Дело об исчезновении лица мадемуазель Баклановой

Следователь, возрасту немалого и оттого опыт в раскрытии всякого рода злодеяний имеющий, оказался в совершенном замешательстве, когда в одной из столичных квартир некий Хохотушкин обнаружил девушку. Находка эта не привлекла бы внимания общественности, если бы девушка не была в неглиже и, как бы точнее выразиться, не прекратила бы процессы жизнедеятельности, свойственные дамам этих лет и вообще всяким мало-мальски порядочно функционирующим организмам. Но и в этой исключительной ситуации возникло обстоятельство, наиболее всех поразившее: по словам Хохотушкина, перевернув мёртвую женщину, он стал свидетелем смытого с головы лица.

Несколько следователей, в числе которых был и вышеупомянутый, опыт имеющий, собрались в квартире несчастной и принялись обсуждать случившееся здесь происшествие. Они толпились перед ванной комнатой, где день назад была найдена девушка, и зашли туда не без некоторого смущения. Тело уже убрали, но в воздухе витал зловонный дух — дух преступления, который, пожалуй, не выветривается и смешивается с одеколонами всех заходящих в комнату даже спустя месяцы после кошмарного события. Казалось, что в висящем над раковиной зеркале звенели крики невинной жертвы, а ванну следователи посчитали чересчур тёмной для столь светлой души, какой, вероятно, была убитая девушка. Да, говорили следователи, следы насильственного вмешательства налицо: не могли же глаза, брови, рот, нос испариться сами собой в силу привычных физических явлений.

Для прояснения дела обратились к документам. Жертву звали Кипридой Зевесовной Баклановой. Отчёты патологоанатома свидетельствовали, что Бакланова умерла от обширного инфаркта, наступившего вследствие сильного испуга. Ни колото-резаных ран, ни огнестрельных ранений, ни — Бог миловал! — следов изнасилования на теле не обнаружили. Покопавшись в медицинских архивах, следствие внесло в протокол информацию о безупречном здоровье жертвы. Затем наладили связь с магазином, где Бакланова работала менеджером по продажам, но и эти показания не пролили свет на странное дело.

Тогда следователи стали похаживать по ванной комнате, пытаясь заметить подозрительные детали. Для разъяснения пригласили Хохотушкина, однако его присутствие только усложнило задачу, поскольку целых полчаса его не удавалось затолкать в жуткое помещение. Он схватился за косяки двери и чуть не вырвал их, пока следователи тащили его внутрь за ноги. В течение нелепой сцены Хохотушкин, как ни странно, заливался истерическим смехом и вопил: «Ни-ни! Не пойду! Нетушки!» В тот же миг этот факт занесли в протокол. Затем свидетель хотел убежать, рванул из квартиры, но запнулся о коврик в прихожей. Пришлось четверть часа оттирать кровь с его длинного носа. Эти курьёзы тоже нашли своё место в протоколе.

Наконец, Хохотушкина приволокли в ванную и задали ему следующий, вполне заурядный вопрос:

— Товарищ Хохотушкин, извольте пояснить, когда и как Вы застали мадемуазель Бакланову в дезабилье?

Маленький человечек померк, смешался с настенной плиткой и нехотя заговорил:

— В первый раз имел честь видеть Киприду Зевесовну в городском парке, что неподалёку от нашей улицы. Скажу честно, увидев, влюбился, влюбившись, вздумал сойтись. Ну, сошёлся с ней довольно быстро, конечно, если судить, по общепринятым меркам, так сказать, по каноничной системе исчисления. Став её любовником, пожаловал в квартиру, пожаловав в квартиру, сделался охоч до постели. Ну, и понеслись наши отношения к звёздам.

— А Вы сами кто такой? — строго спросил опытный следователь.

— Я?.. Я?.. — Хохотушкин засмеялся, да так, что аж глаза налились багрянцем. — Червь! Ну, то есть развожу червей и им родственником прихожусь... Учитель я, господа распутыватели!

