10. Перевернутый мир

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
РОМАН

КНИГА  ВТОРАЯ
ПРОЗРЕНИЕ

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

10
Когда они трое вошли из тьмы двора в яркий свет предбанника, Марциевский вдруг по лбу себе пятернёй шлёпнул, воскликнул:»Что это мы в баню-то пустые?! - и в дом убежал, а Костя начал «сдавать объект», хотя Пётр днем здесь уже был.
 
-Вот, пожалуйста, тот же столик, та же лавка-лежанка, правда, пока без подголовника, но это потом, дело минутное. Лампочку надо, конечно, - в плафон, мало ли что, для безопасности. По потолку со временем - нащельники, крючок вот тоже - к дверям. Плинтуса пока не все, - окинул он пальцем периметр пола...

Говоря всё это и показывая, где и что ещё подлатать, оставленное в недоделках шабашниками, Костя шутки ради чуть играл в этакого веселого прораба-подрядчика, чем хотел ввести Петра в роль хозяина-заказчика, который будет к нему снисходительным, похвал ожидал. Но, как заметил ещё на первых фразах, Петр мизансцену не оценил. Он стоял в позе руки в боки в углу между входной, с улицы, и дверью в парную и во взгляде его, хоть и «совином», но вполне трезвом, будто застыла не только неприкрытая, а прямо-таки демонстративная и непонятная отстраненность.

Вернулся полковник, прокричал с улицы, чтобы ему открыли. Открыли. Вошёл осторожно. Правой рукой к груди прижимает кулёк из газеты, полный пирожков, в левой на уровне живота - трёхлитровая банка с квасом. Из одного кармана штанов торчит бутылка коньяка со стола, второй оттопырен, должно быть, стаканами.

-Что мы - немцы в баню-то посуху! В баню по суху не ходят! Что нам потому что! - заговорил он победно-восторженно, вмиг наполнив предбанник этаким утвердительным озорством, выкладывая и выставляя принесенное. И то ли взяв на себя роль «командира», то ли уж из чувства хозяина дома, начал первым раздеваться. Вешая рубаху и штаны на новые, никелем блестящие крючья в предпоследнем, под потолком, бревне, радостью делился, что на этом месте у него была ещё отцовская баня да сгнила, и он до сей поры в городскую ходил, общественную, а теперь вот - своя. Это слово его последнее хоть и царапнуло внимание обоих, но поправлять не стали, и когда втроём уже вошли и забрались на полок «погреться», Костя играть в презентацию не стал. Не хотел больше да и не было нужды. Всё здесь, внутри, осталось, как раньше, как было в селе, только настлан новый пол, от которого сквозь жар  тонко пахло смолкой, да на месте кирпичной печи стояла на ножках из уголка-пятидесятки металлическая «буржуйка» с котлом на ней из старой бани.

Но не «буржуйка» пусть и в силу непривычности видеть её здесь привлекала внимание, а дымоход в виде трубы диаметром в четверть, спирально обвитой лентой из метала. Именно такой дымоход Костя видел в бане на даче у знакомого в Семенове и - скопировал.

-Куча плюсов! Быстро баню нагрел, потом быстро остыла. Финский вариант: не мокрый пар, а сухой жар, когда градусов сто - это норма. А нужен пар, так вон по трубе веником сверху вниз жахни. А труба эта - шнек от навзоразбрасывателя. Председатель, Иван Игнатьевич, подарил, а хотели сдавать в металлолом. Сколько сейчас? - спросил у полковника.

-Однако, восемьдесят два! А я что-то не чувствую! - прищурившись на градусник на стенке справа, радостно пугается Марциевский.

-Потому что жар сухой, - говорит Костя. - По мне так вообще холодно.

-Это мы сейчас! - оживился Марциевский, слез с полка с намерением дровец подкинуть. И Петр спустился - «жарко очень», в предбанник пошёл, а за ним и Костя.

Сквозь двери слышно было, как Марциевский, кинул в топку несколько поленьев, звякнул дверцей и задвижкой, но не вышел, а устроился, должно быть, полежать на полкЕ. Пётр, сидевший за столом на лавке, коньяк в сторонку отставил, налил в стаканы  себе и Косте квасу, поднял свой и произнес тоном и с выражением лица такими, будто итог подвел в деле пусть и не удавшемся, так хоть законченном:

-Ну вот. Решен вопрос и с баней.

