Восьмая казнь

Вот и всё.… На голову натянули мешок. Грубая ткань впивается в лицо. Темнота. Холод и ужас сковывают тело. Руки связаны за спиной - не обнять себя, не согреться. Дыхание прерывистое, будто страх сжимает горло. Голос сверху режет тишину. Бессвязные слова, будто сам Господь читает приговор: «Привести в исполнение».

Кто-то украдкой накидывает петлю на мою шею. Тишина. Долгая, густая, как смола. Жду. Каждая секунда растягивается в вечность. Время превратилось в колющую массу, пронизывающую мозг.

- Это всё неправда. Сейчас меня отпустят, - мелькает мысль.

Пол уходит из-под ног. Падение. Треск позвонков. Вспышка боли. Темнота. Отдаляющийся пульсирующий гул…

***

Я всегда просыпался рано. Хотя никто меня не будил. Мама работала медсестрой в районной больнице, и уходила на работу затемно. Возвращалась, когда я уже спал. Отца у меня не было. О нём я ничего не знал. Все мои расспросы об отце очень злили маму.
Однажды, после очередного «Где папа?», она ударила меня так, что распухла губа. С тех пор я не задавал вопросов.
В школе тоже молчал, когда речь заходила о родителях. На одной из перемен парень из параллельного класса назвал меня безотцовщиной. Я врезал ему! Завязалась драка. Но тот оказался сильнее. Он сидел у меня на груди и наотмашь бил по лицу. На глазах у ребят. Те стояли и подбадривали противника. А надо мной смеялись.
Я весь испачканный кровью, с разбитым носом лежал и плакал на полу раздевалки. Ребята проходили мимо, и ни один не помог. С тех пор я возненавидел всех! В мечтаниях я отчетливо видел, как избиваю обидчика и всех его друзей. Мысли о мести постоянно отвлекали от уроков.

Раннее утро. Собираюсь в школу. На лестнице - соседская кошка. Мяукает, выпрашивает еду. Я всегда не любил кошек за их навязчивую наглость. Но тогда вспыхнула яростная ненависть к этому животному. Я схватил кошку за шкирку и потащил на крышу. Не знал как, но очень хотел избавиться от этой серой сволочи, и больше не видеть её никогда.

Выход на крышу открыт. Безалаберные рабочие давно потеряли ключ от замка. Этот замок сейчас выполняет роль брелка, свисая ржавой соплёй с одинокой петли.

Затаскиваю кошку по вертикальной лестнице на чердак. Она покорно ждет кормежки. Чердак завален строительным хламом и птичьим помётом. Среди мусора нахожу верёвку. Кошка с любопытством наблюдает, как я затягиваю удавку на её шее. Меня бесит её равнодушие. Я зло щелкаю кошку по носу. Она, обезумев, вырывается из рук и несётся к краю крыши. Второй конец веревки у меня. Животина срывается вниз.

Я почувствовал несколько сильных рывков и услышал звуки, похожие на кряканье. Отпустил веревку. Через мгновение услышал глухой шлепок внизу. Странная смесь восторга и страха…


***
Я падаю. Будто в лифте, мчащемся в бездну. Темнота, много голосов: мужских и женских. Отчетливо слышу команду: «Откройте глаза!». Яркий свет. Люди в белых комбинезонах вынимают капельницы и из моих вен. Но я не чувствую прикосновений. Только сильную боль в шее.

- Норм. Можно продолжать.

Меня переложили на каталку и куда-то повезли. Сквозь мокрые от слёз глаза вижу размытые огоньки на потолке. Они мелькают бесформенными пятнами, сливаясь в единую направляющую линию. Мы попадаем в лифт. Едем наверх. Знакомое чувство подъема: в голове гул, приятное щекотание в легких. Как в детстве на качелях.
Лифт останавливается. Меня выкатывают в просторный светлый зал. Глаза успели высохнуть. Вижу яркие пятна и силуэты людей. Шея болит так, будто её переломили. Не могу повернуть голову. Несколько человек приподняли меня и переложили в прозрачный ящик. Сверху накрыли прозрачной крышкой с металлическими креплениями. Замки щёлкнули - звуки исчезли. В гробовой тишине я услышал ток крови в шейных артериях. Люди в масках что-то проверяют. Пристегивают трубки к моему ящику. Затем все уходят. Тишина давит на уши. Гаснет свет. Раздается шипение. Холодная жидкость с визгом врывается в ящик. Вода и ужас заполняют пространство. Кричу, но жидкость проникает в лёгкие. Резкая боль в груди. Не могу дотянуться до горла, руки не слушаются.
Пустота…

***

Во дворе обитало много детей моего возраста. Я особо ни с кем не дружил. Ребята постоянно во что-то играли. Чаще всего в футбол. Много лет назад в центре дворовой территории рабочие расчистили площадку под строительство асфальтированной парковки. Но этим все и закончилось. На радость юным жильцам. Почти каждый вечер на площадке проходили футбольные матчи. Меня в команду не звали. Да я и не напрашивался. Футбол я ненавидел. Не понимал смысла нелепой беготни за мячом, но иногда приходил понаблюдать за азартом местных дурачков. Иногда матчи заканчивались дракой. Драться мне не хотелось, но смотреть на кровавые баталии я любил.

