Голоса будущего

Вечер тянулся густой и вязкий. На улице Ленина, в городке N, в четырёхкомнатной квартире, больше похожей на музейный зал, горел приглушённый свет.
Мать, замерев, стояла у двери детской, прижав холёную ладонь к лакированной деревянной двери. Софья Андреевна, управляющая банком, женщина с идеальной осанкой и вечной полуулыбкой, вслушивалась в звуки из комнаты единственного сына. За дверью десятилетний Аркадий, любимый сыночек и надежда семьи, с упоением пел. Пение его напоминало хриплое мяуканье кота, борющегося с соперником за подругу.

— Миша, Миша, подойди скорее сюда. Только тихо, ради бога, а то наш зайчик услышит! — прошептала она, не оборачиваясь.

Михаил Иванович, глава городского совета, грузный мужчина, чувствующий себя хозяином жизни везде, кроме собственного дома, на цыпочках подкрался к супруге. Он тяжело вздохнул, проклиная про себя дубовый паркет ручной работы. Цена этому паркету была баснословная, а одна половица, как назло, оказалась предательски скрипучей. Ступив на неё, Михаил Иванович вздрогнул.

— Что там, Сонечка? — спросил он, заглядывая в затуманенные глаза жены.

— Аркашенька репетирует.

Лицо Софьи Андреевны светилось выражением глубокого, почти карамельного умиления.
— Он станет знаменитым певцом, я уверена. Ты только послушай, как он тянет ноту, — продолжила она с благоговением. — Помнишь, в Большом театре мы слушали «Онегина»? Не правда ли, вылитый Ленский? Похож ведь?
Михаил Иванович коротко кивнул. Как там пел этот мифический Ленский, он не помнил. Всю оперу он продремал. Но спорить с женой было себе дороже. Из-за двери донёсся очередной надрывный звук, удивительно напоминавший кошачий стон…

* * *

Кошмар под названием «музыкальный гений» накрыл школу, когда Аркаша перешёл в восьмой класс. Его увлечение переросло в непрекращающееся стихийное бедствие для учебного заведения. Любой конкурс, смотр или просто дискотека превращались в бенефис одного актёра. Золотой ребёнок, прознав о выступлении, тут же выдвигал свою кандидатуру, и шансов у прочих конкурсантов не оставалось никаких. Талант сына Михаила Ивановича и Софьи Андреевны был в городе N аксиомой, не подлежащей обсуждению.

С набором детей для ансамбля «гениального» сына, своих родителей, вышла особая мука. Даже за «автоматы» по всем предметам и щедрые обещания, ребята не горели желанием трижды в неделю слушать завывания Аркаши. Первая четверть прошла впустую. Директор школы, немолодая уже женщина с нервным тиком, вздрагивала от каждого телефонного звонка, боясь услышать в трубке ледяной голос Софьи Андреевны с вопросом, почему до сих пор не собран ансамбль для Аркашеньки.

Выход искали всем педагогическим составом. Подключили «образование». На очередном внеочередном совещании, когда воздух в кабинете сгустился от безысходности, слово взял вечно помятый физрук.

— А чего мы мучаемся? — лениво протянул он, почесав нос. — Давайте съездим в интернат и наберём там каких надо. Этим-то, детдомовским, деваться некуда, ухватятся за возможность учиться в лучшей школе города.
В едином порыве весь женский коллектив школы обнял и расцеловал опешившего физрука. За предложение ему пообещали гору спортивного инвентаря, да не «когда-нибудь», а на днях. Пообещали премию и грамоту от школы…
Правда, новость о наградах не вызвала на его широком, видавшем виды лице ровным счётом никакой эмоции, пожалуй, только премия.

Завуч, музычка и штатный психолог отправились в интернат. Сопротивления «отборочная комиссия» не встретила, ни среди притихших, глядящих в пол детей, ни тем более со стороны усталой директрисы интерната.

К вечеру список из четырёх фамилий лежал на столе единственной элитной школы города. Директор быстро подписала приказ о зачислении, приказ об организации ВИА с нелепым названием «Голоса будущего» и распорядилась подготовить репетиционную.
Убедившись, что письмо родителям Аркаши, по совместительству спонсорам школы, составлено в самых изысканных тонах, а сам мальчик уведомлён о начале репетиций уже с понедельника, директор наконец выдохнула.

— Всё, я до вторника в бессрочном отпуске, — бросила она секретарю, хватая пальто. — Меня ни для кого нет. Особенно если позвонят… сами знаете откуда.
С чувством выполненного долга и проблеском наконец обретённого покоя она отбыла в неизвестном направлении, оставив школу разгребать последствия этой идеально организованной катастрофы.

