Мои воспоминания

Мои воспоминания

I

     Я не писатель. Я всего лишь человек, которому однажды захотелось оглянуться назад и — насколько хватит сил и памяти — попытаться перенести на бумагу всё, что связано с моим детством и юностью.
     Делать это непросто: рядом уже нет тех, кто мог бы поправить меня, напомнить забытое или, быть может, указать на неточности. Ушли мои родственники, ушли друзья детства и юности.
     Да и кто станет читать эти строки? Моих ровесников, для кого всё это могло бы быть близким и понятным, почти не осталось. Разве что моя дочь когда-нибудь откроет эти страницы.
     Скорее всего, я пишу всё это прежде всего для самого себя — чтобы не дать памяти исчезнуть бесследно.

II

Родился я летом 1944 года — за год до Победы — в городе нефтяников Небит-Даге Туркменской ССР.
Годом раньше туда был направлен мой отец, Длугач Иосиф Абрамович, вместе с другими специалистами — осваивать нефтяные месторождения Туркмении. С ним приехали мама, Длугач Александра Петровна, мой старший брат Анатолий и сестра Лина.
Отец был родом из Варшавы, где появился на свет в 1904 году. Мама родилась в 1914 году в украинском селе Болгарка Вознесенского района Николаевской области.
Моим первым адресом стал 29-й корпус в Небит-Даге — теперь на этом месте стоит гостиница «Нефтяник». Почти сразу мы переехали в 146-й квартал. В 1949 году родился мой младший брат Витя.
С этим временем связана семейная история, которую мне рассказывала сестра Лина, старшая меня на шесть лет.
Мама была в роддоме. Отец спал дома. Лина и брат Толя, решив воспользоваться моментом, закрыли отца в квартире и убежали гулять.
Толя с ребятами купался в бассейне. И вот — в духе мальчишеской удали — он бросил ключ от дома в воду и объявил: кто первым найдёт, тот победитель. Бассейн был глубиной около трёх метров, и поиски затянулись.
А в это время отец проснулся. Ему нужно было идти в роддом за мамой и новорождённым Витей. К тому же срочно понадобилось выйти во двор — туалет был на улице.
Ключ искали долго. В итоге мама с младенцем вернулась домой сама. Когда же дверь наконец открыли, отец, вместо того чтобы встречать жену и сына, пулей выскочил во двор.
Этот эпизод в нашей семье вспоминали потом не раз — с улыбкой.
Время, когда мы жили в 146-м квартале, я помню смутно — словно старый, почти выцветший сон. В памяти осталось лишь, что мы жили в правой части  одноэтажного 8-ми квартирного дома, а в левой части этого дома жили мои дедушка и бабушка по отцовской линии.
Бабушку звали Екатерина Абрамовна Длугач, в девичестве Бродская. Она родилась в Варшаве, знала семь языков, имела музыкальное образование. В годы немого кино в Москве сидела за роялем в кинотеатрах и сопровождала фильмы живой музыкой.
Она очень любила меня. Именно она, узнав о моём рождении, позвонила из Москвы и настояла, чтобы меня назвали Павликом — в память о её сыне, моём дяде, погибшем на фронте в 1941 году.
Когда меня отдали в детский сад № 1 в Небит-Даге, бабушка захотела быть рядом со мной и решила устроиться туда музыкантом.
Её спросили:
— Как же вы будете работать? Вы ведь плохо видите и нот не разберёте.
Ей тогда было уже за семьдесят, и зрение действительно подводило. В ответ она попросила показать пианино, села — и без нот, по памяти, сыграла фрагмент из Первого концерта Чайковского.
После этого сомнений ни у кого не осталось — её приняли.
Музыка словно жила в её руках: она легко подхватывала любую мелодию, и дети тянулись к ней.
Она водила меня в первый класс. Однажды сказала:
— Насмотрелась я на ваших учеников на переменах и поразилась: они говорят только о том, кто во что одет и что сейчас модно. А у нас в лицее до хрипоты спорили — прав ли был Евгений Онегин или другой герой классической литературы.
Запомнились и её слова о смерти:
— Я хочу уйти обязательно с улыбкой.
И, как ни странно, она исполнила своё желание.
В 1958 году, когда мне было четырнадцать, возвращаясь домой, она — почти не видя — провалилась в открытый канализационный колодец. Она сломала бедро. В больнице ей наложили вытяжение — подвесили груз. Боли были тяжёлыми.
И однажды она улыбнулась — и ушла.
Помню и другой её рассказ.
Когда ей было шестнадцать, цыганка нагадала ей смерть в Яблочный Спас. Бабушка тогда только рассмеялась — в Бога она не верила.
Но прошло шестьдесят с лишним лет — и она умерла 23 августа, в день Яблочного Спаса.
Это совпадение навсегда осталось в моей памяти.
Деда, Абрама Самойловича Длугача, я помню смутно — он умер, когда мне было пять лет. В памяти осталось его лицо и большие седые усы.
Знаю, что в Москве он работал бухгалтером в НКВД и был ко мне очень добр.
Мои дедушка и бабушка вместе с отцом и младшим сыном Борисом переехали из Варшавы в Москву в годы Первой мировой войны и больше туда не возвращались.
Уже в Москве, в 1918 году, родился их младший сын Павел — мой дядя.
После школы, без одобрения родителей, Павел поступил в Ленинградское артиллерийское училище и с началом войны ушёл на фронт в звании лейтенанта.
Его 278-й артиллерийский полк в составе 137-й стрелковой дивизии сражался в Могилёвской области. Там он, предположительно, и погиб.
Я многое сделал, чтобы восстановить его боевой путь. Кое-что удалось. Но место его захоронения так и осталось неизвестным.
Мой дядя Борис Абрамович Длугач был кандидатом технических наук, работал в Министерстве путей сообщения и занимался вопросами развития железнодорожного транспорта.
У него было двое детей — моя двоюродная сестра Тамара и двоюродный брат Виктор.
 Виктором рано ушёл из жизни. А вот с Тасей (так звали Тамару дома) у нас были тёплые, близкие отношения до конца её жизни.
Она была доктором философских наук, человеком редкой образованности и душевной щедрости. Мы с женой часто бывали у неё в Москве — она всегда принимала нас с теплом и вниманием.
Она ушла в 2023 году, прожив долгую и достойную жизнь.

