парком оказалось кладбище. «Мемориал». Жарить шашлык на усопших — святотатство. Но я не суеверен и голоден. Решил: пройду через кладбище, а когда закончатся могилы, устрою привал. Лес берёзовый, а берёзы — лучшее топливо. И угли от них жаркие.

Я брёл по пустынному ухоженному кладбищу, разглядывая памятники. Среди обычных плит из мраморной крошки попадались шедевры: скульптуры с человеческий рост, надгробия в виде небольших храмов и колоколен, склепы под старину, металлические композиции с изображением библейских сюжетов — просто музей под открытым небом.

«Интересно, — подумал я, — при жизни этим людям уделяли столько внимания, сколько после смерти?». Дальше я шёл, напевая одну из любимых своих песен: «Поплачь о нём, пока он живой…»

Неожиданно я уткнулся в высокий кованый забор в виде частокола из острых чугунных копий. За ограждением — густой лес. Перелезть через острия, не поранившись, практически невозможно. Я стал продвигаться вдоль забора в поисках калитки или лазейки. Через некоторое время стали появляться свежие захоронения. В ряд стояли новые кресты и холмики, усыпанные венками. Почему-то мне стало не по себе. Я стал старательно прятать взгляд от фотографий недавно усопших людей. Вообще-то я не боюсь мертвецов. За всю жизнь на похоронах был один только раз, когда померла бабушка. Мне тогда было совсем мало лет. Поэтому я не прочувствовал всего трагизма и страха перед событием, к которому человек необратимо стремится.

Я шёл и смотрел на забор, который всё не кончался. Внезапно моя нога съехала куда-то вниз. Я не смог удержаться и упал в яму. Когда выбрался, понял, что ямой оказалась недавно вырытая могила. Рядом ещё одна такая же. Между ними — насыпь из глины и песка, в которую воткнут резной, покрытый лаком крест. Чтобы выбраться, я ухватился за его среднюю перекладину и подтянулся. Дерево оказалось достаточно прочным — я выбрался из могилы и прижался к кресту. Носом я уткнулся в табличку. Вместо инициалов и дат — абсолютно гладкая зеркальная поверхность, в которой я увидел своё отражение. Накатила волна ужаса. Холодная, обжигающая волна. Я почувствовал её каждой клеткой организма. В ужасе я ринулся прочь. Я нёсся по кладбищу, запинаясь о могилы и оградки. Падал, вставал и снова бежал, боясь оглянуться. Время замедлилось. А кладбище всё не кончалось. Оно будто вытягивалось и росло вместе с моим страхом.

«Нужно выбраться, — задыхаясь, твердил я. — Во что бы то ни стало, пока не поздно».

Свет в конце тоннеля — выход! Я вылетел из арки и продолжал бежать, не разбирая дороги, пока не упал, обессиленный, на лавку у подъезда какого-то многоэтажного дома.

Я прижался лицом к доскам и закрыл глаза. Дыхание медленно восстанавливалось, а страх продолжал нарастать. Я всё ещё ощущал медное прикосновение незаполненной таблички. Она ярким бельмом замерла перед глазами. Голова начала заполняться нарастающим потоком мыслей. Я бы жизнь отдал за ответы на нескончаемый ряд вопросов: Чей это крест? Почему две могилы? Кто их вырыл? Для кого? Ведь я один в этом городе… А один ли я?

С самого начала меня не покидало чувство — острое, но плотно накрытое страхом и непониманием происходящего. Всё это время я чувствовал чьё-то присутствие. Будто кто-то невидимый ходит рядом, а может, наблюдает изнутри меня. За всё это время я не увидел ни одного живого существа, но в глубине души я очень надеялся, что не один в этом странном месте.

Из всех вопросов, на которые не будет ответа, сейчас самый больной и нудный: какого чёрта я вышел из проклятого поезда? Этот вопрос приводил меня в ярость. Я злился на себя и на безысходность, а ещё — на неумолкающую боль в спине.

«Всё! Не хочу больше»! — закричал я невидимому мерзавцу, который всё время ходил рядом, наблюдая. Ну и плевать. Я сам сделал выбор и не угадал.