К понедельнику репетиционная сияла свежей побелкой. Завхоз лично проследил, чтобы со стен убрали всё лишнее, а розетки были надёжно заземлены — мало ли что. После уроков Аркаша и четверо молчаливых, словно тени, ребят из интерната собрались на первую репетицию. Новоиспечённые участники ВИА «Голоса будущего» мялись у стены, с опаской поглядывали на гору новенькой аппаратуры, блестевшей хромом и чёрным пластиком.

Приехала и Софья Андреевна. Она вплыла в репетиционную, наполнив помещение ароматом дорогих духов и властной уверенности. Благоговейно, почти со слезой глядя на ненаглядного отпрыска, она медленно, оценивающим взглядом экзаменатора прошлась по застывшим участникам ансамбля. Дети из интерната втянули головы в плечи — от этого взгляда хотелось провалиться сквозь свежевыкрашенный пол. Оставшись довольной осмотром, словно принимала парад, Софья Андреевна царственным движением склонилась и поцеловала Аркашу в макушку.

— Ну, зайчик, твори. Мама в тебя верит, — проворковала она.

После чего, цокая каблуками, со спокойной душой отбыла — руководить, подписывать и повелевать. Руководство школы, наблюдавшее за её отъездом из-за штор учительской, облегчённо выдохнуло. Казалось, гроза миновала.

«Гений» переключился на группу со всей страстью своей необузданной натуры. Теперь вся школа безошибочно знала, когда идёт репетиция. Из подвала, отведённого под творчество, доносились нестройные, душераздирающие аккорды и заунывные стенания, в которых невозможно было отличить вой перегруженного усилителя от вокала самого Аркаши. Впрочем, у этого кошмара обнаружился и побочный плюс: возможность участия в конкурсах открылась и для других, действительно талантливых учащихся. В копилку школы наконец-то посыпались заслуженные награды, а довольные учителя потихоньку возвращались в нормальный образовательный процесс.

Так бы всё и катилось по накатанной, если бы не указюка сверху. Заскучавшее без внедрения бредовых инициатив министерство образования разразилось циркуляром, который перевернул школьный уклад с ног на голову. В начале ноября, сразу после осенних каникул, на электронную почту школы упало распоряжение, мгновенно повергшее в шок весь коллектив, родителей и учеников, а директора — отправило прямиком на больничную койку с подозрением на инфаркт.

Бумага на бланке с гербовой печатью была лаконична и беспощадна. В ней чёрным по белому, казённым языком, не терпящим возражений, значилось:

«Каждое учебное заведение обязано отправить творческий коллектив с театральным или музыкальным номером на всероссийский новогодний фестиваль, посвящённый, объявленному Президентом «Году защиты детей». Положение фестиваля прилагается».
Ниже, от руки, наискось, размашистым начальственным почерком было приписано красным карандашом: «САМ обещал быть! Опозорите район — уволю к чёртовой бабушке!»

Ситуация складывалась патовая. Школа оказалась зажатой между двух огней: с одной стороны — безжалостный пресс районного начальства с «САМИМ» в довесок, с другой — Аркашенька с его непотопляемыми амбициями и тенью влиятельных родителей за спиной. Директор, сбежав из-под капельницы прямо в домашних тапочках, провела экстренное совещание в своём кабинете. Вид у неё был загнанный, под глазами залегли свинцовые тени, но голос звучал решительно, как перед расстрелом.

— Значит так, голубушка, — обратилась она к трясущейся музычке, прикуривая дрожащими пальцами уже третью сигарету подряд, хотя курить в кабинете запрещалось категорически. — Медведя, говорят, можно научить кататься на велосипеде. А вы уж извольте «гениального» отпрыска, наших единственных спонсоров, научить хотя бы попадать в ноты. А со звукооператорами и записью… договоримся как-нибудь.

Она выпустила струю дыма в приоткрытую форточку и добавила, понизив голос до свистящего шёпота:

— Будут проблемы — бегите к Романовой. Она завуч по воспитательной части, хватит ей отсиживаться в сторонке. Ситуация чрезвычайная. Всё, идите. И чтоб к Новому году у меня был готовый номер, а не кошачьи вопли!
Музычка вышла из кабинета на ватных ногах. Она прекрасно понимала расклад: они с Романовой становятся разменной монетой в этой игре. Если номер провалится на глазах у высокого начальства — накажут их. Если Аркашеньке что-то не понравится, и он пожалуется маменьке — уволят их же. Выбора не было. Приняв ситуацию как стихийное бедствие, сравнимое разве что с наводнением, несчастная учительница музыки обречённо отправилась в подвал — туда, где в репетиционной уже нарастали жалобные стоны ВИА. Сочетание звуков напоминало предсмертную песнь раненого животного.