                III

По маминой линии бабушку, Синякову Клавдию Андреевну, я знал хорошо.
Это была женщина необыкновенно трудолюбивая, из простой крестьянской семьи. Вся её жизнь состояла из забот и непрерывной работы, и дом, по сути, держался на ней одной.
Помню, как мы с мамой приезжали к ней на Украину, в Вознесенск.
По утрам она будила меня очень рано, протягивала свежее яйцо и ласково говорила:
— Выпей, Павлуша, оно прямо из-под курочки, ещё тёплое.
В этих простых словах было столько любви, что они навсегда остались со мной.
Своего дедушку по маминой линии я не знал. Не знала его и сама мама — он умер слишком рано.
По рассказам бабушки, он был сербом, воевал на стороне русских в Первую мировую войну и умер от ран в госпитале — то ли в 1914, то ли в 1915 году.
Так как мама была Петровной, значит, его звали Пётр. Фамилию же я так и не узнал — и до сих пор жалею, что не расспросил об этом вовремя. Мама родилась в 1914 году и так никогда и не увидела своего отца.
После его смерти бабушка вышла замуж за Дмитрия Терзилова. В 1924 году у них родилась дочь Раиса — моя тётя.
Тётя Рая в 1950г вышла замуж за Фёдора Николаевича Доброхотова, военного врача. Во время войны он работал в госпитале и, по его словам, провёл около двух тысяч операций.
В этом же году его направили служить в Восточную Германию, куда он поехал вместе с женой. Через год там родился их сын Сергей — мой двоюродный брат.
В 1954 году семья вернулась в Вознесенск. Дядя Федя работал стоматологом — и, как говорили, был врачом высочайшего класса. К нему приезжали лечиться со всей области.
Во время работы он тихо напевал арии из разных опер.
В 1955 году у них родился второй сын — Володя.
Я много раз бывал у них в гостях — сначала с мамой, потом уже с женой Валентиной.
В детстве меня часто оставляли у них на всё лето. У них был свой дом и большой сад, где росли абрикосы, яблоки, груши.
Их вкус я помню до сих пор — и, кажется, ничего вкуснее в жизни не ел.
Помню, как дядя Федя будил меня, Сережу и Вову в четыре утра, и мы ехали на его «Москвиче» к Южному Бугу — на рыбалку.
Река была широкая, с быстрым течением.
С этой рекой связано и другое воспоминание.
В начале 1980-х мы с женой Валей приехали в отпуск в Вознесенск. Она, выросшая у воды, решила переплыть Южный Буг.
На середине реки её остановили спасатели. Заплывать даже до середины реки было запрещено из-за течения и судоходства. Валя не реагировала на предупреждения, и её доставили на берег.
Стали составлять протокол.
Когда спросили фамилию, она впервые и единственный раз в жизни назвалась моей — Длугач хотя по паспорту оставалась на своей девичьей фамилии - Митина. А на вопрос о работе ответила: «Педиатр».
В этот момент подошёл я с нашей маленькой дочерью Ксеней.
Посмотрев на нас, спасатели смягчились и, отпустили Валю без штрафа.
Хотя позже — уже без свидетелей — она всё-таки переплыла реку.
Тёти Раи и дяди Феди уже нет в живых. Но с Сергеем и Володей мы до сих пор поддерживаем связь.
Сергей окончил мореходное училище в Одессе, ходил в море на торговых судах, затем работал в порту Находки и там же остался жить. У него замечательная жена Мария и двое сыновей Константин и Николай.
Володя некоторое время жил в Тюмени, где женился на Александре. У них родилось 2 дочери Настя и Варвара, но их брак распался. В последствии Володя переехал в Волгодонск, где в то время жили его мать и бывший сват. Жизнь сложилась непросто, но он нашёл своё место.
Дом в Вознесенске после смерти дяди Феди был продан.

IV

     В 1950 году отцу дали просторную трёхкомнатную квартиру в 125-м квартале. С этой квартирой связаны самые тёплые мои воспоминания. Там прошло моё осознанное детство и юность. Там появились мои лучшие друзья — и память о них сопровождает меня до сих пор. В этой квартире мы прожили двадцать лет, до 1970 года. И что удивительно: прошло уже больше полувека с тех пор, как я там не живу, а во сне, если и снится мне дом, то именно тот — в 125-м квартале, и никакой другой.
    Тяжело сейчас вспоминать. Многое уже стёрлось из памяти, а о некоторых событиях и вовсе не хочется говорить. Жизнь ведь не всегда бывает гладкой и красивой. Это было послевоенное время. Война закончилась совсем недавно, и страна ещё лежала в разрухе. В Туркмении боёв не было, но отголоски войны ощущались повсюду. Помню, как уже с семи лет я рано утром занимал очередь в ближайшем магазине за хлебом и сахаром. Если проспишь — ничего не достанется. Хлеб давали по одной буханке, и он казался необыкновенно вкусным. Сахар продавали большими кусками. Почти у всех дома были специальные щипчики, которыми его кололи.
      В городе было много калек, вернувшихся с войны. Колясок тогда не было. Тем, кто лишился ног, мастерили маленькие деревянные площадки на обычных подшипниках вместо колёс. На них люди сидели, а в руках держали деревянные бруски, которыми отталкивались от земли и с шумом катились по асфальту. Помню, как некоторые из них подъезжали к будке с газированной водой, протягивали людям мелочь и просили купить им стакан воды. Но люди денег с них не брали, а продавщицы наливали им газированную воду бесплатно.
      Именно здесь я познакомился со своими друзьями — теми, кто стал для меня настоящими друзьями на всю жизнь, до их естественного ухода. Это были Алик Гущин, Шурка Сюбаев, Вовка Орлов и Халим Нургельдыев. Все они жили в нашем квартале. Алик Гущин был моим самым близким другом. Его отец, дядя Андрей, считался лучшим вышко-монтажником во всей республике, а мама, тётя Валя, была домохозяйкой. У Шурки Сюбаева отец работал директором конторы разведочного бурения, а мама тоже занималась домом. Отец Вовки Орлова был директором средней школы N1, в которой мы позже учились, а его мама работала там же библиотекарем. Халим был старше нас на четыре года.
      Нас знали далеко за пределами нашего квартала. Мы не воровали, не хулиганили, уважали старших. Но если дело касалось справедливости — могли постоять за себя и за друзей. И это знали все вокруг.
     В детстве мы могли полдня играть в альчики, бить лянгу, кататься на самокатах, играть в казаков-разбойников, прячась в чужих дворах. Для тех, кто не знает: альчики — это косточки бараньих суставов; лянга — кусочек бараньей кожи с шерстью, к которому прикрепляли кусочек расплющенного свинца; самокаты тогда были совсем не такими, как сейчас. Они состояли из двух досок — горизонтальной и вертикальной, и вместо колес были подшипники.
 А по вечерам мы сидели на наших знаменитых воротах в квартал, обсуждали новости, строили планы на будущее, с интересом провожали взглядом прохожих и пели военные песни. Ведь прошло всего десять лет после той страшной войны, и почти у каждого из нас кто-то в этой войне погиб.
      И ещё в нашем квартале были девочки, которые дружили с нашей компанией: Лена Еремеева и Лариса Орлова — сестра Вовки Орлова.