Все вещи и припасы остались на кладбище. Хорошо, что морфин я предусмотрительно положил в карман. Я вынул четыре ампулы и небрежно отломил кончики. Доза наверняка смертельная. Плевать! А что мне ещё остаётся? Я закрыл глаза и выплеснул содержимое в рот. Стоило больших усилий проглотить фатальное лекарство. Пересохший язык с трудом ворочался. Страх смерти сковал все мои нервные окончания. Меня будто забетонировали. Только невыносимый ужас и отчаяние.

Зажгло в груди. Началось… Вот и всё… Всё кружится… Всё…

***

Меня разбудил резкий пронзительный крик. Я открыл глаза, не осознавая, что происходит, и стал осматриваться. Знакомый город. Ярко освещённые улицы. Стою у подъезда серого пятиэтажного дома. Рядом лавочка, на которой, видимо, я и уснул.

— Так это был сон? Мне всё это приснилось?

Долю секунды я был по-настоящему счастлив, пока не разглядел берёзовую рощу и ворота городского кладбища. Воспоминания вернулись — будь они прокляты!

Но я точно слышал крик. Душераздирающий крик, который разбудил меня. Слуховая галлюцинация? Вряд ли. Я отчётливо слышал. Кто-то разбудил меня.

Я понимал, что после количества принятого морфина должен сомневаться в своих чувствах. Но всё равно решил проверить. Несколько раз я оббежал вокруг дома. Ни души. Та же мёртвая тишина, что и раньше. Я посмотрел наверх. Все окна дома закрыты. Серые стекла отражают солнечный свет. Дом будто объят пламенем, только без дыма. Мне пришла на ум идея. Знаю, есть один психологический приём: чтобы добиться повышенного внимания, нужно громко закричать «Пожар». Между прочим, этим замечательным словом нас полгода будили в учебке. Действовало безотказно. Старшина как рявкнет на весь барак: «Пожааааар!». Мы сначала попадаем со своих кроватей и начинаем метаться в разные стороны. Только спустя несколько минут возвращается реальность. Зато сон как рукой сняло.

Я стал громко кричать: «Пожар! Пожар!».

Ответа не последовало, равно как и движений в окнах. Я покричал ещё несколько раз. И опять безуспешно. Тишина. Даже эхо проигнорировало мой крик. Мой крик?

«Пожар!» — ещё раз прокричал я и прислушался. Точно! Это был мой голос. Меня разбудил собственный крик…

Я не знал, сколько пробыл в отключке. Спина практически перестала болеть. Осталось лёгкое гудение в пояснице, скорее всего от неудобной позы и твёрдой лавки.

За воротами кладбища лежали все мои припасы. Возвращаться за ними не было никакого желания.

«Лучше умру с голоду, чем повторю свою „беззаботную“ прогулку среди свежих могил», — подбодрил себя я.

По-прежнему хотелось есть. Но абсолютно не хотелось готовить, особенно мясо. Я принял решение найти готовую пищу в ближайших магазинах. Мясные консервы, галеты и плавленый сыр вполне утолили мой голод.

После обеда я решил прогуляться по городу. А что ещё делать! Чувствую себя великолепно. На улице тепло. Солнце ярко светит, отгоняя смятение и вчерашние страхи. По пути в неизвестном направлении я набрал себе самых дорогих шмоток в магазине «Корона». Но переодеваться не стал, так как не мылся уже несколько суток. Аккуратно сложил вещи в фирменный пакет. Поблагодарил фантомных продавщиц и отправился на поиски водоёма. Точно помню — на карте была река.

Я вернулся к взломанному мной киоску и достал новую карту города. Старая осталась в сумке с остальными вещами.

Так и есть — большая, судя по всему судоходная, река «Рана». Название не очень оптимистичное, но по виду река и вправду напоминала огромный рубец, разделяющий город на две половины. Я прикинул маршрут и кратчайшим путём направился к воде.

Красивый всё-таки город, если рассматривать его не через призму страха.

Ухоженные дороги, ограниченные ровными бордюрами, ведут сквозь разнообразие современных построек. Высотные здания отделаны мрамором, зеркалами, витражным стеклом. Фасады украшены красивыми жизнеутверждающими плакатами с рекламой. На фоне ультрасовременных домов иногда встречаются реставрированные или специально отделанные под старину деревянные избы, которые добавляют некой сказочности мегаполису. Несмотря на отсутствие людей, город кажется живым и шумным. Несколько раз я останавливался и вслушивался, но призрачный гул медленно таял, оказавшись очередным миражом.