Мы с мамой жили в девятиэтажном доме, на самой окраине города. Задняя часть нашей девятиэтажки упиралась в сосновый бор, который плавно перетекал в лесную чащу. На границе между бором и лесом располагался большой пруд. Он был меньше озера, но больше пруда, поэтому и назывался пруд Большой. Это его официальное название. На карте оно есть. Довольно чистый водоём, но взрослые купались в нём редко. Скорее всего, из-за болотно-глинистого пляжа.
В жаркие дни и после футбольных баталий ребята отправлялись на пруд. Нередко и я ходил с ними. И тоже с большим удовольствием купался.

В июле все разъезжались: кто на юг, кто в деревню, кто в лагерь. В такие дни было особенно тоскливо. Мама работала целыми днями, а я тупо слонялся по району.

В соседнем доме жил Мишка сиротка. Родителей у него не было. Мишка жил с бабушкой. Поэтому ему дали кличку Сиротка. Когда Мишка начал ходить в школу, все узнали, что и фамилия у него подходящая: Сироткин. 
Мне он всегда казался глупым и маленьким, несмотря на то, что я был старше всего на два года. Скучно с ним. Но одному ещё скучнее.
Я застал Мишку за любимым занятием: он игрался с дождевыми червями. Сиротка мастерил для них лабиринты из песка и веток, а потом часами наблюдал, как эти ничтожества переползают из одного помещения в другое.

Мишка обрадовался моему предложению пойти на пруд. Всю дорогу он рассказывал небылицы и смеялся. Рядом с ним я ощущал себя взрослым и солидным. Нехотя поддерживал Мишкин монолог равнодушными фразами, типа: «ясно» или «понятно».

На улице невыносимая жара, необычная даже для июля. Когда мы добрались до водоёма, я моментально сбросил футболку и нырнул в прохладную бурую жижу. Мишка плавать не умел, поэтому остался плюхаться на берегу. Я плавал хорошо и быстро. Меня этому не учили. Скорее всего, данный навык был приобретён с рождения.

Добравшись до другого берега, я разлегся на теплой глине и стал смотреть в небо. Облака напоминали лица людей. Ветер раздувал их, превращая в уродливые гримасы. Я бы мог наблюдать за этими метаморфозами вечно.
С берега завопил Мишка. Я поднял голову и вслушался.

- Я тоже хочу к тебе! Тоже хочу доплыть!

Мишка носился по берегу и размахивал руками.

- Научи плавать! Я тоже хочу, как ты!

Я и забыл, что пришёл на пруд не один. Чертов сиротка!

- Научи! Хочу плавать!

На кой черт тащил с собой этого идиота? Захотелось швырнуть булыжником в жалкую фигурку на другом берегу.

- Хочу, как ты!

Да чтоб ты захлебнулся своим «хочу»! Грудь распирало бешенство. За несколько секунд я доплыл до Мишки, повернулся к нему спиной и приказал крепко держаться за плечи.

- Поплывем вместе. Ты когда-нибудь слышал про правило трёх щенков?

- Нет, - взволновано ответил сиротка.

Я и сам не знал этого правила, так как выдумал его только что.

- По правилу трёх щенков природа сама учит животных приспосабливаться к окружающей среде. В этом есть самый главный закон природы, космического сознания и водных стихий…

Я подбирал слова на ходу. При этом сам не понимал их смысла. Но зато на Мишку притча произвела неизгладимое впечатление. Он расширил глаза и с почтением смотрел на меня, выражая полное доверие и послушание. 
Мишка зацепился за мои плечи, и я плавно отплыл от берега.
На середине пруда Мишка начал нервничать, и всё время хватался за мою шею.
Я попросил его успокоиться, и начал объяснять, как правильно учится плавать:
- Попробуй одной рукой держаться за меня, а другой – грести. Отталкивай воду в сторону.

Мишка всё время забывался, и хватал меня за шею. Один раз он сильно царапнул ногтями мою щёку. Я разозлился, выдернул плечо из-под Мишкиной руки и нырнул. Я быстро плыл под водой пока не уткнулся в склизкий глиняный берег. За спиной барахтался Мишка. Он орал захлёбываясь: «Помоги! Пожалуйста! Помоги!»

Слабак! Он захлебнулся на звуке «Я не…»

Интересно, что он хотел сказать?! Если «я не достоин жить» - он прав!

Я не спал всю ночь. Переживал за то, что мама может узнать о моём поступке. А ещё меня переполняло чувство гордости: я изменил судьбу человека - избавил презренного червя от жизни! А жизнь продолжается!

Про Мишу я вспомнил только через две недели, на его похоронах.

***
Меня втолкнули в мрачный узкий кабинет. Холодные наручники щёлкнули, приковав запястья к железной петле под массивной столешницей. Прежде чем я успел осмотреться, за спиной скрипнула дверь. В комнату вошёл мужчина - высокий, очень крупный, облачённый в чёрный костюм. Широкополая шляпа бросала тень на его лицо. Был виден только квадратный подбородок.

Допрос начался странно. Следователь уселся ко мне спиной, и теперь я видел лишь мясистый, морщинистый затылок и края шляпы. Его голос звучал как скрежет ножа по камню:

- Когда родился?
- С кем общался последние пять лет?
- Любимое блюдо?
- Назови девичью фамилию матери.

Дурацкие вопросы. Но они обжигали, как раскалённые иглы. Каждое слово заставляло сердце биться чаще. Нелепое сочетание простого и зловещего парализовало. Страх сжимал горло, но не из-за смысла, а из-за самого голоса. В нём слышалось что-то ненастоящее, что-то опасное.