V

     В 1953 году, когда мне было девять лет, моего отца арестовали и приговорили к пятнадцати годам. По какой причине — я до сих пор точно не знаю. Это было ещё сталинское время. В тюрьме он сидел в Узбекской ССР в городе Янгиюль. Мы с ним до самого его освобождения в 1960 году переписывались.
     Когда папу арестовали, у нас дома всё описали. Из квартиры вывезли почти всё имущество. Забрали даже постель с кроватей. Остались только сами железные кровати. Хорошо, что сетки на них были пружинные и мягкие. Забрали и папину знаменитую библиотеку с уникальными книгами. Книги стояли на самодельных стеллажах вдоль стены — 5 метров в длину и 3 метра в высоту. Кстати, папину библиотеку, которую конфисковали, взял себе один из его друзей. И что интересно — когда отец вернулся из заключения, этот человек библиотеку ему так и не вернул. Не хочу называть его фамилию, чтобы у его внуков не возникло ненужных вопросов ко мне и к их уже давно умершему дедушке.
      Дома остались мама с четырехклассным образования и её дети: Толя, Лина, я и Витенька. Для нас наступили тяжёлые времена. К счастью, отец моего друга Шурки Сюбаева — дядя Ибрагим, который, как я уже говорил, был директором Конторы разведочного бурения, из жалости к маме и уважения к моему отцу взял маму к себе на работу экспедитором. Мама сначала отказывалась — боялась, что не справится. Но дядя Ибрагим сказал, что её научат. В обязанности мамы входило выписывать на складе технического снабжения, который находился в городе, материалы, необходимые для бурения нефтяных скважин, и отправлять их на склад конторы разведочного бурения, расположенный примерно в 80 километрах от города. Груз был очень дорогой, поэтому маме приходилось почти каждый день самой сопровождать его в дороге, чтобы обеспечить сохранность. Домой она возвращалась очень уставшая.
      Я уже с десяти лет умел жарить картошку с помидорами и яйцами, мыл полы, ходил на базар и в магазин за продуктами. Так как нам постоянно хотелось есть, моим любимым занятием было собирать на базаре урючные косточки, которые люди выбрасывали. Дома я раскалывал их и ел ядрышки.
      Летом мы с мамой часто ездили на Украину, в Вознесенск, к бабушке Клаве и тёте Рае, а также к моим братьям Серёже и Вове. Там мы проводили время очень хорошо.
 Иногда мама отправляла меня на всё лето в лагерь в Чули — это рядом с Фирюзой, недалеко от Ашхабада. Это было чудесное место. Там протекала зеркально чистая речка Чулинка, и вокруг росло очень много ежевики. Мы ходили в походы к истоку Чулинки, в Ивановский яблочный сад и во многие другие красивые места.
      В 1955 году призвали в армию моего брата Толю. Службу он проходил в Клайпеде в морской авиации. В 1958 году он демобилизовался.
      В 1958 году случилась трагедия. В июне погиб мой младший брат Витенька, а в августе умерла моя бабушка Катя. Вите было одиннадцать лет. Он был смелым, озорным мальчиком и совершенно ничего не боялся. Однажды мы, пацаны, залезли на крышу Дома культуры «Нефтяник». Нас заметил милиционер и властным голосом приказал немедленно слезать. Мы все спустились, кроме Вити. Он крикнул: «Да здравствует коммунизм!», прыгнул с большой высоты и убежал. А погиб он при других обстоятельствах. Недалеко от нашего дома, через садик, находился магазин, куда мы ходили за продуктами. У здания магазина поставили металлические строительные леса для наружного ремонта. Леса стояли на металлических салазках. Когда строителей не было — обычно по выходным — мы часто лазили по этим лесам. Как сейчас помню: мне было четырнадцать лет, а Вите — одиннадцать. Пацаны, как обычно, лазили по лесам, и Витя тоже. А я почему-то стоял в стороне. И вдруг, прямо у меня на глазах, Витя сорвался, упал с лесов и ударился головой о загнутый вверх конец металлической салазки. Я попросил ребят побежать за мамой, а сам остался рядом с Витей. Он смотрел на меня невидящим взглядом. Когда подбежала мама, он посмотрел на неё — и умер. Похоже, он ждал её.
       Маме было очень в то время тяжело. Папы не было, Толя еще служил. Получилось так, что она не уберегла Витеньку. При жизни Витя собирал монеты. Я их сохранил. Они со мной уже шестьдесят восемь лет. Теперь, когда я уже старый человек, думаю передать их на хранение дочери. Выбросить их я не могу.
      Через два месяца, в августе, умерла и моя бабушка. Причину её смерти я описал выше. Жизнь без отца была очень тяжёлой. Мама заболела туберкулёзом. С работы её отправили лечиться в санаторий в Теберду. Там её вылечили, и она снова вернулась к своей тяжёлой работе, чтобы кормить нас.
      Лина, моя сестра, была старше меня на 6 лет. Она всегда брала меня с собой и в кино, и к своим подругам.
      В 1958 году после смерти Витеньки Лина вышла замуж за Пархоменко Толика. Они вместе работали в конторе разведочного бурения там, где работала моя мама. Толик был начальником лаборатории глинистых растворов, а Лина там же работала лаборанткой. В 1962 году у них родилась дочь Ира, а в 1965 году – сын Сергей.
      Меня мама часто брала к себе на работу. Мы вместе с ней ездили на грузовой машине с ее грузом в поселок нефтяников Котур-Тепе, расположенный в Каракумских песках. Там мне запомнился на всю жизнь один эпизод. Там в Котур-Тепе сделали искусственный водоем. Вырыли котлован, с Каспийского моря, которое находится недалеко от поселка провели водопровод и заполнили этот котлован водой. В водоеме установили 10-ти метровую вышку, с которой люди прыгали в воду. Я часто на нее залезал, но прыгать не решался, так как было страшно. Мне в то время было 14 лет. И как-то раз, когда я был там на верху, мимо меня пробежал пацан лет 10-ти и с разгону прыгнул в воду и уже оттуда с воды кричал мне, что я трус. Я, конечно, такого позора не вынес и прыгнул вслед за ним. Это был первый и последний раз в моей жизни, когда я прыгнул в воду с 10-ти метровой высоты.

VI

      В школу я пошел в 1952 году. Так как я был болезненным мальчиком меня отдали в школу с 8 лет. Поэтому я был старше своих одноклассников на 1 год. Первые четыре года в школе я учился вместе с Шуркой Сюбаевым.
      Нас учила замечательная учительница — Анастасия Павловна. Мы её очень любили, и она отвечала нам тем же. Уже много лет спустя после окончания школы, когда я был уже женат, как-то раз я приехал на кладбище на могилы своих родственников и увидел, что неподалёку идут похороны. Я подошёл узнать, кого хоронят. Оказалось, что прощаются с Анастасией Павловной. Я, как и положено, бросил горсть земли в её могилу. Вот так неожиданно произошла моя последняя встреча с моей первой учительницей.
      После окончания начальных классов мы с Шуркой перешли в пятый класс, но уже в параллельный — чтобы учиться вместе с нашими квартальными друзьями: Аликом Гущиным и Вовкой Орловым. Позже к нам присоединился ещё один товарищ — Хыня. Это была кличка, а на самом деле его звали Толик Павлов. Он тоже стал нашим близким другом на всю жизнь. Со временем у нас появилось ещё двое друзей — Коля Гаврилов по прозвищу Железный и Юра Фролов. Везде и всегда мы были вместе. Нас знали во всём городе.
     Часто по вечерам мы ходили на летнюю танцплощадку в ДК «Нефтяник». Иногда денег на билеты не хватало, и тогда мы перепрыгивали через забор. Потом выходили с танцплощадки, заранее взяв контрамарки, отдавали их девочкам из нашего класса, чтобы они могли зайти, а сами снова перелезали через забор. На танцплощадке играл живой оркестр. Именно там я впервые научился танцевать рок-н-ролл.
      Наш класс был очень дружный. Особенно хорошо мне запомнились девочки из нашего класса — Эля Прокудина, Ира Гринберг и Лариса Бибко.
     Летом мы за зданием школы сами построили теплицу, где выращивали цветы. Она просуществовала несколько лет. Но после нашего выпуска теплицу разобрали и закопали — ухаживать за ней больше никто не захотел.
      К сожалению, к настоящему времени из нашего круга друзей в живых остались только я и Юра Фролов, а также девочки Ира Гринберг и Лариса Бибко, с которыми я, хотя и редко, но продолжаю переписываться.
     В 1960 году досрочно освободили моего папу, но жить в месте с нами он не мог, так как мама его не простила. За что конкретно не простила я не знаю. Знаю только то, что жизнь без него у нее была невероятно тяжёлая. Папе дали квартиру в доме, где жила моя сестра Лина. Лина ухаживала за ним, готовила ему еду, убиралась в его квартире. Хотя мама с папой не жила, но мне постоянно говорила, что он мой отец и я обязан к нему ходить. И я ходил к нему не по обязанности, а потому что любил его как любят дети своих родителей. Даже на его день рождения я подарил ему рубашку. Он очень сильно обрадовался и не столько рубашке, сколько вниманию с моей стороны. Папа любил детей. Он часто собирал у себя дома большое количество девочек и мальчиков и рассказывал им сказки, которые сам выдумывал.
      В 1962 году у Лины с Толиком родилась дочь - моя прекрасная племянница Ира, которую я очень любил и люблю до сих пор. А в 1965 году у них родился сын Сережа.
      После окончания школы в 1963 году я вместе с Аликом Гущиным и Вовкой Орловым поехали в Ашхабад поступать в политехнический институт. Незадолго до этой поездки меня вызвали в военкомат и предупредили, чтобы я никуда не уезжал, потому что в ближайшие дни меня должны призвать в армию. Я ответил, что пока не попробую поступить в институт, об армии разговора быть не может. На это военком сказал, что решать буду не я. Тем не менее мы всё равно уехали. Пока мы в Ашхабаде готовились и сдавали экзамены, домой пришли три повестки с требованием, чтобы я явился в военкомат для призыва на службу. По иронии судьбы в политехнический институт поступил только я один. Понимая, что меня всё равно возьмут в армию, я сразу после объявления результатов пошёл в деканат. Показал повестку и попросил дать мне академический отпуск на время службы. Мне пошли навстречу, и я поехал домой. Но стоило мне вернуться, как к нам сразу приехал работник военкомата. Он буквально схватил меня, посадил сзади на мотороллер и повёз в военкомат. Военком с явным удовлетворением сказал, что теперь-то я попался и уже никуда не денусь. Я ответил, что всё-таки поступил в институт и теперь никуда убегать не собираюсь. Тогда он сказал, что за то, что я его не послушал и всё равно поехал поступать, он отправит меня служить на флот — и служить я буду четыре года вместо трёх, как в армии.
    Впоследствии я был ему за это даже благодарен. Я действительно попал на флот и стал подводником. Это был незабываемый период моей жизни.

VII

Моя служба началась в сентябре 1963 года. Первые девять месяцев я провёл в учебном отряде в Кронштадте, где осваивал специальность торпедиста-подводника.
     В мае 1964 года нас направили на Северный флот, в город Полярный Мурманской области, где и прошли мои последующие годы службы на подводных лодках.
    В том же 1964 году я был зачислен в экипаж строящейся подводной лодки Б-21 проекта 641. Командиром был назначен капитан 3 ранга Виктор Иванов. Нас отправили в Ленинград и разместили на проспекте Римского-Корсакова, в доме № 22. В настоящее время там располагается штаб и обер-офицерский дом.
Каждое утро после завтрака мы строем шли на судостроительный завод «Судомех», где строилась наша большая дизельная лодка. В самом строительстве мы участия не принимали, но изучали материальную часть, устраняли мелкие недоделки. В Ленинграде мы провели девять месяцев — время, которое навсегда осталось в памяти как одно из самых ярких.
Я часто бывал в увольнениях. Отец написал мне, что в Ленинграде живут его двоюродные сёстры — тётя Люба и тётя Таня, дочери его дяди Льва Самойловича. Я нашёл их. Это были удивительные женщины — обе пережили блокаду.
Тётя Люба вскоре после нашего знакомства как-то быстро умерла. А тётя Таня приняла меня тепло, почти по-родственному. Узнав, что у меня есть родные в городе, меня стали регулярно отпускать на выходные — с условием, что к семи утра понедельника я обязан вернуться.
Тётя Таня подарила мне старинные швейцарские часы фирмы La Rochete, принадлежавшие её отцу. Я взял их с собой в автономное плавание. Часы шли точно, несмотря на возраст, но в экваториальных широтах начали отставать. Открыв крышку, я увидел ржавчину — видимо, сказалась влажность. Не имея возможности их починить, я положил часы в стакан со спиртом, надеясь спасти механизм. Но в суете службы забыл о них, а когда вспомнил — спирт испарился, и в стакане лежал лишь бесформенный кусок ржавчины. Мне было очень стыдно перед тётей Таней, что я не уберег память ее отца.
Именно в Ленинграде я впервые по-настоящему прикоснулся к искусству. Часами пропадал в Эрмитаже, в Русском музее, ездил в Петергоф. Другие ребята рассказывали о прогулках с девушками. Признаться, что я проводил время в увольнении среди картин великих мастеров я не мог, потому что меня бы посчитали больным, поэтому я выдумывал разные истории с девушками.
В феврале 1965 года лодку спустили на воду. Начались заводские и государственные испытания на Балтике с базированием в Лиепае. После их завершения мы уже на своей лодке прошли вокруг Скандинавского полуострова к месту постоянной службы — в Екатерининскую гавань города Полярный.
Полярный — город за Полярным кругом, севернее Мурманска, в Кольском заливе. Он остался в моей памяти навсегда. Особенно запомнились гавань с подводными лодками, казармы, а из городских мест — Циркульный магазин, расположенный рядом с нашей гаванью,  и куда мы заходили, чтобы побаловать себя кое-какими пряностями. А также запомнился Чёртов мост, соединявший две части города, разделенных оврагом. Снег там таял только в июне, а уже в сентябре выпадал вновь. Зимой мы часто наблюдали северное сияние — зрелище, которое невозможно забыть.
Мы регулярно выходили в море на учения и торпедные стрельбы.
Летом 1966 года мне предоставили отпуск на семьдесят три дня. Мы с мамой поехали на Украину. Там я много времени проводил с дядей Федей и двоюродными братьями — Серёжей и Володей. Мы ездили на рыбалку на Южный Буг.
Помню один эпизод. Мы поехали на искусственный водоём колхоза, где ловить рыбу было строго запрещено — её разводили для продажи. Но мы нашли способ. Серёжа опускал в воду леску с крючком и закреплял её колышком на дне. Через время нырял, снимал рыбу и… прятал её в плавки. Так, не привлекая внимания, мы возвращались с «уловом».

VIII
     В марте 1967 года наш экипаж на подводной лодке Б-21 вышел в автономное плавание в рамках Экваториальной экспедиции особого назначения «Прилив-1». К тому времени я уже был главным старшиной и старшиной команды торпедистов.
     Автономка длилась четыре месяца. Эта лодка, этот экипаж и этот поход навсегда остались частью моей жизни. Служба была тяжелой, порой изнурительной и очень опасной, но в воспоминаниях она остается удивительно светлой.
     Мы вышли в море скрытно. Пройдя Кольский залив, обогнув Скандинавию и миновав пролив между Фарерскими островами и Исландией, вышли в Атлантику. Нас обнаружили силы НАТО, началась слежка. Мы долго маневрировали, пока не смогли оторваться.
     Хорошо помню, как поднимался на лодку в шинели — было холодно. А спустя время, уже в экваториальных широтах, температура доходила до сорока градусов.
     Мы шли в поход не ради приключений. На борту находились торпеды, в том числе с ядерными боезарядами.
     Однажды я получил команду подготовить торпедный аппарат № 3 к бою. Торпедный аппарат к бою приготовили, но вскоре последовала команда «Отставить». Всё это выглядело бы вполне обычным, если бы в аппарате находилась обычная торпеда. Но там была торпеда с ядерным боезарядом. И я до сих пор иногда думаю, хватило бы у меня духа нажать на пуск, тем самым фактически начать ядерную войну. Думаю, да. Позже командир сказал, что этой командой он хотел проверить, готовы ли мы психологически выполнить такой приказ, если потребуется.
    Мы почти всё время находились под водой. а иногда, когда поблизости никого не было всплывали полностью. В такие моменты можно было перекурить, а также искупаться. Купались только тогда, когда рядом были дельфины — считалось, что там, где дельфины не бывает акул. Дельфины относились к нам спокойно и, как нам казалось, даже с каким-то уважением. Оны подплывали к нам близко, но нас не трогали. Незабываемые ощущения — купаться в океане. Когда подумаешь, что под тобой четыре километра водной толщи, становится немного жутковато.
25 мая 1967 года мы пересекли экватор. По традиции устроили праздник Нептуна. Я играл роль брадобрея. Нам даже командир выдал по пятьдесят граммов спирта.
Именно там, на экваторе я оставил о себе память, утопив в океане шинель и сапоги, а также испорченные часы, которые подарила мне т. Таня.
В южном полушарии, я впервые увидел созвездие Южный Крест. Оно находится на противоположной стороне небосвода относительно Полярной звезды, и в северном полушарии его не видно. Из всех моих знакомых, насколько я знаю, никому больше не довелось увидеть Южный Крест.
    Недалеко от архипелага Сан-Паулу в назначенное время мы подошли к танкеру «Лена» для заправки. Нам разрешили подняться на борт — отдохнуть, позагорать. Разумеется, нас быстро обнаружили корабли и самолёты НАТО. После заправки нам снова пришлось долго уходить от слежки.      
    Примерно через три месяца плавания нашей лодке потребовался ремонт. Точную дату я уже не помню. Мы прибыли в Гвинейский залив и всплыли рядом с плавбазой «Тобол», к которой должны были пришвартоваться.
Швартовка оказалась очень трудной. Опыта швартовки в открытом океане тогда практически не было. Хотя мы находились в Гвинейском заливе, волны там были настоящие океанские.
Иногда на несколько секунд палубы подводной лодки и плавбазы оказывались на одном уровне, а через мгновение палуба плавбазы поднималась высоко вверх, тогда как лодка оказывалась в глубокой впадине между волнами. Стальные швартовые тросы рвались, корпуса кораблей опасно тёрлись друг о друга.
В итоге стальные тросы заменили на синтетические, которые растягивались, но не рвались, а между корпусами установили большие резиновые кранцы.
Но возникла другая проблема — как людям переходить с лодки на плавбазу. Обычную лестницу установить было невозможно: расстояние между палубами постоянно менялось.
Решение нашли. На плавбазе установили поворотную стрелу, на конце которой закрепили верёвочную лестницу. Когда палуба лодки поднималась до её уровня, люди хватались за лестницу и поднимались вверх. Затем стрелу поворачивали, и они оказывались на палубе плавбазы.
Конечно, в это время службы НАТО прекрасно нас видели. Каждый день над нами пролетал американский самолёт-разведчик «Посейдон». Но мы относились к этому спокойно, не чувствовали вражды и даже ждали его появления. Лётчик иногда сбрасывал нам небольшие подарки — конфеты, открытки и разные мелочи.
Поскольку по моей части ремонтировать было нечего, я в эти дни хорошо отдохнул и даже успел прилично загореть.
Когда мы выходили из Полярного в автономное плавание, я тайком пронёс на лодку две бутылки хорошего коньяка, что было категорически запрещено делать. Я спрятал их за торпедными аппаратами. Когда мы пришвартовались к плавбазе, я их достал и во время обеда в старшинской кают-кампании поставил на стол.
К моему удивлению, меня за это не только не отругали, но даже обрадовались. Коньяк попробовали даже офицеры.
После окончания ремонта мы отшвартовались и снова долго уходили от слежки, но в конце концов сумели оторваться.
Будни были тяжелыми, но мы иногда находили время для развлечений. Расскажу об одном таком развлечении. У нас в 1 отсеке ПЛ на подволоке были закреплены небольшие бачки с пресной водой. Эту воду категорически запрещалось пить. Ее держали на аварийный случай. В один из дней вахтенный офицер, проверяя состояние всех отсеков зашел к нам и решил проверить состояние этих водяных бачков. Ему дали кружку и он с каждого бачка пробовал воду на вкус свежая ли она или пора заменить. Когда попробовал воду с этого бачка, он молча налил полную кружку и выпил, и ушел. Через половину минуты к нам зашел другой офицер и, не раздумывая, подошел к этому бачку, налил полную кружку и выпил. Так по очереди к нам заходили где-то офицеров 5-6. После этого мы задраили переборку, чтобы никто не мог зайти и сами попробовали содержимое бачка. Там оказалась первоклассная бражка и мы уже без офицеров закончили начатое ими дело. Оказывается, кто-то из наших морячков, а кто мы так и не узнали, сыпанул в один бачок дрожжей и сахара, но мы об этом не знали. Об этом случае командир ПЛ так и не узнал.
Где-то в июле 1967 года в Атлантике к нам подошёл надводный военный корабль со сменным экипажем. Мы передали им нашу подводную лодку, и на этом миссия нашего экипажа закончилась. Домой мы возвращались уже на этом корабле. Шли почти как туристы — отдыхали, загорали. Наш путь лежал в Севастополь через Средиземное море.

Особенно запомнился день моего рождения: мы прошли сразу три моря — Эгейское, Ионическое и Средиземное, и в каждом я успел искупаться.
Пройдя Дарданеллы, Мраморное море и Босфор мы вышли в Чёрное море и прибыли в Севастополь.
В Севастополе наш экипаж пробыл около двух недель. За это время мы хорошо познакомились с городом и его историей. Затем на военном самолёте перелетели из Севастополя в Мурманск, откуда на катере прибыли в наш родной Полярный.
По прибытии нам предложили два вида отпуска на месяц: либо отдых в доме отдыха ВМФ в Зеленограде, либо самостоятельный отпуск, но с выездом не далее Москвы. Я выбрал Москву.
По приезде я остановился у своих тёток по отцовской линии — тёти Гени и тети Беллы (Генриетты Самойловны и Изабеллы Самойловны Каменецких) . Там я впервые по-настоящему познакомился с Москвой: посетил многие памятные места, в том числе ВДНХ.
Когда после отпуска мы вернулись в Полярный, наш экипаж распределили по разным подводным лодкам. Остались только двенадцать человек, которые уже отслужили четыре года и в ближайшее время должны были демобилизоваться — как говорят на флоте, уйти на ДМБ. В числе этих двенадцати был и я.
Нас поселили на плавбазе. По сути, мы уже были никому не нужны. Ходили в сопки, собирали грибы. Кок на плавбазе жарил нам их с картошкой. В это время к нам приехали, как мы их называли, покупатели. Так как я был неплохим торпедистом, мне предложили работу в Москве на заводе по производству торпед с нормальным окладом и предоставления общежития, последующим профессиональным ростом и получением квартиры, но я отказался и о чем, впоследствии, очень жалел.
И вот 19 октября 1967 года мы наконец ушли на ДМБ. На прощание нам ребята на аккордеоне сыграли марш “Прощание Славянки” или, как у нас его называли “Марш ДМБ”.
И так закончилась моя служба. Служба, которая запомнилась на всю жизнь и оставила в памяти неизгладимый след. Там у меня появились замечательные друзья – это Коля Мурашов, Миша Стрельников, Майстренко Володя, Коля Осокин, Коля Каленов, Кузнецовы Володя и Женя, Миша Денисов, Гена Бушихин, также мой командир БЧ-3 капитан-лейтенант Николай Шестаков и наш легендарный командир ПЛ капитан 3 ранга Иванов Виктор. Уже потом, на гражданке я приезжал в Москву несколько раз к Мише Стрельникову и к Коле Мурашову. Миша Стрельников рано умер. А к Коле Мурашову я приезжал уже со своей женой Валей. Но впоследствии он тоже, кажется, умер.
      Особенно хочу остановиться на нашем командире ПЛ капитане 3 ранга Иванове В.И. Замечательный и высоко эрудированный человек. Как-то в 1991 году я был на переподготовке на Каспийском море, куда кстати напросился сам. И там я увидел брошюру, что адмирал Северного флота Иванов В. И. примкнул к ГКЧП. А в 2007году я узнал телефон его через С-Петербургский союз моряков-подводников и позвонил. Ответила мне его жена и сказала, что Виктор перенес 2 инфаркта, поэтому  разговаривайте с ним осторожно. Когда мой командир взял трубку я стал представляться по военому здравия желаю тов. адмирал, с вами говорит … И дальше не успел договорить, он меня перебил: Павлик что ли? Прошло 40 лет после окончания моей службы, а он меня узнал по голосу. И дальше я о нем ничего не знаю. Весь интернет перелопатил, а его так и не нашел.
     Как-то я нашел уже, кажется, в 2015 году в интернете материал с историческими статьями о советских и российских подводных лодках. Там же нашел историческую справку о нашей ПЛ Б-21. И что меня удивило, что многие моменты из ее истории были далеки от действительности. Я, конечно, возмутился. Нашел автора этого материала Курганова Илью – военного офицера ВМФ и написал ему. Я ему объяснил, где он не прав и как было на самом деле, и предоставил ему несколько фотографий. Он мне был благодарен и произвел исправления. С тех пор мы с ним поддерживаем связь.
     Когда мы были в море, нам давали каждый день по 50гр сухого вина и по одной плитке шоколада. Вино мы выпивали сразу, а шоколадки часто оставались. Но зато, когда кто-то уходил на ДМБ, ему все отдавали свой шоколад. Так и мне, когда я закончил службу, ребята мне собрали 300 плиток шоколада. Я, конечно, их привез домой и отдал своей племяннице Ире. Ей тогда было 5 лет.

IX

В 1964 году, когда я ещё служил, мой брат Анатолий женился на Флоре Аграновой — учительнице немецкого языка, интеллигентной и образованной женщине. Позже у них в 1965 году родилась дочь Инна и в 1968 году - сын Илья.
После службы я восстановился в институте, но уже в Небит-Даге, на вечернем факультете. Одновременно устроился на работу дефектоскопистом в КИП и А  (Контрольно-измерительные приборы и автоматика). Мы занимались дефектоскопией бурового оборудования.  Немного позже по моей рекомендации после службы в армии к нам устроился мой друг Володя Орлов. У нас собралась хорошая команда, помимо нас с Володей – Коля Третьяков, Юра Минасов, Толик Ясницкий и другие ребята. Мы ездили по всей Туркмении проводить работы по дефектоскопии.
В апреле 1969 года умер мой папа. Для меня это было трагедией. Ему было всего 65 лет. Тюрьма отняла у него много жизненных сил.
В 1970 году мы с мамой переехали со 125-го на 209-й  квартал, в котором я прожил 43 года. Квартиру нам дали в доме на 3 этаже, а на 1 этаже располагался мебельный магазин.
Запомнился один случай. В Марыйской области Туркменской ССР  горела газовая скважина и ее долгое время не могли заглушить. Недалеко от нее пробурили другую скважину, чтобы произвести направленный ядерный взрыв. Нас отправили туда, чтобы провести дефектоскопию труб и оборудования, что мы и сделали. Эти трубы спустили в скважину, потом в трубы  спустили ядерный заряд на кабеле и скважину зацементировали. По окончании работ мы отправились в поселок Майский, расположенный недалеко от скважины. На следующий день мы решили перекусить ну и, как положено, с водочкой. Я только поднес стакан ко рту как вдруг всё затряслось, как при землетрясении и факел от горящей скважины потух. Это произвели ядерный взрыв 11.04.1972г.
В 1973 году я окончил институт.
     В этом же году я женился на нашей одногруппнице Оле Ивановой. Брак у нас продлился всего 4 месяца. Вроде у нас была любовь или мне так казалось. Через 4 месяца нашего брака Оля по настоянию своей мамы поставила мне условие – или мы с ней уезжаем из Туркмении жить в Россию, или она уедет сама. Ну, во-первых, я не любил ультиматумы, а во-вторых, я не мог уехать далеко от матери, так как на то время она была уже больна. И Оля уехала. Развод я пережил тяжело.

X

В 1974 году я пришёл в больницу проведать свою сестру Лину. Уже не помню, по какой причине она там лежала. В одной палате с ней находилась пожилая женщина, к которой пришла дочь.
Когда мы уходили — уже смеркалось, — я предложил девушке проводить её. Она неохотно согласилась. По дороге мы немного поговорили, но, подойдя к дому, она попрощалась и попросила дальше не идти. Как я понял, ей не хотелось, чтобы я знал, где она живёт. Она вошла в подъезд, а я остался стоять во дворе и дождался, пока в одном из окон загорится свет. Тогда я понял, где её квартира, и ушёл.
Эта девушка запомнилась мне своей естественностью и простотой. Я не собирался продолжать знакомство, но почему-то она не выходила у меня из головы. Вообще, я никогда не был ловеласом — меня больше привлекал внутренний мир человека: его мысли, интересы, поступки.
Спустя некоторое время я всё-таки решил к ней зайти. Постучал. Она открыла дверь, удивилась, увидев меня, но пригласила в комнату. И тут я увидел её мать — ту самую женщину, которая лежала в больнице с моей сестрой. Я растерялся: от волнения вылетело из головы всё, что хотел сказать. Не придумав ничего лучше, я пригласил их обеих в кино. К счастью, кинотеатр был через дорогу. Они согласились.
В кино я весь сеанс, видимо от волнения, кашлял. Но, несмотря на это, мы начали встречаться. Наши встречи были простыми и искренними: мы много разговаривали, ничего не требовали друг от друга. А в мае 1975 года поженились.
Так в моей жизни появилась Валя — человек, с которым мы прожили уже больше полувека. И теперь, оглядываясь назад, я с уверенностью могу сказать: лучшего человека, чем Валя, я не встречал.
Валя работала детским врачом. По вечерам она ходила по домам, проверяла состояние своих маленьких пациентов — хотя никто её к этому не обязывал. Часто я ходил с ней. Она лечила не только детей, но и взрослых, и никогда ни с кого не брала денег.
Даже сейчас, когда ей уже за восемьдесят, ей звонят знакомые из разных уголков мира, жалуются на здоровье, и она всем старается помочь советом — хотя сама чувствует себя не лучше многих из них.
Иногда Валя раздражает окружающих тем, что по нескольку раз предлагает поесть. Но она просто не может иначе — ей важно, чтобы рядом с ней никто не оставался голодным.
Она во многом лучше и чище меня. Нет, я никогда не изменял ей. Но мог позволить себе лёгкий флирт в разговоре с её подругами или знакомыми — без всяких серьёзных намерений. Я легко забывал об этом, а она — нет. Ей было обидно: почему я позволяю себе то, чего не позволяла она.
Когда она, с обидой, рассказывает об этом нашей дочери, я иногда огрызаюсь, но никогда на неё не обижаюсь. Ей нужно выговориться — и пусть говорит. Если ей становится легче, значит, так и должно быть.
Иногда Валя упрекает меня в том, что я ни разу не возил её в санаторий. Да, в санаториях мы не были. Но мы ездили в Одессу, Ригу, Николаев, Москву, в дом отдыха «Красиво» под Белгородом. Конечно, этого мало. Я с ней согласен. Но жизнь уже прожита — и назад её не повернёшь.
     Валя родилась в Ашхабаде. Её отец, Николай Фёдорович Митин, во время войны приехал туда из села Фёдоровка Оренбургской области в поисках лучшей жизни. Работал в депо и за добросовестный труд был награждён медалью «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны».
Через год к нему приехала жена — Ксения Павловна — с маленькой дочерью Лидой. А 15 декабря 1945 года у них родилась Валя.
В 1948 году семья вернулась в родное село Фёдоровка, где Валя пошла в школу. Природа там была замечательная: огород от их дома выходил прямо к речке — фактически у них был свой участок берега длиной около двадцати метров. Там прошло всё её детство и часть юности.
Окончив сельскую школу в 1962 году, Валя решила исполнить свою мечту — стать врачом. В этом же году она поехала в Ашхабад поступать в медицинский институт, где жила её сестра Лида с мужем. Но с первого раза поступить не удалось, не прошла по конкурсу. Но Валя не сдалась, домой не уехала. Устроилась на работу сначала продавцом в продовольственный магазин, где проработал около полугода, а затем, устроилась санитаркой в городскую больницу, чтобы получить необходимый для поступления медицинский стаж. На следующий год Валя снова предприняла попытку поступить в институт. Ей посоветовали при заполнении документов написать, что в общежитии не нуждается, так как она родилась и живет в Ашхабаде. Это должно обязательно помочь в случае прохождения по конкурсу. Сдав экзамены, Валя не была уверена, что поступила и, не дождавшись результатов, уехала домой в деревню. Дома Валя пробыла всего один день. На следующий день Вале пришла телеграмма, что она прошла по конкурсу и она, оставив ошеломленных родителей, сразу уехала обратно в Ашхабад. Так в 1963 году Валя стала студенткой Туркменского медицинского института на педиатрическом факультете. Позже, не захотев жить в доме сестры, Валя запросила общежитие. Ей припомнили, что она при поступлении написала, что в общежитии не нуждается, но все-таки общежитие предоставили. В общежитии ей предоставили комнату с двумя девочками – Любой Лысенко и Раей Бикинеевой, которые стали ее лучшими и неразлучными подругами до конца учебы и, даже некоторое время после учебы.
После окончания института в 1970 году она была направлена в Небит-Даг, где прошла путь от врача-педиатра до заместителя главного врача. Но для неё главным всегда оставалось не должности, а дети — их здоровье и радость видеть их выздоровление.
У Вали на работе появились подруги на всю жизнь. Прежде всего это Валя Никифорова. Ранее она была старшей медсестрой у Вали в детской больнице. Мы часто ходили к ней в гости. Потом она с мужем и дочкой уехали на ПМЖ в Россию. Прошло уже более 50 лет с нашего с ней знакомства, но мы до сих пор перезваниваемся. Ещё это Валя Дигель. Она также была старшей медсестрой только в поликлиническом отделении. Мы так же с ней до сих пор перезваниваемся. И еще одна подруга – Вика Оразова. Она также в свое время была старшей медсестрой. К сожалению, её уже нет. Была ещё одна подруга, точнее семейная пара, о которой невозможно умолчать. Это Сайродян Татьяна Гавриловна с мужем Эдиком. Татьяна Гавриловна работала в детской больнице провизором. Мы с Валей часто у них были в гостях. Можно даже сказать, что были мы у них не в гостях, а заходили к ним, как к себе домой. В последствии они уехали на ПМЖ в Россию. К сожалению, их уже нет, но мы продолжаем переписываться с их дочерью Мариной.
В 1973 году разбился Валин племянник Виталик, Лидин сын. Ему было всего 11 лет. Его ударили по голове металлические качели, которые, кстати, делал его отец Валентин. Валя очень тяжело переживала утрату Виталика. Он был ей как сын. Она его баловала, везде с собой возила даже в деревню. И действительно, многие думали, что он ее сын. А в 1974 году у Валиной сестры Лиды родился сын Миша.

XI

В феврале 1976 года меня отправили в командировку в Татарстан — получать новую машину с дефектоскопическим оборудованием. Обратно мы возвращались своим ходом через Баку, откуда должны были переправиться паромом через Каспий в Туркмению.
И именно там я получил телеграмму: умерла мама.
Я оставил машину напарнику и поехал в аэропорт. Кассирша мне сказала, что билетов нет. Я не мог уехать — просто ходил по залу туда и обратно. Кассирша наблюдала за мной и через некоторое время позвала. Она протянула мне билет. Очередь возмутилась, но она объяснила: у человека горе.
В самолёте я встретил тётю Раю — она тоже летела на похороны.
Мама умерла 3 марта 1976 года. Ей было всего 61. Ночью ей стало плохо — инфаркт. Валя, как врач, сразу это поняла, вызвала скорую и до конца была рядом с ней в больнице.
А я до сих пор не могу себе простить, что при жизни почти не говорил с мамой по душам, не спрашивал о её здоровье.
В этом же году я перешел на другую работу в Небитдагское управление буровых работ и с этого момента до конца своей трудовой деятельности я связал свою жизнь с бурением нефтяных и газовых скважин. Здесь я занимался спуском обсадных колонн в пробуренные скважины и их цементированием.

XII

Ровно через год после смерти мамы 4 марта 1977 года у нас родилась дочка Ксеня. Это был наш первенец. Роды были тяжелые, и девочка родилась с некоторыми отклонениями. У нее с рождения было плохое зрение. Мы с ней ездили и в Одессу в институт глазных болезней имени Филатова, и в Москву в институт глазных болезней имени Гельмгольца. Моя двоюродная сестра Тася, у которой мы остановились, познакомила с одним экстрасенсом Юрием Башиным. Он ее посмотрел и сказал, что зрение восстановить не сможет, а вот поле зрения, которое у Ксени отсутствовало, восстановит и восстановил. На Юрии Башине хочу остановиться немного подробнее. Пишут и по телевизору показывают много экстрасенсов, но таких как Юра, я не знаю. Когда сразу после занятий с Юрой мы пошли в институт глазных болезней сделать назначенную нам магнитотерапию глаз, то врач, которая проводила данную операцию прервала работу и спросила меня, где мы принимали дополнительно магнитное излучение, потому что у нее приборы все зашкаливают. Дома у моей сестры Таси, где Юра работал с Ксеней была ее какая-то подруга. Она все время держалась за щеку. Юра ее спросил: что зуб болит? Она ответила утвердительно. Он небрежно поводил рукой, не дотрагиваясь в районе её больного зуба и сказал, что все. И у нее действительно зуб перестал болеть. Запомнился мне еще один случай. Позвонила мне жена моего брата Флора и сказала, что её сын, мой племянник Илья приехал в Москву поступать в институт и у него завтра должен быть экзамен, а его вчера группа ребят избила в парке. У него сотрясение мозга и попросила попросить нашего экстрасенса, чтобы он помог, если сможет. Я, соответственно, попросил Юру. Он сказал, что пусть приходит твой племянник. Когда Илья пришел, он его посадил в кресло, сам то от него отходил, то подходил при этом ладонь его руки была направлена на Илью. Через 5 минут он сказал Илье, чтобы он завтра шел сдавать экзамен. И действительно сотрясения мозга как будто и не было, и Илья успешно сдал экзамен.
Когда Ксене было 3 года Валя попросила меня, чтобы я бросил курить, так как табачный дым пагубно влияет на ребенка. И 1 июня 1980 года я бросил курить. За последующие 45 лет я не сделал ни одной затяжки.
Положение Ксени усугубило довольно сильное землетрясение, которое случилось в 2000 году у нас в Небит-Даге. Все люди из домов выбежали на улицу. Ксеня только искупалась и с мокрой головой выбежали с мамой на улицу. И при том она сильно испугалась. А я в это время был на работе в Казахстане. После этого землетрясения Ксеня начала беспричинно танцевать, говорить не впопад и Вале с Ксеней пришлось лечь в больницу. В 2001 году Ксене дали инвалидность 2 группы.

XIII

В 1978 году Валины родители Николай Федорович и Ксения Павловна по причине приличного возраста, когда уже тяжело поддерживать домашнее хозяйство, продали дом в Федоровке и приехали к нам на постоянное место жительства. Места хватило всем. Они нам очень хорошо помогали. Пока мы с Валей были на работе они смотрели за маленькой Ксеней, покупали продукты, готовили еду.
13 мая 1982 года у нас родилась еще одна дочь. Ксеня попросила, чтобы ее назвали Катей, как ее куклу. И никто не был против тем более, что у Вали Катей звали бабушку, маму ее отца и у меня была моя любимая бабушка Катя и тоже мама моего отца.
 Через год после рождения Кати в 1983 году умерла Валина мама Ксения Павловна. Ей был 71 год. Валя с ней была в больнице до самой ее смерти. С нами остался Валин папа Николай Федорович. Он нам хорошо помогал. При нем наши дети Ксеня и Катя всегда были под присмотром, так как мы с Валей работали.
 Катю отдали в музыкальную школу. Нам очень хотелось, чтобы она хорошо разбиралась в музыке и хорошо играла на пианино тем более, что моя бабушка Катя была великолепным музыкантом. Я до сих пор помню, как Катя играла полонез Огинского. Но наша Катя музыкантом не стала. Она до сих пор нам ставит в укор, зачем мы ее отдали в музыкальную школу, а почему не на рисование. Она действительно рисовала хорошо. Но что сделано, то сделано.

XIV

В 1989 году меня выбрали на работе освобожденным секретарем парткома. Отношение к коммунистической партии в то время было не однозначное, а освобожденных от основной работы секретарей считали многие нахлебниками. Я это знал и поэтому выбрал другой путь. В то, Советское, время квартиры давали по очереди бесплатно. Их никто не покупал. Машины тоже давали по очереди, но за свои деньги. Как-то ко мне обратился один рабочий из нашего управления и с обидой сказал, что подошла его очередь получать квартиру, а ее отдают другому. Партия в то время имела большой вес. По моему требованию мне предоставили все документы на получение квартир. Я быстро нашел подделку документов. Подделав документы, квартиру решили отдать одному уважаемому человеку. С этими документами я зашел к заместителю начальника управления, показав ему место подделки, и сказал ему, что если он не отдаст квартиру настоящему очереднику, то я обращусь в соответствующие органы и он вынужден был отдать квартиру моему рабочему. Интересный случай произошел с одной супружеской парой, которая работала в нашем управлении и не могла иметь детей. Пришла ко мне молодая женщина и со слезами на глазах и говорит, что они с мужем хотят усыновить ребенка с роддома, а наш замначальника не дает им положительную характеристику. Я разобрался с этим вопросом. Выяснилось, что причин для того, чтобы не дать положительную характеристику нет. Замначальника просто хотел, чтобы она дала ему деньги, то есть взятку. По моему настоянию он все-таки дал ей характеристику, и они с мужем усыновили девочку. Прошло уже 35 лет. Кристина – усыновленная девочка уже взрослая женщина, а ее мать до сих пор в соц. сетях мне пишет письма с благодарностью. В 1991 году еще до развала СССР я сам написал заявление и ушел обратно с секретарей на обычную работу в нашем управлении.

XV

По окончании 7 классов средней школы мы Катю отдали продолжать учебу дальше в президентскую среднюю школу в Ашхабад. Это решение нам с Валей принимать было не легко, так как мы должны были отпустить ее от себя в 13 лет. Mы с Валей постоянно ездили в Ашхабад с полными сумками продуктов.
В этой школе Катя нашла себе подругу на всю жизнь, Сашу Топор. Прошло уже 28 лет, как они закончили школу, но они до сих пор продолжают переписываться и встречаться где-нибудь в Европе.
 Катя закончила школу с отличием и встал вопрос куда поступать для продолжения учебы. В это время Туркменистан перевел обучение с русского языка на национальный и мы боялись, что Катя не сможет сдать экзамены в ВУЗ на туркменском языке. Отправить же Катю в Россию на то время у нас не было возможности.
В это время в Ашхабад из Израиля приехала сотрудница университета имени Бен Гуриона с попыткой набрать в Туркменистане толковых молодых людей, только закончивших школу, в качестве абитуриентов в свой университет. Я узнал адрес, где остановилась эта женщина и встретился с ней. Она запросила Катин аттестат. Я пошел в школу и на перемене встретился с Катей и сказал ей о возможности продолжить учебу в Израиле, на что она мне ответила категорическим отказом. Я попросил ее подумать хорошо. Зазвенел звонок, Катя пошла на урок. Я остался ждать. По окончании урока она вышла и сказала мне, что согласна. Скорее всего ее убедила ехать в Израиль для продолжения учебы ее учительница по русскому языку и литературе. После предоставления сотруднице университета имени Бен Гуриона копии Катиного аттестата она разрешила Кате прийти на экзамен, который она устроила. Катя одна, из 14 человек, которых набрала эта женщина, сдала экзамен. Надо было в течении двух дней собрать все документы для отправки Кати в Израиль. Мы с Валей приложили невероятные усилия, но документы собрать успели. Катя улетела. Кстати, для нас это было бесплатно. Но впоследствии мы Кате посылали ежемесячно по 200 долларов, которые высчитывали из моей зарплаты на работе.
В Израиле Катя проучилась год в колледже, а затем поступила в университет, который успешно закончила по специальности инженер-механик. Здесь она нашла работу и друга по жизни – Дениса Клеймана, своего однокурсника и, как следовало ожидать, домой возвращаться не захотела. Звонила нам каждую неделю и всегда настаивала, чтобы мы бросали все и ехали к ней в Израиль. Но мы в то время в Израиль ехать не планировали.
После отъезда Кати остались мы вчетвером – я, Валя, Ксеня и Николай Федорович - Валин отец. У Николая Федоровича была отдушина – это огород напротив нашего дома примерно 10х10м, который он сам смастерил на пустыре. Там он развел кур, выращивал овощи и разную съедобную зелень, а также из урючной косточки вырастил большое урючное дерево. Здесь сказалась его деревенская закалка. В какое-то время городские власти решили, что разные самодельные пристройки портят вид города и огород, который смастерил Николая Федорович, снесли вместе с урючным деревом. Николая Федорович очень переживал и как-то даже сдал здоровьем. Он не мог сидеть без работы.

XVI

В 1996 году я перешел на работу в ASKOM. Это небольшая молдавская компания, которая занималась капитальным ремонтом нефтяных и газовых скважин и располагалась на участке Котур-Тепе. Меня приняли на работу в эту компанию с условием, что могу работать на компьютере. В 1996 году компьютеры только входили в обиход и я, естественно, работать на нем не мог. Мне пришлось ночь посидеть на участке с начальником смены, который за ночь научил меня печатать и еще некоторым азам. А дальше я уже пошел сам.
Контракт ASCOM в Туркменистане закончился в 2000 году. И компания перебазировалась в Казахстан. Мне предложили ехать с ними, и я согласился. В Казахстане мы занимались бурением и капитальным ремонтом нефтяных и газовых скважин. Работали по графику 2 месяца на работе и 1 месяц дома. Вале приходилось очень тяжело, когда я был на работе. Но зато мы немного подправили свое финансовое положение.
В Казахстане я проработал до 2009 года. Затем 4 года я работал дома на Челекене. Занимался тем же, чем и в Казахстане. И в 2013 году, когда мне исполнилось 69 лет я окончательно ушел на пенсию. Ушла на пенсию и Валя.
Валя по натуре очень добрая. У нас часто дома собиралась компания наших друзей. Валя всех их угощала, разговаривали, смеялись, пели песни. Многих из наших друзей уже нет. Но те, кто еще есть, до сих пор помнят наши посиделки.
В 2000 году у нас произошло 2 несчастья. 27 октября умер муж моей сестры Лины Толик Пархоменко, а 22 декабря умер мой брат Толя. Толя со своей женой Флорой после распада Советского союза переехали на ПМЖ в Германию. Запомнился мне последний телефонный разговор с Толей. Это было где-то за месяц до его смерти. Когда я его спросил, как ему живется в Германии, он мне ответил интересным образом. Он сказал, понимаешь Павлик, в Туркмении у меня было очень много друзей, но было очень мало пива, а здесь в Германии очень много пива и совсем нет друзей. Ответ многозначительный, но я его очень хорошо понял. Немецкого языка в отличии от Флоры он не знал, но он очень хорошо играл в шахматы. И его единственной отдушиной был шахматный клуб.
19.07.2011г на 99-м году жизни умер Николай Федорович – Валин папа. Умер ночью. Я был на работе. Вала была с ним одна. Почему-то всегда получалось так, что, когда умирали моя и Валина мамы, и Валин папа, я был на работе, а Валя всегда с ними была рядом до их смерти.
7 декабря 2000 года умерла в Германии Флора, Толина жена. Смерть родителей очень тяжело переживали их дети и мои племянники Илья и Инна.

XVII

В 2013 году мы с Валей приняли окончательное решение на переезд в Израиль. На это были обоснованные причины. Мы уже были с Валей в таком возрасте, когда надо было уже думать о том, с кем после нас останется наша дочь Ксеня. Кроме Кати, которая жила в Израиле, у нас других близких родственников не было. Тем более, что Катя нас постоянно звала.
 В Ашхабаде жила Валина сестра Лида, но ей на то время уже было 71 год. И при этом мы с Валей думали, что в Израиле с продвинутой медициной помогут Ксене улучшить ее состояние.
Долго и нудно мы собирали документы на отъезд. Самолеты с Ашхабада в Тель-Авив не летали и нам пришлось лететь через Ташкент.
7.10.2013г мы прилетели в Тель-Авив, где нас встречала Катя с Денисом. В аэропорту нам сразу дали Израильское гражданство и оформили ежемесячное денежное пособие. Катя нас повезла в свой дом в Мабуиме, который они с Денисом купили незадолго до нашего приезда.
Адаптация оказалась непростой, особенно для Вали. Новая страна, новая жизнь, другие люди. Не всё оправдало наши ожидания, но со временем мы привыкли.
В декабре 2015 года социальные службы устроили Ксеню на работу в Беэр-Шеве на шоколадную фабрику, где она уже работает 10 лет и главное ей нравится эта работа. А в июле 2016 года нам дали 3-х комнатную квартиру совершено бесплатно так же в Беэр-Шеве, куда мы переехали 30 августа 2016 года и где мы живем по настоящее время.
21 января 2018 года Катя сделала нам замечательный подарок. Она подарила нам внука Нильса и видимо единственного до конца нашей жизни. Мы с Валей оказали Кате с Денисом неоценимую помощь в первые месяцы и годы его становления. В детский садик его отдали рано. Я вместе с Ксеней каждый день с коляской ходили в садик и на этой же коляске пешком привозили его домой. Он был у нас пока кто-нибудь из родителей после работы его не забирал. На всю жизнь запомнил, что именно 1 апреля 2019 года Нильс стал ходить. