Тихон-сапожник, Лада и волшебный аметист

Жил в деревне у опушки дремучего леса сапожник Тихон. Был он прекрасным мастером, такие сапоги тачал, что ноги в них сами в пляс пускались. А если заплатку поставит – век износу не будет. Слава о нём шла далеко, со всей округи люди приезжали за заказами.

Была у Тихона невеста – Лада, писаная красавица. Сама статная, будто берёзка на пригорке, идёт – словно лебёдушка плывёт. Коса русая, ниже пояса, лентой алой перевита. Щёки румяные, что яблоки наливные, а брови – два соколиных крыла. Глаза синие, словно васильки во ржи, глянут – так и обогреют.

Бывало, заглянет к Тихону: мёду принесёт, крынку молока поставит, сядет на лавку у окна и сидит тихонько, пока он за работой. Послушает, как молоток постукивает, как дратва сквозь кожу идёт поскрипывает, а потом запоёт вполголоса, словно ручеёк весенний звенит.

И жить бы им поживать, да только был у Тихона изъян: всё казалось, что люди талант его не ценят. Бывало, работает, а сам думает: «Я такие сапоги шью, что царю впору носить, а платят мне гроши. Несправедливо всё устроено!»

Пошёл как-то Тихон в лес за деревом для новых колодок. Долго бродил и забрёл в заповедную чащу, куда деревенские жители носа не показывали – боялись. Смотрит: поляна, кругом дубы вековые да ели столетние, а посреди стоит рябина, стройная, ровнёхонькая. Подумать бы Тихону, что дерево это не простое и рубить его не нужно, а он достал топор. Вдруг всё вокруг потемнело и так тихо стало, что слышно, как сердце колотится.

Вышел из чащи не то старик, не то молодец. Росту с вершок, а тень на полполяны ложится. Вроде в лапоточках, а приглядишься – в сапогах. Кафтанишко серый и ношеный, но как моргнёшь – уже шёлком переливается, каменьями самоцветными сияет.  Только глаза, как гнилушки ночью в лесу, светятся в полумраке. Глянул он на Тихона – будто кто за горло схватил.

Заговорил прохожий, а голос у него то как скрип дерева, то как ветра вой:
– Что ж ты, добрый молодец, в моём лесу хозяйничаешь? Знаешь ли, чью рябину сгубить хочешь?
Тихон струхнул, понял, что перед ним Леший-чащобник. Поклонился, повинился:
– Прости, хозяин, не ведал я, чья это рябина. Нужда привела меня, для работы дерево искал. Сапожник я, Тихоном зовусь.
Леший прищурился насмешливо:
– А, Тихон-сапожник... Слыхал про тебя, мастер ты отменный, дело своё знаешь. Только люди говорят: будто тебе мало почёту, денег всё тебе мало. Ропщешь, что живёшь небогато. Так ли это?
Потупился Тихон, молчит.
– Коли жадность тобой править станет, – продолжил Леший, – то и сердце твоё замёрзнет. Понимаешь?
Ничего не понял Тихон и промолчал.
– Хорошо, если понимаешь, а за то, что, увидев меня, не сробел, прими дар, – Леший протянул камень-аметист сиреневый, будто сумерки в нём застыли. – Знай: подарок этот не простой. Камень все желания исполняет. Только с каждым желанием ты сам себя испытывать будешь. Выдюжишь – твоё счастье, а не выдюжишь...

Не договорил Леший, махнул рукой, и зашумел лес, посыпались ветки, филин заухал. А Тихон, обрадовавшись, схватил камень и скорее домой, пока Леший не передумал.

Дом у Тихона родительский. Мать с отцом в земле лежат, а памятью о них – куст сирени под окном. Его матушка в год свадьбы посадила. Сирень эта каждую весну так цвела, что все жители деревни любоваться ходили.