Чокнулись стаканами гранеными, выпили - несвежий уже квас, подкисающий, несколько мгновений помолчали. И Костя в глубине души и не сегодня за столом, а ещё минувшей осенью на вокзале, когда провожал Петра с похорон, и после озадаченный чем-то новым в нем, спросил… Не прямо, издалека, но тоже о важном, играя оживление:

-Да, а что ты по телефону тогда? Из газеты-то ушёл.
-Ушёл. Ложь обрыдла.
-Ложь?
-Надоело дерьмо за халву выдавать.

-Ну, есть оно, да, в нашей профессии, - может, где-то о чём умолчать. Так умолчать - это ведь не ложь. Это уж - чей хлебушек едим...

-Может, со мной особый какой случай, может, от природы уж, но - больше не могу, - коротко-решительно мотнул головой Пётр, уставившись на колеблющийся уровень кваса в стакане, который он, о стол облокотившись, держал на уровне лица на отлёте. - Дома Дантес этот уже млится за каждым косяком - вплоть до развода. На работе - то же!..

-Прошлым летом, перед юбилеем, - продолжал, сухо усмехнувшись, - выставка - советский авангард. Как допустили?! Главный посылает, наставления дает - четыреста строк про поступь революции. Иду. Смотрю. Палитра патологии! Одного «гения» носило на БАМ. Выдал триптих. Три «полотна» метр на метр - то ли червячки, то ли гусеницы в сметане и тайфун в тумане. Это он, таёжным гнусом нажаленный, стройку века так «увидел». Другой побывал у поморов на Севере. И поморы эти и то ли рыба, то ли лодки - всё в квадратиках, а реальность - только если сильно воображение напрячь. Третий в русской деревне лето жил и явно самогоном себя в такой экстаз вогнал, что бабы у него - у всех по пол-лица с глазами-фонарями, а другие половины у кого в подмышке, у кого ниже талии, и всё это сквозь пёстрые палочки-кружочки. У четвертого - какая-то косая «геометрия». У пятого - мазня, но, говорят, «философская». Короче, - Хрущёва бы сюда на бульдозере.

-И у меня от этой выставки, - продолжал, кваску отпив, - да утром тогда со своей ещё поцапался, - будто в мозгах что-то переклинило. Да пошло оно, думаю, всё! И выдал правду - свою! - в духе авторской журналистики. А журналистика в идеале вообще должна быть авторской, в стиле карт-бланш. И жду. И, конечно, - главный вызывает. Хороший он мужик, понимающий, талантливый, очень по душе мне. Хохочет. Молодец, говорит, ты, Пётр Михайлович, каждой строчкой - в точку, я тоже так хочу. А где у тебя поступь в светлое завтра? Где знамя советского искусства? Созидательная сила зовущая? А сам хохочет.
 
И как-то слово за слово разговор у нас с ним такой тон приобрел… такой шутливо-иронично-серьёзный. Всё, говорю, хватит. Больше, говорю, не хочу народ смешить, эту бесконечную ложь плодить. Увольняйте, говорю. А он мне - а нас оставляешь продолжать смешить? Так у вас, говорю, эпитимья? Чья это? Так, партии, говорю. Ленинская партия - она мудрая. Она знает, что народ ждет красивую ложь. Правда нашему народу не нужна. То есть, тебе, говорит, не повезло с народом, а нам? А вам, говорю, просто очень повезло, что народ наше  дерьмо, как халву, хавает да, судя по росту тиража, добавки просит. Такая вот беседа у нас с ним по душам. С кем другим я, конечно бы, не стал так откровенничать. Ну и расстались без обид, а я с журналистикой - без сожалений. Ты молодой ещё. Может, с годами тоже к этому придёшь.

Костя слушал, но чем дальше, тем менее вникая в смысл того, о чем говорил Петр, а более досадуя уже на неуместную для бани пространность ответа на его краткий вопрос. В тоне Петра - равнодушие, полное нежелания вспоминать о давно передуманном, бесстрастное лицо, усталый взгляд, плавающий то в квасе в стакане, то под ногами у него, Кости, избегающий встречи с его взглядом. И кто он ему, подумалось, Пётр этот? По возрасту так впору уже - Пётр Михайлович. Старший брат бывшего школьного друга. Последний раз виделись на похоронах, до этого - лет пять тому, не меньше… Чужой человек с обочин памяти. И, по всему видать, утративший идейный стержень, с явно подточенной моральной базой. А к таким у него ничего, кроме сочувствия, и то в лучшем случае. Такие в жизни болтаются, как в проруби, опускаются, спиваются. Видал он таких. И телом - с карикатур в «Крокодиле»: грудь плоская с линиями рёбер, рюкзак живота только что не на коленях, ножки-ходульки, редким волосом поросшие. К финишной прямой пора уже готовится, а он в карт-бланш играет. Ленинградский университет у него, квартира на Невском, должность на олимпе профессии. Была. Партией Ленина с ладошки вскормленный и вот - такая, получается, гниль. С народом ему, видите ли, не повезло.