Внезапно следователь поднялся. Без жестов и слов он исчез за моей спиной - будто растворился, оставив меня наедине с тиканьем часов и сковывающим страхом.

***
Никогда не забуду вкус маминых пирогов с грибами! Дома всегда имелся нескончаемый запас грибов. Мы собирали их вместе с матерью в окрестных лесах. Мама учила меня находить грибные места и распознавать поганки.

- Видишь белый воротничок – бойся! Этот бледная поганка. Она в наших лесах самая опасная! А самый полезный гриб – лисичка. Самый вкусный…

- Маслёнок! – хором кричали мы с мамой, и смеялись.

В такие моменты я был самым счастливым человеком на земле.

На 16-летие мама подарила мне охотничий нож. Она сказала, что настоящий мужик должен иметь оружие.

-  Для сбора грибов и защиты острый нож - вещь незаменимая! – утверждала мама.

Ножны я соорудил сам - из сосновой коры и проволоки. Ножу я дал имя «Верный клинок». С таким напарником я чувствовал себя крутым охотником и настоящим мужиком. Мама была права!

Мама, как всегда, разбудила в 6 утра. Мы позавтракали и направились в лес. Поначалу двигались вместе по выверенному маршруту. Обойдя пруд, вышли на большую развилку. Здесь наши пути расходились: кто направо, кто налево. Через час – полтора мы должны встретиться на нашей поляне. Там у нас будет привал: бутерброды с колбасой и обсуждение добычи.

Я пошел по правой тропинке. Грибов попадалось крайне мало. В основном одни срезы. Кто-то проснулся раньше. Со злости рублю ветки клинком и ругаю незнакомца, который опередил нас и забрал всю добычу.

Посреди лесной прогалины пень. На нём - сгорбленная фигура в застиранной куртке. Какой-то старикашка потягивает чай из походного термоса. Рядом ведро, с горкой наполненное грибами. Моими грибами!

Ноги сами понесли вперёд. Лезвие клинка дрожало в руке. Горячая рукоять впилась в ладонь.

«Проверить клинок. Проверить себя»
Мысли перебивали громкий сердечный ритм.

Я подкрадывался, как охотник к жертве, пригнувшись к земле и затаив дыхание. От старика воняло мокрой псиной и табаком. Я не спускал с него глаз.

Удар вошёл в шею мягко, словно в шляпку гнилого мухомора. Термос выпал из старческих рук и с глухим лязгом покатился по земле. Мутные глазёнки старика внезапно стали огромными. Он захрипел, пуская розовые пузыри изо рта. Я присел рядом. Мне было смешно наблюдать, как корчится дед, а в это время жизнь его вытекает струйкой по гнилому пню. Когда хрипы стихли, я пересыпал грибы в свою корзинку.

К маме я летел вприпрыжку. Горячая и липкая радость растекалась по жилам. Я нёс не добычу, а доказательства: я настоящий мужик, я смог, я могу!

***
Снова тот же лифт. Те же голоса и свет. Четверо людей в белых комбинезонах везут меня на проклятой каталке. Мы оказываемся в небольшом помещении, от потолка до пола завешанном полиэтиленом. Для чего этот полиэтилен?

- Чтобы не забрызгать стены твоей кровью, идиот!

Я отчетливо услышал мамин голос. Она стояла рядом с каталкой. Попытался повернуть голову. Резкая боль в шее. Вспышка. Всё, что я видел вокруг стало стремительно уменьшаться, пока не превратилось в маленькую еле заметную точку. А затем и она погасла, оставит глухой булькающих гул.

Очнулся, когда меня перекладывали на стол. Ледяное железное прикосновение обожгло спину даже через больничную рубашку. Когда люди в комбинезонах раздевали меня, я пристально вглядывался в тёмные стёкла их защитных очков. Искал глаза мамы. Панически хотелось почувствовать, что она рядом. Неужели это было видение? Я точно знал, что её здесь нет. И быть не может. Но призрачная надежда не давала покоя и разрывала меня изнутри.
Мамы рядом нет. Лишь четыре бездушных комбинезона механически выполняют свою работу. 
Жесткие обручи стянул ноги и живот. Ремни впились в запястья. 
- Для вашей же безопасности, - стальным голосом бормочет себе под нос комбинезон.
Я попытался ответить, но безжалостные руки вонзили резиновую капу в рот и затянули пояс на моём лбу. До щелчка. Я обездвижен. Не могу даже глубоко вдохнуть.

Двери захлопнулись. Тишина операционной зазвенела в ушах. Сердце забилось о рёбра, пытаясь вырваться из грудной клетки. Стол вздрогнул. Сверху захрустели шестерёнки, и я только теперь заметил на потолке рельсы. Звук шестерней усилился. По рельсовой платформе выехала громоздкая тумба - белая конструкция, из брюха которой торчал клинок. Чувствую его острый взгляд на сонной артерии.

Щелчок реле. Платформа дёргается, тумба плавно спускается ко мне. Скрежет механизмов сливается с моим хриплым стоном. Тьма накрывает внезапно, как мешок на голову. Тело вспыхивает невыносимой болью. Суставы выкручивают невидимые тиски. Ужас заполняет каждую клетку моего тела. Время замерло.
Первое касание - точечный укол ниже ключицы. Холодок расползается по венам. Клинок впивается медленно, методично, с металлическим скрежетом.
Ледяная боль! Слышу хруст ломающихся рёбер. Тёплая струйка стекает по горлу. Кровь на вкус как ржавые гвозди. Пытаюсь вдохнуть для крика, но лёгкие наполнены металлической крошкой.
Онемение начинается с мизинцев, ползёт вверх, гася боль. Последняя мысль: «Интересно, мама так же уходила?»