Вечером положил Тихон аметист на окно и задумался: «Хорошо бы завтра проснуться и увидеть, что сирень расцвела. Матушка так её любила... А ещё хорошо бы, чтоб хоть какая мелочь в кармане завелась». Взял он камень, а тот прохладный, как майские сумерки, в руках переливается сиреневыми искрами, будто подмигивает.

Наутро проснулся и глазам не поверил: сирень под окном пышным цветом распустилась! А в кармане три копейки звенят, новенькие. Понял Тихон: камень-то волшебный!

И пошло-поехало. Подумал о лучшей коже для сапог – в мастерской рулоны сафьяна, один другого краше, появились. Пожелал новый инструмент – на столе свёрток с ножами, шильями, молотками. Захотел верстак просторный и светлое окно – и всё тут же из ниоткуда взялось. Ходит Тихон, радуется: «Теперь я такие сапоги пошью!»

И правда, работа закипела. Сапоги выходят один к одному, заказов прибавляется, деньги звенят. Только к вечеру третьего дня сел Тихон передохнуть и задумался: «Всё работаю да работаю. А зачем? Раньше работал, потому что надо было, а теперь у меня камень под рукой – подумал, и появится что хочешь. А зачем мне вообще работать, зачем сапоги тачать, если я могу просто пожелать себе богатства? Настоящего, большого!» Глаза у Тихона разгорелись. Взял аметист – он холодный, сиреневыми искрами переливается, словно подначивает.

Лёг Тихон спать и всё шептал, засыпая: «Заживём теперь по-настоящему...» А сирень под окном словно вздрогнула – посыпались цветы на траву, как слёзы.

Наутро проснулся Тихон и сразу почувствовал: что-то не так. Потянуло его к старой яблоне в углу сада. Подошёл, и вдруг нога в яму провалилась. Глянул – под корнями что-то блестит. Разгрёб землю – горшок! А в нём золото: червонцы да полтины. Сообразил Тихон – это вчерашнее желание сбылось. Клад сто лет здесь лежал, а камень указал, в каком месте.

Притащил Тихон горшок в мастерскую, золото на верстак высыпал, сидит пересчитывает, нарадоваться не может. Но чем дольше перебирает он монеты, тем жарче в груди делается: кажется, что мало ему золота, ещё хочется. А сирень под окном побледнела, цветы дождём осыпаются.

На следующий день заглянула Лада к Тихону. Входит, а в избе всё по-новому: посуда серебряная, ковры. Тихон, в узорчатом кафтане, сидит, деньги считает.
– Здравствуй, Тихон, я гостинец тебе принесла, – говорит Лада.
Тихон головы не поднял:
– Ставь на стол. Не до тебя.
Поставила Лада корзину:
– Тихон, что с тобой? По деревне слух пошёл, что богат ты стал, а ходишь хмурый, ни с кем не здороваешься. Аль не рад богатству?
– Рад, – ответил Тихон. – Только мало мне. Вот хоромы поставлю каменные, тогда заживу.
– А мне сказывали, ты мастерскую новую справил, кожи заморские, инструмент всем на загляденье. Чего ж ещё? Работай себе на радость.
Поднял Тихон голову, глаза сиреневым огнём горят:
– Работай? Да на что мне работа, коли я могу просто пожелать – и всё будет? Я теперь по-другому заживу.
Лада отступила:
– Тихон... руки у тебя золотые, люди к тебе за вёрсты шли, твоей работой гордились. Неужто всё бросишь?
– Копейки с той работы! – вскинулся Тихон. – Гляди! – сгрёб монеты, посыпались червонцы сквозь пальцы, покатились по столу. – Не учи меня! Иди, откуда пришла. И гостинец забери, без твоих гостинцев обойдусь!
Лада побледнела, слёзы на глазах:
– Не узнаю я тебя, Тихон. И не приду больше. Прощай.

Ушла Лада, а Тихон плюхнулся на лавку, стал монеты собирать, а руки дрожат. Подошёл к окну, глянул на сирень – а цветов совсем мало, будто кто оборвал. «Отцветает, – махнул рукой. – Весна на исходе». Закрыл окно, а сирень вздохнула и осыпалась вся.

