Таяние апрельского снега

Стихотворение в прозе

     Проснулась очень рано. Налила чашку кофе из дрип-пакетика. Свой любимый — с кленовым сиропом. Встала в махровом халате у окна. А на улице стаял уже почти весь снег, который выпал в предпоследнюю неделю апреля.

     И вдруг причудилось мне за гранью яви: ведь у тающего снега тоже есть голос. Он беззвучен только потому, что к нему не прислушиваются. А, может, и не прислушивается никто, потому что голос талого снега не слышим. Он похож на судорожные вдохи и выдохи искалеченного жизнью одинокого человека — тихие, прерывистые, будто каждое дыхание даётся с болью, будто сам воздух ранит всё внутри, оставляя невидимые, но мучительные порезы.

     В сердце заползло предчувствие — не весны, а утраты, глубокой, как бездна, холодной, как последний выдох. Снег, ещё вчера такой уверенный в себе, такой белоснежный, начал стонать. Не словами — оттенками, полутонами, едва уловимыми переменами. Его шёпот — это проседание под ногой там, где раньше был твёрдый наст. Это потемнение на поверхности рассудка. Будто в самой белизне открылись глаза, полные безысходной, всепоглощающей печали. Словно в них отразилась вся несправедливость и одиночество мира, похожего на войну.

     Апрельский снег — как позднее и нелюбимое дитя того, зимнего, — поведал о конечности всего, что кажется вечным. О том, как никчёмное потомство зимних сугробов, выстроенных за долгие недели, тает не от яростного штурма, а от равнодушного, безжалостного тепла. Не битвы, а медленного, унизительного растворения. Будто кто-то медленно стирает его с лица земли, не помня заслуг, не ценя красоты.

     Вчера ещё он лежал, укрывая землю заботливым одеялом, оберегая её покой. Сегодня — рыхлые островки, распадающиеся на глазах, теряющие форму, теряющие силу, теряющие себя, будто сама память стирает следы зимы, оставляя лишь смутные очертания былого, призрачные тени того, что уже не вернуть.

     Снег рассказывал о молчании — том вселенском молчании, которое наступает, когда уходит мороз. Больше не скрипит под ногами, не хрустит в воздухе, не отзывается эхом на каждый шаг. Мир становится мягче — и оттого ещё более одиноким, пустым, лишённым опоры, будто земля забыла, как быть твёрдой, как держать. Эта мягкость не ласкова — она предательски безвольна, она сдаётся без борьбы, без крика, без протеста, словно смирившись с неизбежным, приняв свою участь без надежды на чудо.

     Он говорил о памяти — о следах, которые ещё видны, но уже размываются, будто чьи-то невидимые пальцы стирают их с лица земли. О лыжне, что вчера вела вдаль, а сегодня превратилась в грязную канавку, в шрам на теле земли. О фигурках снеговиков — теперь лишь бесформенных кучах, оседающих под собственным весом, как тела, лишённые душ. Напоминанием о том, что всё созданное обречено на распад. Каждый такой образ — как воспоминание, которое ещё теплится, но уже теряет чёткость, будто кто-то медленно и неотвратимо стирает его из памяти, не желая ни вспоминать, ни задуматься о том, что последует потом. Будто прошлое — это тяжесть, от которой спешат избавиться.

     Таяние — это исповедь снега, его последнее признание: он говорит, что не был вечным, что его белизна была призвана лишь на миг, короткий, как вздох, в долгой череде превращений, что его покров, казавшийся защитой, на самом деле — тонкая вуаль над бездной, над чем-то более древним, более тёмным, более настоящим, над той правдой, которую не скрыть под слоем снега. Он не обвиняет тепло — он просто отдаёт себя ему, слой за слоем, без сопротивления, без упрёка, как человек, который слишком устал, чтобы бороться, который принял свою судьбу с тихой покорностью.

     В этом и была главная печаль его вести — в абсолютной, всепоглощающей покорности судьбе, не в борьбе, не в сопротивлении, а в тихом, мучительном растворении в земле, в воздухе, в воде, в осознании, что его роль сыграна: он выполнил своё предназначение — укрывал, хранил, дарил иллюзию зимней сказки, а теперь, выполнив долг, уходит, оставляя после себя влажную землю, серое небо и зияющую пустоту — как после прощания с тем, кого любил больше жизни, с кем связывал все надежды, с кем мечтал встретить ещё хоть одну весну.

     И когда последний клочок растает под северной стороной старого дерева, станет ясно: снег говорил не о весне. Он говорил о том, что всё проходит. И даже самая чистая белизна однажды станет просто памятью — едва уловимым ощущением холода в тёплом весеннем ветре, эхом того, что никогда не вернётся, отзвуком песни, которую больше никто не споёт, тихим напоминанием о миге, который уже не повторить.