***
Я окончил школу. Поступил в ПТУ №11 после девятого класса, выбрав «Транспортные системы» наугад. Машины меня не интересовали, но училище стояло в 15 минутах ходьбы от дома. Я поднялся в серое здание, похожее на заброшенный завод, зашёл в кабинет с облупленной табличкой «Приёмная комиссия».

Помню, как бродил по коридорам в день подачи документов. Воздух пах соляркой и свежей сваркой. Из открытых дверей мастерских доносился лязг железа и монотонный голос преподавателей. Они мямлили на одной ноте, словно читали инструкцию к трёхколёсному велосипеду.
Лица студентов были как кукольные маски - без блеска в глазах и без эмоций.
Идеально! Здесь даже время текло медленнее, словно сгущёнка из банки.
Каждый раз, заходя в ПТУ, я втягивал голову в плечи, надевая невидимость. Иногда ловил на себе взгляды, но сразу менял дислокацию, чтобы уклониться от ненужного общения.

Наша группа состояла из двадцати парней. На мой взгляд, абсолютно одинаковых парней. Никто не выделялся ни внешностью, ни успеваемостью. Единственным ярким пятном в группе был староста Григорий. Он жил в моём подъезде на третьем этаже. Я помню соседа с детства. Гришка всегда был заводилой. И в спорте был одним из первых. Кроме того, Гриша пел и играл на гитаре. Частенько вечерами в подъезде собирались подростки, чтобы послушать Гришины песни. А я в эти минуты стоял в дверном проёме и представлял, как с размаху надеваю гитару Грише на голову, затем гордо ухожу, сопровождаемый испуганными взглядами зрителей.

В училище Гришу знал каждый. Он был отличником, активистом и заводилой. Его любили все. Кроме меня. На мой взгляд, Гриша жил напоказ. Как клоун.

Мы столкнулись у подъезда в тот вечер. Гриша, размахивая свернутой в трубочку тетрадкой, сразу начал свое:

- Ты как монах-отшельник! Чего постоянно прячешься?

Его голос искрился фальшивой бравадой. Я молчал, изучая трещины в асфальте. Вопросы этого клоуна не вызывали во мне ни каких эмоций.
Он вместе со мной шёл по ступеням, изрекая советы о том, как надо одеваться, куда и с кем ходить. Я старался не слышать монолог «собеседника». На третьем этаже он вцепился мне в куртку, развернул к себе:

- Ты хоть слово можешь выдавить, аутист?!

В его расширенных зрачках я увидел страх. Он боялся тишины.

- Пойдём, - сказал я, продолжая подниматься.
- Куда? - Гриша улыбнулся и преградил мне дорогу.

Я видел, как дрожали его руки. Гришина улыбка медленно сползала, превращаясь в коромысло. А я еле сдерживал смех.

- Не ссы! - Я отодвинул Гришу плечом и уверенно зашагал дальше - к выходу на чердак. Клоун плёлся сзади, мысленно считая шаги.

Крыша встретила нас ветром и далёким запахом шашлыка. Город внизу суетился, переливался красками, как падающий калейдоскоп. Гриша подошёл к краю крыши, стараясь не смотреть вниз.

- Чё, сам-то прыгнуть хочешь? - выдавил он, но я уже был за его спиной.

Толчок получился изящным, как точная подача в волейболе - двумя ладонями в лопатки. Гриша не закричал. Только свитер его мелькнул на краю пропасти.

Через двадцать минут я пил чай на кухне и наблюдал из окна, как полиция разгоняет толпу, а врачи вынимают из красной лужи моего соседа. Гриша оставил яркий след. На асфальте. Смешно!

Соседки на лавочке долго потом шептались про несчастную любовь. Как легко люди верят в красивые сказки. Гриша, как и хотел, стал героем - загадочным романтиком. А я… я наконец обрёл спокойствие в подъезде и в ПТУ.

***

Что теперь? Что дальше? Вопросы пульсируют в висках. Готов ли я? Нет. Да. Не знаю. Тело мерзнет и изнывает от жары. Череп трещит от напряжения. Страх и боль сплелись воедино и с каждым оборотом стягивают петлю на шее.

Меня подтащили к лифту. Поставили перед дверями, как тряпичную марионетку из кукольных мультиков. Двое держали меня под руки, чтобы я не свалился. Сзади стояли еще несколько человек. Я не слышал их голосов, но чётко ощущал их злые, колючие взгляды. Двери лифта распахнулись. Кабины нет. Кромешная пустота шахты и знакомый запах машинного масла и ржавых тросов.

Всё произошло молниеносно. Резкий толчок в спину. Болезненный удар лицом о стену шахты. Через мгновение еще удар. Приятное чувство полёта, красная вспышка и звон, который постепенно затих.

***

Самое дорогое в жизни – это сама жизнь. Каждый человек волен распоряжаться собственной судьбой по личному усмотрению. А вот прекратить чужую жизнь способен не каждый. Это призвание. Возможность управлять чужой жизнью или смертью – высшая форма власти! - Эти мысли часто доводили меня до бессонницы, отвлекали от повседневных занятий, лишали покоя.