Настала Красная горка – весенний праздник. Все наряжаются, выходят на улицу, песни поют, хороводы водят. Услыхал Тихон шум, выглянул – народ на лугу, гармошка заливается, смех. «Дай-ка и я выйду, – думает. – Наряжусь во всё лучшее, покажусь людям».

Надел сапоги сафьяновые, кафтан парчовый, шапку соболью, перстни литые – пальцы под ними не гнутся. Пошёл на луг, шапку заломил, руки в бока упёр, улыбается. Только увидели его люди, гармошка замолкла и веселье остановилось. Народ расступился, кто отвернулся, кто глаза опустил. Стоит Тихон посреди луга, как та рябина в лесу.

Вышел вперёд дед Матвей, старик, о котором говорили, что он всех крестил, женил и хоронил:
– Ты чего, Тихон, вырядился? Аль на праздник пришёл?
– А хоть бы и на праздник, – отвечает Тихон, а самому не по себе. – Одет богато, чем не гость?
Матвей прищурился:
– Богато-то богато, да не нашим духом от тебя пахнет. И глаза у тебя нелюдские стали. Ступай от греха, не звали мы тебя.

Оглянулся Тихон – все молчат. Понял: чужой он им и сам себе чужой. Повернулся и побрёл домой. А за спиной гармошка снова заиграла, но не для него.

Вернулся в избу, кинул шапку, содрал кафтан. Посмотрел в окно и сердце захолонуло: стоит сирень голая, только на верхней ветке один цветок дрожит. Хотел Тихон пожелать, чтобы сирень расцвела, а камень будто лёд сделался, руки ломит, держать невозможно. Тут-то вспомнилось предупреждение Лешего. Тут-то пелена с глаз и упала...

Завернул он камень в шапку соболью и бегом из дома, через огород, через лес в самую глушь. Выбежал на поляну, где всё началось. Остановился, перевёл дух и крикнул:
– Леший! Выйди! Забери свой камень! Не надо мне богатства! Верни всё, что я потерял! Хочу Ладу воротить, хочу сирень живою видеть, хочу по-прежнему сапоги тачать! Не выдюжил я, сдаюсь!

Тишина, ни шороха. Ещё крикнул – опять молчание. Понял Тихон: не придёт Леший. Сам желал – самому и отвечать. Глянул на аметист – светится недобро, будто смеётся. А холодный – руки стынут, даже шапку держать трудно. Размахнулся Тихон и швырнул камень в чащу:
– Пропади ты пропадом! Не хочу богатства твоего проклятого!

Аметист сверкнул сиреневым огнём и упал в болотину, откуда не достать. Зашумел лес, посыпались ветки, филин заухал. А потом всё стихло и вдруг птицы запели, словно ничего и не было. Постоял Тихон, перекрестился на всякий случай и побрёл назад. Пока шёл, на душе легче стало.

Воротился он домой к вечеру и сразу спать лёг. А наутро проснулся – и глазам не поверил: в доме всё по-старому: ни ковров, ни серебра, ни золота. Изба старая, мастерская маленькая, только верстак да инструмент на месте. Ни кафтана парчового, ни шапки собольей, будто никогда не было.
Вышел Тихон к людям, поклонился в пояс, а они будто и не помнят ничего, и Лада тут как тут стоит, улыбается, словно не было размолвки.

С того дня и зажил Тихон по-прежнему. Тачал сапоги – да так, что люди диву давались. Про богатство своё он помнил, но думать о нём перестал.  Работал честно, в каждый шов душу вкладывал. И чем больше работал, тем больше люди его уважали: за мастерство, за простоту, за доброе сердце. А про камень-аметист Тихон никому не рассказывал.

Осенью сыграли они с Ладой свадьбу. Вся деревня гуляла, пила-ела, молодых славила. А история с камнем... Была ли она на самом деле? Тихон и сам не понимал, да и не хотел понимать. Знал он другое: всё, что надо для счастья, у него уже есть.