Пузырь тонет

В пруду карасей полным-полно было. Ещё бы! Эти пруды когда-то монахи соседнего монастыря устроили, рыбу разводить. Построили дамбы, запрудили речушку, и росли себе рыбки-карасики до самой революции, когда пруды эти почему-то советской власти не понравились, дамбы все, кроме одной, взорвали. Наш же пруд остался. Его отдали колхозу, который начал там уток разводить. Но дело у него не пошло. Сторожа, которые уток этих охранять должны были, охотно их выменивали на водку по совсем невыгодному колхозу курсу тем же колхозникам и пролетариям соседнего лакокрасочного завода, где спирта было – залейся! И бизнес с утками закрыли. А пруд остался. И караси в нём продолжали прекрасно жить.
Карасей хватало всем. Дети и рабочие с завода, и колхозные крестьяне – все ловили. Пруд большой, рыбы и места всем хватало. Но без паршивой овцы и здесь не обошлось – один местный хрыч относился к пруду как к своей личной собственности. Это был старый хрыч, возраст которого определить было трудно. Точно только, что был он пенсионером, но это о возрасте тоже говорило очень приблизительно – на лакокрасочном заводе производство было вредное, на пенсию уходили рано. А из-за регулярного употребления спиртосодержащих растворителей и прочей дряни, выходящие на пенсию мужики выглядели так, что краше в могилу кладут. Да и до пенсии не все дотягивали.
Пузырь каждое утро спускался из заводского посёлка к пруду, таща на спине здоровенную камеру от МАЗа – были тогда такие большие грузовики, камеру от шины выкинули за ветхостью. Пузырь залатал её многочисленными заплатками, надул, и использовал теперь как надувную лодку. Подходя к воде, он клал камеру в воду, садился в неё, отгребал самодельными деревянными лопатками от берега к тому месту, где поглубже, и оттуда забрасывал удочки – там караси крупнее. Рыба ведь ищет, где глубже.
Мы-то ловили с берега, и конкуренции ему составить не могли, но он всё равно, когда с нами на пруду встречался, начинал кричать, что мы его рыбу ловим. Думаю, он просто из вредности орал. Жил он один. В посёлке его не любили. Там особо не поорёшь – сразу в репу наварят, нравы там были строгие. На пруду он душу и отводил.
Ну, мы к нему привыкли – поорёт, поорёт, пока камеру свою подкачивает, а потом, когда отплывёт и ловит – сидит тихо, как мышь, чтобы рыбу не пугать. Рыбу он ловил жадно и много. Столько съесть он один не мог. И он сделал из рыбалки гешефт – рыбу он вечерами продавал у сальмага. Местные принципиально у него не брали – западло с Пузырём связываться, когда самому наловить можно, а приезжие и дачники покупали.
В то утро клевало хорошо – это уже ближе к концу августа, когда молодые карасики подросли и стали клевать. Мы с вечера мотыля намыли и с утра уже ловили во всю весёлых серебристых рыбок. На просёлке с холма к озеру показалась чёрная согбенная фигура с огромным чёрным кругом на спине – это Пузырь тащился на рыбалку. Сейчас опять орать начнёт! Точно – начал. Он всегда находил к чему придраться.
– Чего это вы с моего места ловите? – начал кричать он, как только вышел на берег. – Я тут прикармливал, это моё место!
Ладно, чёрт с ним! Передвинулись мы немного – берег большой.
Пузырь – он весь был какой-то чёрный – чёрное морщинистое лицо, чёрные волосы, чёрные злые глазки, чёрная телогрейка в любую жару, чёрные высокие сапоги и огромный круг камеры, который он, как чёрный нимб нёс на спине.
Пузырь, ворча, подкачал драную свою камеру, спустил её на воду, уселся, и, бурча что-то под нос, начал отгребать лопатками своими от берега.
Пруд наш длинный, был разделён на две части – половина – мелкая, по пояс, не глубже, вторая же, ближе к крутой высокой дамбе, глубокая. Точно глубину её не мерил никто, но говорили, что там «с ручками».
Пузырь ловил на глубине, куда и направился. Доплыл. Закинул удочки. Замолчал. Ну, теперь он от нас отстанет. Пузырь долго ловил, иногда и до вечера – бизнес, не забава.
А день становился жарким. Даже очень. Мы до трусов разделись, так и таскали карасей.
А газы от нагревания расширяются. Этого-то Пузырёк, потея в телогрейке, накачивая камеру, не учёл. От долгого пребывания на солнышке камера раздувалась, раздувалась, а потом до нас донёсся приглушённый хлопок. И тут же раздались пронзительные крики. Орал Пузырь. Он, бросив удочки, стал размахивать лопатками и грести к берегу. Его камера стремительно сдувалась, теряя форму. Одна из заплаток не выдержала давления и отлетела.
– Спасите! Я не умею плавать! – орал Пузырь, размахивая деревянными вёслами.
Да даже если бы и умел – в сапожищах и телогрейке не выплыть. А утлое судёнышко его быстрее сдувалось, чем приближалось к берегу.
А на берегу были только мы. Взрослых не было. Конечно, Пузыря было жалко, хоть он и злой и вредный, но – не тонуть же!
Однако помочь ему тоже не могли ничем. Никаких плавсредств на берегу не было.
– Похоже, утонет Пузырь! – произнёс Вовка Муратиков, оценивая скорость, с которой из камеры выходил воздух.
– Может, и доплывёт…, – предположил Борька с пятого участка.
– Точно не доплывёт! – заявил Костя Рогов. – Он больше орёт, чем гребёт!
– Ты бы тоже орал! – не согласился с ним Вовка.
– Я бы не орал. Что толку орать. Я плавать умею!
– Да, в сапогах и ватнике – ты бы много поплавал!
– Я бы их скинул! – не согласился Костик. – А Пузырь из жадности их не сбрасывает, утонет с ними вместе!
Пузырь как будто услышал, и принялся скидывать сапожища. Они у него были огромные, как у Кота в сапогах, так что стоило только ногой махнуть, как один сапог далеко в сторону улетел, и сразу утонул. Пузырь помедлил секунду, глядя на тонущий сапожище, потом скинул второй – чего уже теперь жалеть?
– А ты говорил – жмот, жмот! – довольно произнёс Вовка.
– А телогрейку не сбрасывает! – продолжал спорить Костик. – В телогрейке не поплаваешь! Ещё хуже, чем в сапогах!
Но Пузырь и тут не подвёл Костю, и лихо скинул в воду ватник, оставшись в голубой когда-то майке-алкоголичке.
– Теперь доплывёт! – довольно произнёс Костик.
Вовка промолчал. Всё равно большую часть спора Костя выиграл.
Между тем камера Пузыря совсем потеряла форму и осела в воду, и в ней погрузился частично в воду и сам Пузырь, продолжая лихорадочно махать своими вёслами-лопатами. Половину пути до берега он всё же проплыл. Может быть, даже больше.
Камера, похоже, сдулась совсем. И Пузырь, с криком «А-а-а!» – соскользнул с неё, и упал в воду.
– Не доплыл! – сказал Вовка.
– Почти доплыл! – не согласился Костик. – Мог бы вообще доплыть, если бы не орал!
Но Пузырь, упав в воду, не утонул. Там глубина уже кончалась. Не «с ручками» было, а только по грудь, ну, Пузырю по шею.
Увязая в иле, он поковылял к берегу. На берегу, поняв, что не утонул, от радости поорал на нас, и поплёлся в посёлок. С тех пор ловил с берега. И стал спокойнее, добрее как-то!