Я вышел к реке. Первое, что бросилось в глаза, — синяя надпись на белом фоне «Городской пляж». Под вывеской традиционная табличка «КУПАНИЕ СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО!!!» Судя по трём восклицательным знакам, второе объявление гораздо значимей первого. В который раз сталкиваюсь с подобным противоречием.

У нас возле казармы была вывеска «Место для курения», тут же знак, перечёркивающий сигарету, и надпись: «ШТРАФ 500 рублей». Для солдата-срочника вроде меня 500 рублей — это годовая зарплата. По правде говоря, нам и этих денег не перепадало.

Я, не рассуждая, разделся и медленно вошёл в реку. Вода оказалась тёплой и чистой, чего явно не учли те, кто строго запретил купание в этом прекрасном месте.

Как в детстве, я нырял и плескался, загорал на одном из деревянных лежаков, которыми был практически усеян глиняный пляж. Я представил, какой ажиотаж из-за этих лежаков происходил в часы-пик. Но мне это было не важно. Жаркий осенне-летний день. Абсолютно один на городском пляже. И на этой реке. И в этом городе… и… Перечислять дальше я не стал — решил сберечь хорошее настроение.

Я всю жизнь прожил на берегу горной реки. Журчащая вода напомнила о беззаботном детстве. Большинство моих ярких и значимых дней прошли именно на берегу речки. Не забыть никогда праздники, ночные гулянья, свадьбы, всегда проводимые у реки. Песни на берегу у костра. Выпускной, на котором я напился первый раз так, что купался прямо в одежде… И первый поцелуй тоже ведь был на реке. Как я мог о ней забыть? Ах, Света, Светочка — девочка из класса. Она жила в соседнем доме. Мы просидели за одной партой до восьмого класса. Потом она уехала с семьёй в город и приезжала только на лето. Мы гуляли с ней до темна, под громкие усмешки малолеток и завистников: «Серёжа плюс Света — жених и невеста». Не знаю, как ей, а мне было приятно слышать эту дразнилку.

Где она теперь, моя Светочка? Светочка — веточка.

От последнего слова меня передёрнуло. Я вспомнил Костяна и его талисман.

Уже начинало темнеть. Я ополоснулся и надел новые шмотки, безвозмездно приобретённые в дорогущем магазине. Цены на этикетках были просто космические. Старые свои вещи я небрежно скомкал, завернул в бесполезную дубленку, которую уже долгое время нёс на плече, и вдавил в урну.

«Я одет, как молодой миллионер. Всё у меня хорошо. Я свеж и здоров. Немного пугает одиночество и приближение ночи. Но в целом жизнь налаживается», — думал я.

С пляжа был виден небольшой коттеджный райончик, туда я и отправился.

Несколько одинаковых домиков с коричневыми крышами. Трёхэтажные коттеджи огорожены высоким кирпичным забором с металлическими наконечниками копий наверху. К воротам ведут плиточные аллеи, по бокам которых высажен лиловый кустарник. Газон засеян травой, которая из-за приторно-яркого цвета не похожа на настоящую. Ещё и выбрита, как палас. Судя по всему, в этих усадьбах жили очень богатые люди.

Я подошёл к ближайшей чугунной калитке и надавил на ручку в виде головы льва. Щёлкнул замок, и дверь свободно открылась.

С высоких фонарных столбов на меня глядели слепые линзы видеокамер. Такие же камеры рассматривали периметр с крыши дома. Я помахал и кивнул видеоглазку над входными дверями. Моя вежливость была вознаграждена — высокие ставни оказались не запертыми. Я прошёл внутрь.

В тёмном помещении меня осенило: как же я мог забыть про фонарь! Батарейки тоже, кстати, остались в карманах старой дубленки. Да и какой от них толк, если фонарь лежит в самом для меня недосягаемом месте — на кладбище.

Найти свечи или фонарик в тёмном доме фактически невозможно. Поблизости я не увидел ни одного магазина. Придётся идти по сумеречному городу в поисках освещения. Пока я размышлял, глаза привыкли к темноте, и я разглядел на стене, возле входной двери, красную светящуюся точку. Скорее всего, заходящее солнце через открытую дверь бросило последний луч на какой-то светоотталкивающий предмет. Я прикрыл дверь. Точка не погасла. Я протянул руку и нащупал выключатель. Ни на что не надеясь, нажал на клавишу и не поверил своим глазам, которые непроизвольно зажмурились от неожиданной вспышки.