-Всё - ложь и кругом - ложь. И ложью этой, откровенной, неприкрытой, буквально всё пропитано - журналистика, идеология, искусство, - продолжал Пётр тоном тяжелого соболезнования и, тут же, оживившись будто и взглянув на Костю, спросил с видом готового язвить, опрокидывать. - Ты заметил того капитана в кадре, в фильме, сейчас в телевизоре? Заметил? Всё на нем с иголочки, заметил: «диагоналка», портупея, фуражка, побрит он, красавчик, под свиданье с девушкой?..

-Н-ну…обращает внимание…

-Заметил, в какой он землянке? Просторная, светлая, стены - брёвнышко к брёвнышку, только что не строганые! Тут бригаде плотников работы на неделю при готовых подвезенных материалах. И мне, зрителю, то есть - народу, миллионам, это подают, как передний край.

-Ну, в принципе - если только в принципе - я в общем-то готов согласиться, что всяк имеет право на собственный ракурс оценки действительности, в том числе и этого кадра из фильма. Но, обозревая, так сказать, новейшую историю в её ретроспективе, по мне это добротный пропагандистский фильм нашей современной идеологической направленности, - говорил Костя, стараясь, чтобы спокойно и веско. - А представь, какой-то бы старлей занюханный, немытый-небритый, в рваной гимнастерке, в фуражке с поломанным козырьком, которому кого куда и звать, так разве собутыльников водку жрать, звал бы советского солдата-победителя «За Родину, за Сталина». А ведь это - кино. Произведение искусства. Здесь нужен образ. А Родина - святое. За Родину со связками гранат под танки лезли
-…дурачьё, - с уничтожаюшим спокойствием в глубоком кивке будто закончил его фразу Петр и, взглянув на него в упор, спросил. - Вот скажи, Алексей за что погиб?

-Тут другое. Афган - интернациональная помощь.

-Это нам так сказали. И вдолбили нам в сознание. И теперь мы повторяем. И ты в той статье своей, с похорон, тоже - лака в три слоя. А на самом деле, если по сути, кто такие мы и кто такой Афганистан? У них там ещё тринадцатый век. Ни государственности, ни экономики - одна борьба кланов за наркотики. Три моджахеда в рваных тюрбанах мешок конопли не поделили, а мы сунулись. Вот нас все трое и лупят почём зря! Великая Отечественная шла четыре года, а мы там - десять лет! Что мы там делали?! А весь Союз гробами завалили. Смотри - у нас военная доктрина оборонная. И Лёша, и сотни подобных ему, в военные лётчики пошёл и присягал защищать нашу Родину от врага внешнего - заметь! От внешнего! - вскинул он палец в коротком жесте. - А его кинули в чужую кашу. За-чем?! В глазах мирового сообщества мы с этим Афганом вообще опозорились. А за что погибли сыновья того капитана с кладбища?! И от самого одно тулово осталось! За что?!

-Сегодня узнал из закрытого источника, - говорит Костя, хоть и противно Петру в этом поддакивать, - что капитана того, Лебедева, упекли в психушку на пожизненно, а военкома бывшего, которого ты видел, тогда ещё на кладбище «взяли», заслали на Ямал и, похоже, взорвали в вертолёте. И списали на ошибку пилотирования.

-Отомстили, в общем. За выплеск той же правды перед министром обороны. У нас это у-уме-еют! На это - мастера-а! И чтобы шито всё и крыто. Кстати, мать говорила. Неделю назад в больницу ходила, знакомую из села встретила, так та сообщила. Какой-то парень у нас в Архангельском, видимо, бывший тоже афганец, повесился.

-Так это бра-ат той самой Валентины, продавщицы из сельпо, про которую ты тогда рассказывал. Не слышал.