* * *

Дни до часа «X» летели, словно курьерский экспресс. Переставшая спать музычка в панике пускала в ход все мыслимые и немыслимые способы. Она колдовала над Аркашей с упорством алхимика, пытающегося добыть золото из свинца. Подключили школьного психолога, который часами ставил мальчику дыхание, попутно выполняя роль жилетки для остальных участников группы, — дети из интерната вздрагивали от каждой резкой ноты «звезды» и замыкались в себе.

Романова, завуч по воспитательной части, металась между репетиционной и кабинетом директора. Проявив недюжинные дипломатические способности, она исхитрилась выклянчить у местного именитого поэта-песенника материал, максимально подходящий под специфический, мягко говоря, голос Аркаши.

Стихи поэт написал туманные, мелодию подобрал в диапазоне трёх нот — самое то для школьного «соловья». Заламывая руки в жесте вечной мольбы, Романова ежедневно докладывала директрисе:

— Складывается всё более-менее удачно! Группа сыгралась, я бы даже сказала — идеально! И у Аркадия… наметился прогресс! Он уже почти не фальшивит на припеве!
Она переводила дух и добавляла уже тише, с мольбой в глазах:
— Конечно, нам бы побольше времени на подготовку… Знаете, хоть бы недельку ещё…

Но времени-то как раз и не было.

Убегающие в лихой скачке дни неумолимо приближали назначенную дату. Мандраж пропитал стены школы, переживали все. Болельщики репетировали кричалки, оформители рисовали плакаты с яркими лозунгами. Музыканты до блеска начистили инструменты, сценические костюмы, расшитые блёстками, уже висели в кабинете директора. Казалось, спокойно не спал весь городок N.

Вечером, после финальной репетиции, когда за окнами уже сгустилась морозная декабрьская тьма, Аркаша сидел в своей комнате и с сосредоточенным лицом гения прослушивал минусовку на айпаде. Огромные наушники сжимали его виски, глаза были полузакрыты. Что-то не давало ему покоя. Какой-то один момент в песне, один-единственный такт, казался нашему «гению» недостаточно пронзительным. Ему вдруг почудилось — нет, он был уверен! — что в проигрыше необходимо взять ноту повыше. Такую высокую, чтобы зал ахнул. Чтобы САМ, сидящий в первом ряду, немедленно прослезился и спросил: «Кто этот невероятный мальчик?» Аркаша вдохнул, расправил плечи и, дождавшись нужного момента, с силой выдал задуманное…

Софья Андреевна в этот момент сидела в столовой. По громкой связи она обсуждала с подругой предстоящий фестиваль, перебирая мысленно все платья своего гардероба и примеряя то бриллиантовые серьги, то изящную нитку жемчуга.

— Ты понимаешь, Ларочка, церемония такого уровня требует… — щебетала она в трубку, но вдруг осеклась.

Из спальни сыночки-корзиночки донёсся резкий, какой-то нечеловеческий звук — петушиный крик на пределе возможностей, сорвавшийся в невероятную высоту фальцет, а за ним последовал душераздирающий, полный безысходности плач.

Бросив телефон прямо на стол, даже не нажав отбой, Софья Андреевна в ужасе вскочила и, путаясь в длинном домашнем халате, бросилась в комнату сына. Она распахнула дверь и замерла на пороге, прижав руки к груди.

Аркаша сидел на кровати, сгорбившись, обхватив голову руками. Плечи его вздрагивали от рыданий. Айпад валялся на полу, экран его уже погас.

— Что?! Что случилось, миленький мой?! Роднуличка моя, Аркашенька! — запричитала она, кидаясь к сыну и обнимая его вздрагивающие плечи. — Скажи маме, тебе плохо? Ты заболел?!

Аркаша поднял на неё опухшее, залитое слезами лицо. В этом лице сейчас не было ничего от «гения» — это был потерянный, испуганный ребёнок, загнавший сам себя в ловушку собственного тщеславия.

— Я… я не могу… — прорыдал он. — Эта нота… я сорвал голос… я НИКОГДА её не возьму! Я опозорюсь, мама! Я опозорюсь перед всеми!

Всю ночь в квартире на улице Ленина горел свет. Софья Андреевна, забыв про маникюр и приличия, висела на телефоне, безжалостно будя сильных мира сего. Михаил Иванович, багровый от напряжения, обзванивал свой собственный список — нужных людей из министерства, знакомого профессора консерватории, какого-то таинственного фониатра, лечившего оперных звёзд. Родители, словно два генерала перед решающей битвой, бросали в бой последние резервы связей и влияния, чтобы их милый ребёночек, их единственный, ненаглядный сынок, не был высмеян и опозорен перед лицом «САМОГО».