Неужели появилось электричество?

Я выбежал на улицу и убедился в том, что свет был только в коттедже. Скорее всего, есть свой генератор. И точно! За домом я услышал тихое жужжание. На задней площадке — небольшая кирпичная постройка, от которой тянется несколько проводов. Знакомиться с устройством генератора сейчас не было никакого желания. Я порядком вымотался за день и с удовольствием принял бы горизонтальное положение. Я вернулся в дом.

«Неплохо! Неплохо! — воскликнул я, рассматривая помещение. — Просторненько!».

«Шарапов, я у тебя поживу недельку!» — озвучил я фразу из любимого фильма.

Жилище и в самом деле было более чем просторное. Комната громадных размеров. В углу — барная стойка с двумя высокими табуретами. За стойкой — плита, раковина и кухонный шкаф. В центре комнаты — ковёр, раскрашенный в цвет тигровой шкуры, на нём — зеркальный столик, пара кожаных кресел и стеклянный комод, до отказа заставленный выпивкой всех сортов. В стену встроен огромный телевизор, размером чуть меньше самой стены. В углу комнаты — круговая лестница из красного дерева.

Я поднялся по скрипящим ступеням, держась за резные перила, и осмотрел второй этаж. Ванная, туалет, спальня с большой кроватью, небольшой кабинет и кладовка с двумя длинными шкафами по бокам. Один — с мужской, другой — с женской одеждой. На полу — куча коробок, поставленных друг на друга.

Стены коридора увешаны фотографиями. Чаще всего на снимках красивая молодая женщина со светлыми, даже белыми, волосами. На некоторых фотографиях — пожилой мужчина. Я был уверен, что это отец милой девушки, пока не увидел их свадебную фотографию.

Он годится ей в отцы, если не в дедушки. Никогда не понимал такие пары. Что может их объединять? О чём могут поговорить люди, разделённые пропастью лет, жизненного опыта? Могут ли у них быть общие интересы? Я уже не говорю о вещах более интимных. Видимо, это настоящая любовь, о которой писал Александр Сергеевич Пушкин. А может, и другие, совершенно противоположные чувствам, интересы. Ну и Бог с ними. Но девушка очень уж красивая. Даже жаль её…

В кабинете я нашел целую коробку свечей. Зажёг одну, спустился вниз и выключил свет. Затем поднялся в спальню и рухнул на кровать. День был насыщенным. Я порядком вымотался, но при этом долго не мог заснуть. Пугали мысли о завтрашнем дне. Каким он будет? Сегодня был хороший день. Не скажу, что счастливый, но очень хороший. Спина перестала болеть, погода просто замечательная! Всё испортило одиночество. Раньше оно доставляло мне гораздо больше радости. Хорошо быть одиноким, когда рядом кто-нибудь есть…

***

Комнату осветило утреннее солнце. С фотографии на стене улыбнулось красивое лицо хозяйки дома. Я улыбнулся ей в ответ.

— С добрым утром! Простите, не знаю вашего имени…

Интересно, как её зовут? Хотя бы из благодарности за свет и ночлег нужно узнать её имя. Я очень соскучился по общению с людьми. Сейчас моя компания — милое лицо на фото, но ведь это гораздо лучше, чем беседовать с собой или с неодушевлённым предметом типа веточки…

Я потянулся и спрыгнул с кровати. По привычке заправил постель и выглянул в окно. Погода не изменилась. Так же светило солнце и пахло летом. Этот запах необязательно чувствовать носом — он хорошо виден, особенно когда вспоминаешь школьное окно.

Я разделся догола и побежал на реку, не испытывая при этом ни малейшей капли стыда. Я не только смирился с тем, что одинок в этом мире, — я начал получать от этого удовольствие.

Пару часов, точно, я провёл на пляже. Купался и загорал, как в детстве. По сравнению с нашей горной речкой эта — просто кипяток. Я мог бы не вылезать из воды весь день, но одному получать удовольствие от жизни скучно.

Погода просто невероятная. На улице жара, несмотря на то, что листва уже покрыта жёлтым налётом. Надеюсь, законы природы стёрлись вместе с населением.