Железнодорожный вокзал - одно из моих излюбленных мест для прогулок и размышлений. Рядом с вокзалом сквер. По мнению горожан, это единственный приличный сквер в нашем захолустье. Сюда стекаются все: приезжающие и провожающие, одинокие философы и мамаши с колясками, физкультурники и подростки с бутылками пива за пазухой. Разновозрастные пары ведут здесь бессмысленные диалоги. Влюбленные обнимаются и громко перешептываются, обосновавшись на скамейках.

От вокзала до сквера можно пройти по мосту – чугунному чудовищу с клыками ржавых перил. Но безрассудные горожане бегут через пути, выпуская адреналин и разбрасывая обёртки от шоколадок. Я же люблю стоять сверху, считая вагоны товарных составов и ожидая кровавого исхода. Сегодня в кармане куртки лежит камень – плоский с заострёнными краями. Я подобрал его машинально, когда подходил к мосту.

Щебень хрустит под подошвами. Вдали слышится приближающийся гудок стального змея – скоростного и ненасытного. Несколько женщин навеселе неловко перешагивают через рельсы. Компания молодых людей спешит поучаствовать в гонках со смертью. Старик с собакой торопливо перешагивает через железные пути, с трудом преодолевая железные путы прожитых лет. Куда спешит этот старый хрычь? Зачем он спешит? Зачем он?

Мужчина с чемоданом. Когда он появился замигали фонари. Это знак! Камень в кармане жжёт ладонь. На перроне заверещала дурацкая мелодия, и резкий бесполый голос сообщил о том, что поезд из Новосибирска опаздывает на 17 минут.

Камень вырывается из руки, тяжёлый и невесомый одновременно. Вижу, как он вращается, отражая лунный свет. Удар! Звук похожий на лопнувший арбуз. Человек оседает на колени. Чемодан вываливается из рук, рассыпая вещи. Его голова на рельсе напоминает спелый плод на гильотине. Рука, неуклюже заломленная за спину, подергивается. А вдруг он жив?! Переворачиваю тело ногой. Так дворники пинают мёртвых собак. Он не жив! Я возвращаю голову на рельсы и забегаю на мост.
Зрелище было шикарное! Звуковое сопровождение, картинка и атмосфера идеально соединились в крутом кино о судьбе человека с чемоданом. Жаль только, что главная роль досталась поезду…

***

В зале суда многолюдно. Несмолкающий квакающий гул - сопение, шуршание бумаги, сдавленные рыдания. Через шершавые прутья решётки чувствую вибрацию зала. Они все здесь: вдовы со смятыми платочками и заплывшими от слёз глазами, отцы со свинцовыми лицами и похмельным дыханием. Ненависть потерпевших висит в воздухе. Вы не потерпели - вы проиграли. А я просто играл по правилам, которые написал сам.

Зал смолкает, когда появляются три фигуры в тёмных мантиях. Они выплывают, как приведения. Белые парики похожи на облака, нанизанные на черные пики скал. Главный начинает читать.

- Установив множественность преступлений...

Ловлю себя на том, что считаю камни, впечатанные в мраморную плитку на полу: 13 белых камушков с блестящими прожилками слюды.
Тринадцать! Мама всегда говорила, что это число ангелов-хранителей. Где ты сейчас? Вспоминаешь, как мы собирали грибы? Или стираешь из памяти моё лицо, как бракованную фотографию?

- Смертная казнь! - выдыхает прокурор, и зал взрывается.

- Мало! Семи раз мало! - кричит женщина с лицом из папье-маше.

- Мало! - хором поддерживают остальные потерпевшие.

Судья стучит молотком, но звук тонет в рёве. Его последние слова доносятся обрывками:
- ...семь воспроизведений... экзекуция через...

***

Кресло похожее на электрический стул. Холодное, пропахшее кислотой и жжёной резиной. Очередное изобретение инженеров-садистов. Ремни впиваются в рёбра, металлический обруч на лбу давит височные артерии. Сверху - скрежет, будто кто-то точит клыки. Звук проходит сквозь черепную коробку. Гаснет свет. Я опять остаюсь один на один с мучительным ожиданием. Тьма становится гуще, а у тишины появляется вкус – как железистая вода из школьного питьевого фонтанчика.
Сверху раздался свист. Внезапный удар. Треск кости. Холодок расползается по позвоночнику. В ушах - гул турбин. Еще удар. Затылок обдало горячим дыханием, хотя знаю: это льётся кровь. Связки рвутся от вопля.
Мама всё же пришла бы, если б знала, что казнь - это спектакль в семи актах…

***

Я заболел двусторонним воспалением легких. Мама устроила меня в больницу, где уже много лет работала медсестрой. Если б я знал, что недуг обернётся таким адом, возможно, никогда не согласился бы лечиться. Болезненные уколы в вену, сон по расписанию, невыносимый запах лекарств, яблок и мочи – сводили с ума. Приход мамы становился отдушиной. Тепло ладоней, знакомый запах духов, ласковые слова - эти моменты я вылавливал из времени как золотые песчинки. Но её забота о других пациентах надрывала душу. Каждый раз, наблюдая, как её заботливые руки поправляют подушку или ставят капельницу соседям, я чувствовал, как в груди закипает едкая обида.