Утро наступило серое, припорошенное колючим снегом. Софья Андреевна, проведя ночь без сна, сидела в кресле перед зеркалом, и приглашённый по срочному вызову стилист священнодействовал над её лицом, замазывая тональным кремом следы ночных тревог. Под тракторный храп мужа, доносившийся из спальни, она вглядывалась в собственное отражение и видела в нём страх — тот самый, который не спрятать ни за какой пудрой.

Вдруг в проёме двери гостиной возник Аркашенька. Он стоял босиком на холодном паркете, в помятой пижаме, и вид у него был такой, словно за одну ночь он прожил целую жизнь и постарел на десять лет.

— Как ты, родненький мой? — бросилась к нему мать, отстранив стилиста.
Аркаша молчал. Немая сцена затягивалась, наполняя гостиную тревогой. Стилист замер с кисточкой в руке, боясь дышать. Наконец мальчик одними губами, почти беззвучно, произнёс то, чего Софья Андреевна боялась больше всего на свете:
— У меня… пропал голос.

Врач, светило областной медицины, доставленный к десяти утра с эскортом, словно член правительства, после тщательного осмотра вынес приговор. Он говорил сухо, пряча глаза от умоляющего взгляда матери:

— Полностью сорвал связки. Петь категорически нельзя. Более того — идёт мутационная ломка голоса, и это физиология. Пройдёт время… возможно, месяц, возможно, год. Но не факт, что в ближайшем будущем наступят улучшения.
Аркаша не плакал.

Слёзы кончились там, на кровати, вместе с сорванной нотой. Он сидел на стуле, глядя в одну точку перед собой, и молчал. Он сломался. Изнутри, без внешних трещин. Так ломаются фарфоровые куклы, когда их роняют на каменный пол, — снаружи целы, а внутри уже груда осколков.

На фестиваль семья не поехала. Впервые за много лет школа осмелилась выдохнуть без оглядки. Песню спел тот самый паренёк из интерната — щуплый гитарист с печальными глазами, которого никто никогда не воспринимал всерьёз.

И случилось то, чего не мог предугадать никто: простой, без претензий на гениальность и надрыва, чистый мальчишеский голос тронул зал до слёз. Ансамбль «Голоса будущего» взял приз зрительских симпатий.

Директор, узнав об этом по телефону, расплакалась.

* * *

Аркаши не было в школе всю третью четверть. Родители увезли сына в Европу — к лучшим фониатрам, лучшим педагогам, в лучшие клиники. Городок N обсуждал это событие целый месяц. К началу четвёртой четверти он вернулся. Но вернулся совсем другой. Тихий. Почти незаметный. Часто пропускал уроки, ссылаясь на плохое самочувствие. На репетициях не появлялся ни разу. Ребята из группы — те самые детдомовцы, которых когда-то набрали по разнарядке, — неожиданно для всех звали его, передавали записки, но Аркадий в репетиционную больше ни разу не заходил.

* * *

Прошли годы.

Школьные обиды растаяли, как тень в полдень, город N почти не изменился, разве что на улице Ленина построили пару новых магазинов. На встречу одноклассников, организованную в ресторане бывшего ДК, народ собирался шумно — объятия, смех, удивлённые возгласы «Как ты изменился!». Все ждали Аркашу. Одни с тайным злорадством, другие с искренним любопытством. Никто не знал о нём толком — социальные сети «звезда» не вёл, слухи ходили самые разные.

Он приехал без опоздания. В обычном сером костюме, чуть помятом, без налёта былого превосходства и дорогих аксессуаров. Подстрижен скромно, без стилиста. Постарел рано, но глаза — спокойные, ясные, без прежнего лихорадочного блеска.
Оказалось, всё просто и по-человечески грустно. Отец, Михаил Иванович, со скандалом ушёл из семьи — к молодой секретарше из горсовета, банально и пошло. Мать, Софья Андреевна, уволилась из банка. Теперь она пытается заниматься бизнесом, каким-то интернет-магазином, но дела идут, как она сама говорит, «не так, как хотелось бы».

А Аркаша играет в театре. В обычном кукольном театре. И ему, как выяснилось, это нравится. Он сидел в углу стола, вертел в руках салфетку и негромко рассказывал бывшим одноклассникам, как оживляет деревянных марионеток, как заставляет их говорить разными голосами, смеяться и плакать.
— Знаете, ребята, куклы, они ведь тоже живые, — сказал он вдруг тихо, и лицо его осветилось той самой улыбкой, какой у него никогда не было в детстве. — Просто не каждому дано это услышать.

За столом повисла тишина. А потом захмелевший физрук, тот самый, поседевший и всё ещё работающий в школе, неожиданно поднял рюмку и произнёс тост, который оборвал все смешки:

— За настоящую мечту. Она всегда исполнится, если превратить её в цель. Даже сквозь кукольную ширму.