Я вернулся домой и решил перекусить. В холодильнике меня ждал сюрприз. Во-первых, холодильник работал, а во-вторых, был забит продуктами до отказа. Я замечательно пообедал свежей ветчиной, сыром и красной икрой. Вдобавок выпил целую бутылку вина. Порядком захмелевшего, меня потянуло на общение. Из друзей у меня сейчас только фотография красивой девушки, имя которой я и решил узнать.

Здесь так мало мебели. Дом явно не предназначен для постоянного проживания, хотя на дачный домик он тоже не похож. Возможно, сюда переехали недавно, тем более что я видел груду коробок в кладовке.

Я открыл ещё одну бутылку вина и поднялся с ней на второй этаж. В кладовой из кучи коробок я выбрал ту, что стояла отдельно. На ней совсем не было пыли, как на остальных. Я перенёс коробку в кабинет и расположился на овальном коврике. Открыв картонные створки, я бесцеремонно вывалил всё содержимое на пол. Внутри оказались цветные шкатулочки, коробочки, пустые бутыльки от духов — в общем, девчачья ерунда. В самом низу коробки лежал большой фотоальбом, обтянутый чёрной бархатной тканью. На первой странице меня встретила маленькая девочка на чёрно-белом снимке. Она изящно, по-взрослому, сидела в кресле-качалке. Милое, доброе личико, светлые волосы, собранные в две весёлые косички. Я узнал её по глазам. Совсем маленькая, но такая же красивая хозяйка дома — юная невеста пожилого человека. На кромке снимка надпись: «Ларисочке 4 годика».

«Вот и познакомились! Очень приятно! Сергей»!

Я стал не торопясь, попивая вино, рассматривать альбом. Снимков много, все аккуратно расставлены и подписаны. В основном — бытовой хронометраж, разбавленный летними каникулами. Детский сад, зоопарк, школа, музей, институт, море и т. д. Полагаю, точно такие же снимки есть в фотоальбомах каждого жителя планеты. Один в один, только лица разные.

А вот снимок со свадьбы — тот же, что висит в зале, только меньшим размером. И ещё — пара кадров, где молодая Лариса и пожилой джентльмен отдыхают на зарубежных пляжах.

Я допил вино и досмотрел фотоальбом. Ничего интересного. Никогда не любил разглядывать фотографии, тем более чужие. Зато справился с поставленной задачей — узнал имя Ларисы.

Я поднялся на ноги, чтобы собрать вещи обратно в коробку, но увесистый фотоальбом выскользнул из рук и упал на пол. Переплёт отлетел в сторону.

«Вот, растяпа! — раздосадовано крикнул я, — Так и есть, обложка оторвалась».

Между переплётом и обложкой я заметил выглядывающий краешек. Ещё одна фотография. На пожелтевшем снимке молодая свадебная пара — юная Лариса и… Костян.

От волнения я снова выронил фотоальбом. Неужели это та самая Лариса, про которую в поезде рассказывал мой таинственный друг! А начальник, отправивший его в командировку, и есть старикан на свадебной фотографии. Это не может быть совпадением!

Неприятное чувство. Как не в своей тарелке. Говоря иначе, в чужой тарелке. В чужой реальности. Хотя и реальным всё это не назовёшь.

Я быстро шёл прочь от проклятого коттеджа. Теперь в этом городе есть два места, куда я не хочу возвращаться никогда…

Не понимаю, что происходит. Почему неведомый рок водит меня по чужой реальности. Может, это розыгрыш или проверка? В таком случае, ведущий — очень влиятельный человек, раз смог очистить город ради развлечения. Это невозможно. Я в чужом сне? Но почему не могу проснуться? Не может этого быть. Всё слишком реально.

Я один в чужом мире, как старик, потерявший родных и друзей. Безнадёга. Тоска. Самое страшное, что от меня ничего не зависит. Хочется закричать — не услышат, нанести удар — некому, идти — некуда. Жалко себя до слёз. За что?

Глаза затянуло солёной влагой. Не разбирая дороги, двигаюсь вперёд. Всё расплывается. Вот я уже не вижу ничего, кроме яркого, жгучего света, который обволакивает меня. Пытаюсь вытереть глаза, но руки не слушаются. Я их не чувствую. Не чувствую тела — вообще ничего. Я стал очень лёгким и воздушным, как облако. Приятное спокойствие и лёгкость.

Ух, ты! Аж дух схватило! Быстро лечу вниз. Я не вижу себя. Тело осталось где-то там, наверху или… внизу. Как же хорошо лететь в ярком облаке! Не понятно, чем я чувствую. Кто я или что я? Бестелесный. Но я есть…

Внезапно всё прекратилось. С трудом открываю глаза. Медленно, сквозь дымку, прорисовывается рисунок на полу. Чёрные прямые и кривые линии пересекаются между собой, делятся пунктиром… Это же обычный линолеум. Я лежу на животе и не могу пошевелиться. Пахнет кровью и медицинским спиртом. В поясницу отдаёт пульсирующая тупая боль. И я слышу, отчётливо слышу, голоса. Мужские. Несколько человек о чём-то громко спорят.

Мои руки туго зафиксированы вдоль тела. Голова тоже чем-то скреплена. Не могу пошевелиться.

Слышу приближающиеся шаги. Перед глазами появился край белого халата. Человек встал на колени и заглянул мне в лицо. Боковым зрением я увидел только белую маску и очки.

— Пациент пришёл в себя, — спокойно объявил доктор, поднимаясь с колен.

Подошли ещё два человека. Я видел только их обувь. У всех одинаковые синие больничные штаны и белые калоши. Почти шёпотом врачи стали что-то обсуждать. До меня доносились лишь непонятные слова, возможно, медицинские термины: «малус», «марис», «перицилум» — и ещё куча незнакомых слов, похожих на заклинания. Я узнал только слово «renis» — почки. Врачи говорили о моих почках.

Значит, всё это время я был в больнице, без сознания. Так это был сон! Не знаю, полегчало мне или стало хуже от этих выводов.

Вновь подошедший доктор громко сказал:

— Всё готово. Можно начинать. Доктор «Н», зовите остальных.

Я услышал удаляющиеся шаги и гул за стеной. Через несколько минут в помещение вошли люди. Судя по топоту и голосам, человек пять — шесть. Они остановились у меня за спиной и замолчали, как по команде. В тишине раздался знакомый голос. Стальной и уверенный голос Костяна:

— Пациенту двадцать один год. Вредных привычек не имеет. Отличная физическая подготовка, — произнёс он, не торопясь, будто зачитывал приговор. — Парень только отслужил. До этого жил в сельской местности на свежем воздухе и парном молоке.

Несколько присутствующих довольно засмеялись.

— Четыре дня назад пациент был доставлен в наш стационар. Были проведены тесты, которые показали отсутствие у пациента хронических болезней и патологий. Также были проведены экспериментальные тесты для определения функций печени и почек, которые показали, что пациент абсолютно здоров.

Зашуршали переворачиваемые страницы. Затем Костян продолжил:

— Вчера утром был изъят костный мозг, который уже благополучно пересадили. И он взошёл…

Присутствующие весело засмеялись, а Костян произнёс:

— Я выдам всем на руки таблицы с наименованием и расценками. Оформить заказ можно в офисе. Пройдёмте, господа.

Люди стали шумно выходить, делясь впечатлениями.

Сзади подошёл Костян, нагнулся ко мне и сказал участливо:

— Не грусти, солдат. Радуйся, ты принесёшь пользу обществу! Не каждый на это способен.

Последним, что я увидел, был талисман Костяна — маленькая веточка, которая вывалилась из чёрной рубашки моего друга.

Мне совсем не страшно. На всё плевать. Не думаю, что это действие наркоза — просто наплевать. Я понимаю, что это конец. Зачем портить глупыми терзаниями последние минуты или секунды жизни! А виноват я сам. И я себя прощаю. Прощаю кровавого бизнесмена Костяна, красавицу Ларису, врачей, которые не ведают, что творят. Прощаю всех.

Опять сильно закружилась голова.

Я провалился в бездонную чёрную пропасть.

Чувствую, как быстро лечу вниз.

Резкая остановка и яркий свет.

Открываю глаза…

Стою в знакомом пустынном городе. Один посреди дороги, усыпанной замершими автомобилями. На улице солнечно и тепло. Надеюсь, лето будет долгим, как и моя прогулка по мёртвому городу…

---

Тюмень, 2016 год.