— Так-так-так! Что же Вы делали в квартире мадемуазель Баклановой?

— По обыкновению алкал встречи! Она считала, что я нанёс ей страшное оскорбление, потому шёл к ней объясниться. Пришёл — она сама себе всё объяснила!

Хохотушкин захохотал пуще прежнего, схватился за живот и повалился на пол.

— Вы полагаете, что она совершила самоубийство? Да? Правильно ли я Вас понял?

Любовник жертвы расплылся в улыбке, вырвал себе два огромных клочка волос и закрутился по полу, будто бы это, как записано в протоколе, «бессмысленное мероприятие» способствовало побегу от суровой действительности. Но Хохотушкин остался в яростном мире и только удивил и без того ошеломлённых следователей.

Между тем, стали из свидетеля вытягивать другие полезные сведения. Выяснилось, что с Кипридой Зевесовной он познакомился недавно и вступил с ней в тесную связь; правдой оказалась и педагогическая карьера Хохотушкина. Однако медики, проведя обследование свидетеля, установили, что никакой он ни червь, потому следователи усомнились в достоверности преподносимых им фактов. «Червь глуп, а человек хитёр, следовательно, человеку нечего верить», — заключил догадливый следователь.

Долго ли, коротко ли пытали Хохотушкина расспросами, но отпустили, поскольку это дело настолько утомило следователей, что к вечеру они еле стояли на ногах. Однако именно этим вечером в морге приключилось поистине чудовищное происшествие. Началось с того, что патологоанатом боролся с капризным чайником, который не хотел кипятить воду и издавал жалобные звуки, а кончилось, как заключили психиатры, скоропостижным помешательством патологоанатома.

Часы показывали без двадцати минут восьмого. Обессиленные патологоанатомы закрывали глаза в свободную от работы минуту, а в трудовые часы зевали, лениво орудуя секционным ножом. Слабый электрический свет оставлял пятна на кафельном полу, и эти пятна совсем походили на кровяные. Патологоанатом (тот, которому довелось разбираться со злосчастным чайником) поначалу не придавал значения багряным лужам, а потом схватился за голову, поняв, что лужи-то — настоящие! Как назло, коллеги работали в момент осознания наивной, но яркой истины — дрожь охватила все конечности патологоанатома, внутренности его заклокотали. В смертельной срочности он проследовал за следами, и увиденное навсегда лишило его рассудка: посреди комнаты стояло тощее человекоподобное существо и озиралось по сторонам. На стенках холодильников блестели мелкие царапины, сравнимые с теми, которые птицы оставляют на крышах автомобилей, если посыпать их семечками; лишь одна криокамера была отворена, и ледяной пар валил из неё и стелился по полу.

— Господи Иисусе! — прошептал патологоанатом.

Тварь повернулась к нему. Это было маленькое женское тело, изуродованное лезвием секционного ножа, совершенно обнажённое тело с множеством глубоких порезов. Однако самым немыслимым пунктом в этом анатомическом театре стало отсутствие у существа человеческого лица. Казалось, словно по месту, где, согласно учебникам, должно располагаться лицо, проехались валиком и убрали гримасу начисто. На горемычного медика смотрело безглазое холодное и не достойное обычных чувств создание. Всё человеческое в этом существе вывернулось наизнанку, и тайная злоба, которая сидела и накапливалась где-то в области сердца, обглодала молодое прекрасное тело. Да и нож, правды ради, постарался.

Чуть ужасная новость огорошила темечки следователей, они основательно взялись за Хохотушкина. Безумец, узнав о воскрешении своей невесты, подивился всем естеством и даже не усмехнулся. Он с превеликой кротостью пересказал печальные события, но ответил мёртвым молчанием, когда опытный следователь спросил о бытовых коллизиях. Прошла минута, и он заговорил.