-Повесился. А сколько таких по стране - ушедших или «убранных» из жизни?! Тысячи, десятки тысяч - кто их считал! Не сложившихся искалеченных судеб, не родившихся детей, горя их родным и близким… Помню эту, как её… Валентину, продавщицу. Это её «отлилось». Так что-то язык до сих пор и не повернулся у отца спросить, что за этим словом, как-то с Лёшей связанным?

Помолчали, каждый в своих раздумьях.

-И главное печально, - что оно бессмысленно, - продолжал Пётр с этакой холодной сосредоточенностью. - Я в тех местах, на границе, когда ещё служил - в конце пятидесятых. Участок - одни горы, ни столбов, ни контрольно-следовой, линия границы лишь воображаемая да на карте в градусах-минутах. Под охраной три ущелья, наиболее вероятные пути движения нарушителей. Туда и все наряды. С рациями, полным боекомплектом, с собаками, по графику, под роспись - всё серьёзно. И графики меняются каждую неделю со сдвигом в два часа. Всё очень секретно, но всё - бутафория. Потому что эти графики столь же регулярно и оперативно уходили на ту сторону. И во временных промежутках, пока нас нет, по этим ущельям где по речкам, где по горным тропкам - круглыми сутками! - караваны осликов с наркотой. Они и до меня десятилетиями шли, и при мне, и до сих пор идут. И на других заставах так. И все об этом…

В бане что-то тупо-мягко состучало, Костя извинился, прокричал в сторону двери:

-Полковник!
Тишина.
-Лев Александрович!
-Оу! - будто издали.
Встал, к двери шагнул, распахнул, в лицо - жар с запахом смолки…
-Ты живой там?

-Не дождётесь, - заверил бойко Марциевский, с полка спрыгнул, вышел в предбанник - пот по лицу, по груди ручейками. -  - А у меня там сто семь, представляете!?

-Тогда ты должен быть уже котлета на пару.

Посмеялись. Марциевский стал хвалить баню, печку, которая быстро даёт жар. Коньяка себе плеснул в свободный стакан, горлышком бутылки на весу над столом на Костю и Петра поцелился, спрашивая, да те отказались, выпил один «за новую банную жизнь».

-А ну как давление? - спросил Петр, окинув Марциевского приметным таким взглядом с явным оттенком зависти к фигуре.

-К полётам готов, - бойко ответил, будто доложил, тот, взял со стола, из кулька пирожок, устроился рядом с Петром на лавку, спиной к дощанной стенке отвалился.

-Ты вообще культурист, я смотрю.
-Увядающий.
-Да ничего ещё, смотри-ка! Хоть к нудистам на пляж!
-И о чём это вы тут? На полке - одно «бу-бу».

-Да вон Пётр Михайлович за Родину, за Сталина под танки со связкой гранат не хочет, - говорит Костя, пряча улыбку в уголках губ.

-Больно надо!

-Так война же. Всё равно погибать, так хоть героем. Ты же в горящем самолёте бросался с облаков на головы врагов.

-Ничего я не бросался. Что я - дурак?!

-Ка-ак!? Так ты же сам говорил, а я писал, - вскинул Костя взгляд на него удивленный.

-Ну, мало ли что говорил. Может, и бросался кто - в другой эскадрильи.
-Нет, но… в тако-ой войне красиво погибнуть за родину -  честь!
-Дурь! За такую родину… От тако-ой родины мне даже пули не надо.

-Н-ну... ты-ы… Лев Александрович… А-а!.. да ты коньяка перебрал! На полкЕ перегрелся!

-Ничего я... не перегрелся, - говорит Марциевский, посерьёзнев распаренным лицом, дожёвывая последний кусок пирожка. - От немецкой пули... погибнуть не стыдно, а от нашей, мне... западло. Мне за что её, родину, любить?! За то, что советская власть у деда моего завод отобрала? А работу давал. Полгорода кормил. За то, что отца по разнарядке расстреляла? В потребсоюзе заготовителем работал и будто бы вдруг стал врагом народа! А настучавший на него директор горторга лежит вон сейчас на аллее героев. А рядом - Алексей вон, жертва чьей-то там, - ткнул он пальцем вверх, - игры в оловянных солдатиков. Очень по-нашему! Сначала человека ухайдакают, а потом спектакль с трупом устроят.

-Вот и я о том же, - произнес Пётр, устремив невидящий взгляд перед собой.

-Нет, погоди, однако, - произнес Костя, взглянув на Марциевского с выражением этакого не верящего будто любопытства. - Ты же у нас в городе настоящий полковник. Герой войны! Погоны звёздами сияют! Тебя везде приглашают, в школы и вообще. И все уже про твой эшелон немецкий знают, с танками, на который ты пылающий самолёт направил, а сам катапультировался. И как бункер Гитлера бомбил. Сам же рассказывал.

