С Таей

Летела метель в конце апреля. И белые чайки летели. Их почти не было видно, и только по крикам они были чуть различимы в сумрачном небе. Неделю назад я сфотографировал последний островок грязного сугроба, попрощался со снегом, а тут вдруг зима вернулась. Зелёные стрелки цветов стоят, погребённые снегом. Звучит металлический гул. И кружатся нервные снежинки, и минута – словно час, а час – сутки.


Тая, будучи маленькой, иногда ходила с бабушкой пасти коров. Их корову звали Зорька. Обычная – чёрно-белая, со звездой на лбу. Тае нравилось весь день провести на природе. Мир полнился волшебством. Всё предвещало радость. Ворона клевала другую, дохлую, ворону. Труп был без перьев, и что-то жуткое, но красивое было в нём. Тормозок был вкуснейшей едой. Куртка пахла дёгтем. Букеты полевых цветов светились будущим. Замирало сердце, что будущее выглядело тяжёлым. Но в нём было много музыки и счастья. И сын был. Он обладал отметиной и нимбом.


Дорога ныла. Погода шептала. Ум зашкаливал. Прошлое обливалось кровью в сердце моём. Прошлого так много, что оно забывается. Чтобы что-то не забыть, нужно про это написать песню. Или стихотворение. Вирши и песни останутся даже после концесветия. Петь, чтобы спастись. Сердце продолжало свой простенький бит. Ах, сердце, сердце, стукачок ты мой придурочный… Дорога умолкла и кончилась.


О, Тая, Тая, я тоже у бабушки пас коров в детстве. Были простор и близкое небо. Однажды попали под ливень, небо швыряло в нас грохот, укрыться было негде. Мама боялась, как бы не убило меня грозою, но обошлось. Меня убило удушьем сквозь много лет. А ещё как-то пчелиный рой огромный так низко летел, что мог зацепить меня, я спрятался в яму, зипуном укрывшись. Гудение было ужасно, но так красиво, так музыкально. Музыка и смерть первичны – вот что довелось мне понять, но это уже позже, позже, в юности бедной. А однажды пчела укусила лошадь, и та копытом мужика ударила в голову. Слёзы, кровь и пьяные причитания слились и отзывались клокотанием горла моего.


В нашем селе около пожарки висел большой колокол. А на нём литьё, святой Димитрий, буквы старинные – с ятями, ерами, юсами малыми и большими. Колокол – золотой, согласно нашей детской легенде. На деле – медный, конечно. Звонит он редко, когда где-то пожар. Огонь до самого неба, и искры сжигают звёзды. И треск, и крики, и страшно, и жарко, а в груди холодок могильный. Несколько пожаров я видел, не позабыть их во веки веков. А боялись, что сами сгорим, соседи пьющие были. Солнце мИловало, и в другом дому тоже соседи пьющие не спалили, один умер от рака, другой вернулся в бессарабские виноградники, так ничего и не заработали, зато жили в песнях и драках. А хозяйка их обоих в другой дом переехала и почала новое житьё.


Тая, ты слишком красива, я не могу находиться рядом с тобою. Слепну и делаюсь глуп, не мыслю и не пою. Голос твой слышу – и тут же пьянею. Если бы ты была рядом всегда, я бы питался голосом твоим, и мне не нужно было бы есть и пить. Но ты далека, хотя вот же ты, в восьми шагах от меня сидишь на лекции по античной литературе, сама как Венера, как Афродита, Эрато небесная, вечная. Говорить с тобой – нереально, любить тебя – выше мечты. Зато у тебя можно взять тетради, чтобы переписать слова. О, почерк твой!.. Он продолжение голоса твоего, линий тела твоего, походки твоей, улыбки твоей печальной.


Сводила нас жизнь, сводила, да так и не свела. Каблук у туфли твоей отвалился, и я помогал хромать тебе, Тая, до обувной мастерской. И рядом с нами была тогда подруга твоя, я же нарочно с ней начал встречаться, чтобы стать ближе к тебе. Тая, Тая, песни мои первые, сны мои счастливые, юность моя дымная… Касаться тебя – обжигаться, видеть улыбку твою – гореть. А на выпускном выпить водки из туфли твоей (снова туфля!) за то, что счастия не бывает, и провожать тебя ночью в дальний микрорайон близ реки. И снова с нами твоя подруга. Она тоже очень красива, а я пьян и летуч. Прощай же вовеки, Тая моя_не_моя. Не свидимся больше, простимся ж, обнимемся, будто герои поэмы. К лицу нам и звёзды, и слёзы, и будущего непонятность.


Божья мать ты моя, дай мне любви настоящей; хочешь – забери даже песни и здоровье, но только любить! Кровь у меня желтеет, сроку мне мало осталось. Оживи меня, ты же можешь. Стану самым лучшим, самым щедрым, верни мне Таю. Всё ей отдам без остатку. Мария, ты можешь, даруй нам нить золотую, обрати её в два кольца для перстов наших. Задыхаюсь я, сердца мне не хватает, жизнь проходит впустую, нА всю музыку мою, только бы любить!..


Тая работала и немного жила. Трудилась, трудилась, была на хорошем счету. Иногда ездила на море. Даже пыталась отношения ладить. Ейному хахалю хотелось и кололось. Приедет – и на месяц исчезнет. Потом опять приедет – и светит фарами в окно. Вроде как просвет в жизни. Артист, обрыган, голь перекатная. Но с совестью в груди. Помурыжили друг друга – да и стали сами жить свои судьбы. Директор тоже к Тае клинышек свой подбивал, старый хрыч. Но шансов у него не было, лучше уж одной вековать всю дорогу, чем такая постылость. Хотя от безнадёги иногда лучше к подонку в кровать, чем в петлю. Ан нет. И сочинилось как-то Тае зайти, значит, в общественную сеть. А там я с наушниками сижу на плите.


Тени ходили, тени. А то взлетали, плясали. А то собака выла очень темно. Как будто взаправду мертвеца отпевала. Отвывала. И всяк думал: мертвец – это я. Тени маялись, предвещали. Муть колобродила. Пепел летал. Из пепла складывались объёмные картинки, красивые. По ним можно было гадать. Загляни в своё будущее. Видишь, сани летят? В санях барышня. И вот ты уже вместе с ней в стольном граде. И весна, и будущего невпроворот. И боженька Пушкин осеняет вас своим сиянием. Но всё пропадает ветром, и снова тени мечутся, как оглашенные, мрак накапливается. Но будут утро и солнце, и по песне можно жизнь сложить.


Мне приснилась песня, в ней пелось, как мы с Таей вместе сидим на высоком холме на берегу. И лето, и цветы, и небо здесь, и то, что нужно, но нельзя. А потом была встреча. И всё уже началось по-настоящему. Все пазлы сошлись. Все стихи сбылись. Все круги замкнулись, а ключи подошли. Но музыка ушла навсегда – и никогда не вернулась, ну и что, жизнь сама по себе песня и симфония, всё из звуков, всё ради звуков и ритмов, всё ради нас, возлюбленная моя. Я потерял песни, а ты – здоровье. Тая, Тая моя маленькая, все в раю будем, не плачь.


И жили они потом. Поживали. И счастливы были, и несчастливы тоже. И не жили. Опять заживали. Воскресали. И много было всего, не хватит слов, о чём прежде в песнях пропелось. Слушайте на здоровье, вот вам накопитель.


       28-30 апреля 2026