— Пустяки, товарищ следопыт, пустяки! Ну, изволил я сказать ей словцо — она мне сотню в ответ. Высказавшись, остервенела, остервенев, затихла. Она, представьте, перестала звать меня в гости, всё работала да работала! Понимаете, товарищ, любили мы друг друга страстно, патетически, и платонически, и — позвольте фривольность! — эротически.

— Недурно. — прогремел стальной голос следователя. — Что же, позвольте спросить, Вы ей сказали?

— Да так… Сравненьице повёл с одной актрисой, — Хохотушкин оглянулся, как бы заискивая понимания и поддержки, — всем присутствующим в комнате вполне известной. Ну, говорю, губы у наших столичных не пухленькие, не модельные — не воспевать их в одах, в элегиях по ним не тосковать! Она спрашивает, буду ли я ценить её губы? А там, понимаете ли, господа распутыватели, там чёрточка, как в табличке, а не губы. Знаете, я учитель и вранья не люблю — рявкнул правду! За то меня бичевали фырканьем, потом гасили взглядом, ну и убили трагическим концом пошлой истории…

— То есть Вы допускаете версию о Вашей причастности к самоубийству мадемуазель Баклановой?

— Я? Я червь, всякое допускающий, так что, пожалуй, да…

— Отчего же лицо таким гладким сделалось? — вмешался другой следователь.

— Стало быть, от химиката, — ответил догадливый. — Дело копеечное: Хохотушкин ляпнул, она рукава засучила и принялась деньги копить на мази всякие, как-то: на «Larmes de baleine» (фр. слёзы кита), на «Tendresse de guillotine» (фр. нежность гильотины). За последнюю мазь, господа, ручаюсь — сам пользуюсь перед свиданием с начальством. И вот, кажется, Киприда Зевесовна дала маху и нанесла так много мази, что лицо её, молодое и нежное ещё, не вынесло таблицы Менделеева. Мази эти, впрочем, из цветов каких-то: из роз там, из женьшеня… Но, видно, всякому цветку есть предел, по достижении которого он превращается в горький яд.

Следователь кончил и посмотрел на дверной проём. Важно отметить, что его способность на что-либо смотреть утратила силу ровно в тот момент, как за порогом появилась обезображенная фигура. Бледная нагая девушка осторожно ступила в ванную комнату, окинула следователей равнодушным взглядом и вдруг упёрла взор в Хохотушкина. Не успел учитель понять всё в полном объёме, но уже осознал тяжесть своего положения. «Хи-хи!» — вырвалось из его уст. Существо дёрнуло плечами, и русые волосы взметнулись; тогда следователи увидели, что над подбородком девушки нет рта.

— Это кто, товарищ Хохотушкин? И Вы извольте отвечать, сударыня! По какому Вы вопросу?! — вспылил один.

— Знакомьтесь, коллеги, Киприда Зевесовна Бакланова, — прошептал смышлёный и пал ниц.

Опытный следователь поспешил прорваться через девушку, но она вцепилась ногтями в его плечо и посадила его на пол. Затем она задёрнула голову, обнажив присутствующим в комнате своё новое, образцово гладкое лицо. Остальные следователи в это мгновение испустили дух.

Хохотушкин медленно отступал к зеркалу и бормотал:

— Хи-хи! Душенька моя! Лучик мой июньский! Чего ты редисничаешь, чего балуешься? Ну, расслабься, ангел мой, и без того от этих допросов оскоминой из моего рта тянет. Ты же не хочешь, чтобы наш поцелуй воссоединения источал мучительную вонь? А? Киса, почему же ты молчишь? Хи-хи!

Большим пальцем безликая девушка разорвала сонную артерию кавалера, и вскоре весь его наряд пропитался кровью. Мало-помалу глаза Хохотушкина угасали, а из уст реже и реже разносился козлиный смех. Прежде чем его железные веки навсегда захлопнулись, он пустил слезу, которая прозвенела робкое, но именно потому прекрасное слово «прости». И она простила. Только прощать уже было некого.

(15.12.2025)