-Ну... мало ли что… Уж пригласят так, про подвиги ждут. Маленько-то оно и того… где и приврёшь.

-И как ты на стене рейхстага расписался…

-Отступись, - отмахнулся Марциевский коротко-весело. - Берлина я ни сверху, ни в упор не видал. Война вообще без меня кончилась.

-Ка-ак!.. Ты сам же…

-Да мало ли что. Мне ещё в январе тогда, в сорок пятом, за всякие геройства отпуск объявили. В феврале отпустили. Приехал я в родной свой Белоцерковск, а тут тишина, ни войны, ни взрывов - сплошной миру мир. И так мне что-то обратно расхотелось. Подумалось: войне вот-вот конец. И что я появлюсь за три дня до победы, да как угрохают. А я всю войну отлетал без царапинки. Обидно будет. И так тогда что-то приуныл я, помню, до отвращения ко всем этим победам, и на-ко те - на счастье, в подарок от судьбы - ногу подвихнул. Так, по малости. И тут меня озарило! У знакомого костыли выпросил, у бабки-соседки - четверть самогона и - к начальнику здешнего госпиталя. А он мне к ноге две доски привязал, в палату к тяжелым раненым - на месяц, мол множественные переломы по старым ранениям. А потом на тех же костылях пошкандыбал я по вертикали по всяким врачам да комиссиям - долго рассказывать да и ни к чему. А там уж и Берлин ваш вовсю бомбят. Короче, везде люди. Нормальные, понимающие. А тем более - тыловые крысы. Ты к ним с добром, так и тебе - уважение. В итоге комиснули, списали в инвалиды, и всё удовольствие это обошлось мне - смешно сказать - ведром самогона. А от эскадрильи моей былой, как потом узнал, к началу мая остался я да мой стрелок-радист из Киева, который к концу лета от ран скончался. Вот те и родина. Она и до нас была и после нас будет, а голова тебе дана не пилотку носить.

-Нехорошо так говорить, вроде как безнравственно, и много среди нас в этом смысле инвалидов, жертв вездесущей наносной морали, - заговорил давно молчавший Пётр, - но ты, полковник, прав. Чисто по сути, без глупой пропаганды, по жизни, по-человечески, если шелуху отбросить, - всё верно. Всё верно, полковник.

 -Да не полковник я. Капитан я. А майора-то мне кинули уж так, в утешение, - произнес Марциевский тоном мягкой поправки и как бы в благодарность за дорогое для него мнение Сморкалова. И чтобы замять хотя бы движениями, неприятную двусмысленность прозвучавшего, поднялся с лавки, коньяка плеснул себе, потом без разрешения - Петру (у Кости в стакане был недопитый квас), и, рассмеявшись, будто прося снисхождения, добавил. - А звездочки полковничьи из латуни выточил. Ведь всякий уважающий себя городок вроде нашего должен же иметь хотя бы одного настоящего полковника, - засмеялся он, довольный своей «уникальностью», - бородка тупым серебряным клинышком под красным круглым ртом затряслась. - Конечно, игра это в героя. Игра. Да кому от неё плохо? И детям весело, и мне приятно. Это от правды кому плохо бывает, а от красивой лжи - всем хорошо. И когда это всё было! Плюньте, ребята! За мной! Приказ - отдыхать!

Марциевский, будто чувствуя, что наговорил лишнего, что его в глазах гостей совсем не красит, и оттого будто бодрясь и играя локтями, скоренько с лавки поднялся, исчез в бане, плотно дверь тяжелую квадратную прихлопнув. А Пётр, с выражением этакой «возрастной» назидательности в тоне и будто сам с собой размышляя над давними трудными для себя выводами, произнес:

-Так-то вот, Константин Алексеевич. И за такой вот народ - под танки? Да и не народ это, - народец. Народцу до народа ещё надо дорасти. Дозреть. Народ - звание очень высокое. А у нас всё - с ног на голову. Нам платят за ложь, за правду нас бьют. Перевернутый мир. В нормальном положении существовать не может. Как Фучика не вспомнишь - очень мне у него нравится:»Шагают бараны и бьют в барабаны, а кожу для них дают сами бараны». Пойдём-ка обольёмся, да уж и по домам…

(Продолжение следует)