Мои палатные будни и без того были испытанием. Первый сосед, сутулый старик в выцветшем халате, не отрывался от потрёпанных книг из больничной библиотеки. Его храп по ночам напоминал рёв заблудившегося в тумане медведя. Второй сосед – многотомный справочник из браных слов и похабных баек. Его матерщина и мерзкое хихиканье заполняли каждый уголок палаты.

Тёмные фантазии роились в воспалённом мозгу:

1. Воображал, как подкрадываюсь к его кровати во время процедур. Игла капельницы, медленно вонзается во вздутую вену... Глаза, полны животного ужаса... Капельница туго обматывает морщинистую шею... Предсмертные хрипы разрывают связки…

2. Или кипятильник, шипящий в банке… Пар, клубящийся над водой… Резкий взмах – и кипяток летит в лицо… Вопль, смешанный с бульканьем...

3. Утренние упражнения на полу… Приятный хруст, когда прыгаю с подоконника коленями ему на грудь... Повторяю упражнение, пока линолеум не покроется кровавой мозаикой...

Но судьба сжалилась – сквернослова выписали. Остался лишь книжный червь Петрович, чей храп оказался хуже любого мата. Ночные трели сводили с ума. Свист, хлопки, крики – всё было тщетно. Он ненадолго затыкался, но через секунду начинал храпеть с двойной силой.

Той роковой ночью тумблер в моей голове щелкнул. Руки сами потянулись к подушке. Его старческие пальцы впились в мои запястья с неожиданной силой. - Ай! Больно! Инстинкт сжал кулак. Удар в солнечное сплетение. Хрип. Тишина…

Свет разрезал темноту палаты. В дверном проёме застыла мама. Её лицо исказила незнакомая гримаса ужаса. Ноги понесли сами. Я вывалился в распахнутое окно и побежал по ночной улице, не разбирая дороги.
Где-то позади орали сирены. Я бежал, пытаясь скрыться от себя - от немого вопроса в маминых глазах, от понимания, что обратного пути нет.

***

Марлевая повязка прилипла к векам. Сквозь волокна просачиваются блики хирургических ламп. Операционный стол давит в лопатки. Врачи копошатся в моём черепе - слышу клацанье инструментов, скольжение резиновых перчаток. Боли нет. Только странная дрожь где-то за гранью сознания.

- Седьмой шов. Затягивай аккуратнее, - отчеканил чей-то голос сверху.
- Как дела у Кирюхи?
- Да, норм. Ты вчера был в свечке?
Медики переговаривались о чем-то своём. Обсуждали пустые темы над моим распластанным телом.
Хотел закричать, чтобы заткнулись, но язык лежал во рту мёртвым куском мяса.

Внезапно тишина. Лезвие ножниц замерло у виска.
- А смысл? – хирург бросает инструмент в лоток.
- Спасаем, а его всё равно кончат!

Мысленный вопль сотрясает внутренности. Хочется сорвать эти белые халаты вместе с кожей, разбить их зеркальные очки о стерильный кафель. Но веки слиплись, пальцы не шевелятся - я заживо похоронен в собственном теле.

- Операция завершилась успешно, – объявляет тот же голос, будто зачитывает новый приговор.
Марлю срывают резким движением. Свет бьёт по зрачкам. Руки в синих перчатках перекладывают меня в кресло-каталку. Доктора похожи на киборгов: бесшумные, с масками вместо лиц и глазами-дисплеями.

Игла безболезненно вонзается в предплечье. Но через мгновение ад разливается по венам: сначала ледяная волна сковывает грудную клетку, потом пламя охватывает внутренности. Тело выгибается в немом крике. Так не должно быть! Сознание не покидает реальность, будто меня нарочно лишили спасительного отключения.
Последнее, что вижу - своё отражение в очках хирурга. Искажённое, с черными глазницами, в которых пульсирует ненависть.

***

Весь день или вечность я просидел, пригвождённый к подоконнику. Больничный халат въелся в кожу запахом антисептика и страха. Солнце за окном сдвигалось к закату, а я продолжал смотреть сквозь стекло – в никуда.

Разбудило прикосновение. Её пальцы дрожали на моём плече, повторяя траекторию детских убаюкиваний.
 - Что мне с тобой делать… - шёпот растворялся в скрипении форточки и завывании ветра. Голос матери рассыпался на фразы: «отпустила домой... умер во сне...»
Слёзы падали мне на колени. Я втянул голову в плечи, пытаясь свернуться в невидимую раковину.

Её внезапный рывок вверх нарушил хрупкое равновесие.
- Поднимайся! – металл в интонациях превратил родные черты в маску следователя. В этот миг всё перевернулось: комната съёжилась до размеров камеры, а мамин силуэт отбрасывал на стену тень с ножом в руке. Не она. Это не может быть она. Зеркало напротив поймало моё отражение: сквозь слёзы я видел малыша, с трясущейся губой, который беспомощно стоял в больничной пижаме и прижимал окровавленные ладони к лицу. Потянулся к малышу, чтобы пожалеть… Но между нами стояла она - каменная, беспощадная, с губами, сложенными в узкую прорезь.

Клинок под подушкой оказался на удивление тёплым. «Чтобы быть настоящим мужчиной», - вспомнил мамины слова. Сталь вошла в её тело с тихим хлюпающим звуком. Падая, она обняла меня. Мы опустились на пол. Её кровь смешивалась с моими слезами. Бездонная пустота втягивала меня как воронка.

***
Меня выкатили из операционной. Тот же длинный безликий белый коридор - тоннель в никуда. Лифт. Поднимаемся вверх. Боль в теле не стихает, не дает поднять глаза и посмотреть на табло. Каждая секунда тянется мучительно, как расплавленный металл, медленно застывающий в пустоте.

Лифт остановился, и двери бесшумно раздвинулись. Ещё один коридор. Бетонный пол прорезают две глубокие колеи от колес. По бокам - ровные белые стены, настолько гладкие, что кажутся зеркальными. Ни окон, ни дверей, только яркие лампы, режущие глаза. Меня везут к массивным белым воротам в конце коридора.

Двери разъезжаются, и меня вкатывают в небольшое помещение с низким потолком. Воздух стерильный, с едким запахом кварца. В центре - кушетка с толстыми ремнями. Рядом - стойка с капельницей. Бутылки с растворами блестят холодным светом. Меня раздевают и перекладывают. Тело прилипает к холодной коже кушетки.

Пока меня пристегивали, я успел разглядеть на потолке странный механизм. Прямо над лицом - металлический обруч, подвешенный на четырех телескопических стержнях. Он обтянут чем-то прозрачным, тонким, как пленка.

Ремни затянуты. Игла вонзается в вену, и холодный раствор растекается по сосудам. Затем шаги, скрип двери и тишина. Я снова один, но что-то изменилось. Боль не ушла, но теперь она не причиняет никаких страданий. Я чувствую её пульсацию, но она не беспокоит - как не беспокоит дыхание или биение сердца. До укола оно колотилось, рвалось из груди, а сейчас - ничего. Спокойствие.

Внезапно сверху раздается щелчок, и обруч начинает опускаться. Свет гаснет. Темнота. Только жужжание механизмов, будто где-то рядом роется огромный металлический жук.

Я уже знаю, что будет. Мозг проигрывает это снова и снова, как проклятую запись.

Пленка касается лица. Я судорожно вдыхаю последний глоток воздуха. Обруч сжимает шею. Пытаюсь выдохнуть, но эластичная преграда не выпускает ни молекулы. Легкие рвутся, будто их проткнули раскаленными спицами. Кровь на языке, в горле, в носу. Лекарство не дает потерять сознание – лишь продлевает агонию.  Каждая клетка кричит. Мозг, словно патологоанатом, хладнокровно фиксирует: «Разрыв альвеол. Гипоксия. Отказ органов. Пустота».

***

Новый этап. У меня нет мамы. Она лежит в трех черных полиэтиленовых пакетах, равномерно распиленная ножовкой по металлу.
Четыре часа утра или ночи. В это время народ крепко спит. Не торопясь, по одному мешку, я отнес маму к мусорным контейнерам, и разложил по разным бакам.

Кровь на руках уже не липнет, а застыла коркой, как старая краска. Тщательно вымываю бордовые пятна с линолеума. До блеска натираю ванную. А затем под струёй горячей воды долго выцарапываю кровь из складок и трещинок ладоней.
Вымылся с наслаждением, натянул чистую одежду и вышел из дома. Не взял с собой ничего, кроме боевого товарища - подаренного мамой.

- С клинком больше расставаться не буду!

Я улыбнулся небу, передавая послание тому, кто это небо создал.

Ранним утром вокзальный сквер спокойный. Шум поездов и редкие голоса в динамиках гармонично переплетаются с шёпотом листвы.
Пара на лавочке так и сидит, обнявшись - только теперь их объятия навек. Их кровь медленно стекает на бетон, чернея в свете рассветного солнца.

Я иду по аллее, и слушаю шаги. В кармане - нож. Тот самый, мамин «подарок». Лезвие затупилось о кость, но это неважно. Оно еще послужит.

- Свобода!  - шепчу себе под нос.

Но что-то гложет. Это конечно не совесть. Её давно вырвали с корнем. Скорее недоумение. Почему они не сопротивлялись? Почему так легко сдались?

Где-то за спиной хлопнули дверцы автомобиля. Я оборачиваюсь. Такси стоит у выхода из сквера. Из него вываливается компания: трое парней, хохочущих, толкающих друг друга. Один из них замечает меня и тычет пальцем:

- О! Смотрите, псина заблудилась!

Парни хохочут и идут в мою сторону.  Я медленно опускаю руку в карман. Нож холодный. Но вдруг - резкая боль в виске. Мир переворачивается, земля летит навстречу. Последнее, что вижу - ботинок, замахнувшийся для удара.

- Давай, падаль, вставай!

Я не встаю. Лежу на земле и хохочу до боли в животе.

***

Впервые, за много дней, недель или месяцев я оказался на ногах. Но это не свобода. Это просто другая клетка. Комната крошечная. Если вытянуть руки, пальцы упрутся в стены. Три из них - холодный бетон. Четвертая - лезвия. От пола до потолка тысячи острых стальных зубов, впивающихся в пространство. Они не двигаются. Пока.

В школе, на уроках истории, нам рассказывали про инквизицию. Как с помощью хитрых приборов и инструментов ломали еретиков. Как рвали плоть железными клещами, дробили кости «испанским сапожком», поджаривали в брюхе металлического быка. Я тогда завидовал палачам.

Погас свет. «Как же вы достали – пугать меня темнотой! Я её больше не боюсь! Слышите, идиоты! Слышите…» И вдруг – воспоминание.
Мама. Она стоит в дверном проеме черным силуэтом. Я - семилетний трус, дрожащий под одеялом. Выключай свет! - кричит она. Я умоляю оставить хотя бы щёлку, но она вырывает шнур лампы из розетки. Тьма падает на меня, как щебень.
Я плачу. Мать бьет меня по лицу:

- Ты тряпка или мужик?!

Утром я просыпаюсь в луже. Простыня липкая, матрас промок насквозь. Мама тащит меня за ухо, ругая за идиотизм.

Щелчок. Слышу, как зашевелились лезвия. Сначала едва заметная вибрация. Потом - усиленное движение. Лезвия вползают в плоть, как черви в рыхлый грунт. Медленно. Неотвратимо.
Боль и стыд. Стыд за то, что я до сих пор хочу, чтобы она обняла меня.

***

Полночь. Сквер опустел, лишь редкие фонари бросают оранжевые пятна на асфальт. Воздух стал холоднее. Я иду медленно, прислушиваясь к каждому шороху. В висках стучит адреналин - сладкий, опьяняющий.

Вот они!

Очередная парочка на скамейке. Она - с трясущимися руками и искаженным от ярости лицом. Он - сжавший кулаки, с желваками на скулах. Их крики разгоняют тишину:

- Ты мне всю жизнь испортил!
- Заткнись уже, наконец!

Она вскакивает, швыряет в него последнее проклятие и удаляется, оставляя за собой шлейф дешевых духов. Он остается один. Сидит, сжимая кепку так, будто хочет выжать из нее всю свою злость.

- Ничего, дружище. Я избавлю тебя от страданий.

Я подсаживаюсь слева. Он даже не смотрит в мою сторону. Наношу удар. Нож входит под ребро, пробивает хрящ, застревает в плотной мышце. Он кашляет - алые брызги разлетаются в стороны. Я бью ладонью по рукояти - лезвие проваливается глубже. Он хватает меня за рукав, глаза расширяются.

- Тише, - шепчу я. Не бойся. Скоро все закончится.

Его пальцы разжимаются. Мокрая кепка падает на землю.

Топот каблуков. Она возвращается. Я быстро усаживаю труп, будто он просто задремал. Она подходит, хватает его за руку - тело падает на бок.

- Вань?.. Что с тобой?

Ее лицо - бледное, с огромными глазами. Губы дрожат, как у испуганного ребенка. Потом она замечает кровь. А затем - меня.
Женщина срывается и бежит прочь. Ее плащ развевается, каблуки скользят по асфальту. Я легко догоняю жертву, будто она бежит в замедленной съемке. Первый удар в спину. Она вскрикивает, спотыкается. Второй удар в шею. Она падает.

- По-помогите... – пищит она, цепляясь руками за воздух.

Но я уже не слышу. Ярость залила мозг, делая органы бесчувственными. Лезвие входит в её тело снова и снова. Плащ распахивается, и я вижу живот. Округлый, плотный.

«Она беременна!» - Мозг на секунду зависает. Но нож сам рвется вперед.
В этот момент кто-то сильно ударил меня по голове.

***

Я очнулся от грубого толчка в спину.

- Вставай!

Голос низкий, без эмоций. Я попытался открыть глаза, но свет больно уколол зрачки. В носу стоял резкий запах хлорки и чего-то металлического.

Меня подняли за руки, и я почувствовал холод наручников на запястьях.

- Шагай!

Иду, спотыкаясь, почти на автомате. Ноги дрожат, глаза постепенно привыкают к свету. Но мир все еще размыт, как на плохо настроенном проекторе.

Иду по бесконечному серому коридору с рядами дверей. На каждой - номер. 47. 48. 49. 50

Мои охранники молчат. Слышно только их сопение и тяжелый стук сапог по бетону.

Мы остановились напротив кабинета, на котором не было никаких опознавательных знаков: ни номера, ни картинки.

- Голова вниз!

Ладонь охранника вдавила мой затылок в стену, не давая поднять взгляд. Но я успел разглядеть окно.
Шёл густой снег. Как давно я его не видел!  Память подкинула обрывки из детства: мама, новогодняя елка, костёр в зимнем лесу.… Но картинки тут же рассыпались, как тот самый снег за окном.

Дверь открылась с тихим скрипом, и меня толкнули вперед.  Просторный зал с высоким потолком. Посредине - кресло. Необычное – с кожаными ремнями и железными застёжками.  Вдоль стен - высокие пластиковые стеллажи с аппаратурой. От стеллажей тянутся провода, из-за которых пол похож на змеиное гнездо.

Люди в белых халатах что-то проверяют, не глядя в мою сторону.
Один из них обернулся и приказал меня пристегнуть.
Меня подтащили к креслу, усадили, начали фиксировать ремнями.

- Что? Что будет? - мой голос звучал хрипло, будто я не говорил несколько дней.

Человек в халате улыбнулся.

- Тестирование.

Он достал шприц из прозрачной шкатулки и бесцеремонно уколол меня в шею.
Я погрузился во тьму.

***
В зале суда многолюдно. Гул заползает в уши, давит на виски, как сотня невидимых пальцев. Взгляды направлены на меня. Судьи. Прокуроры. Журналисты. Гражданские. Все превратились в изобретательных палачей, ищущих справедливость.
Я за решеткой. Но это они в клетках. Я чувствую их страх. Они все боятся.

Какие же вы все идиоты!  Никто не может меня обидеть!
Отец, которого я никогда не видел, и мать в черных целлофановых пакетах защитят меня. Они меня любят....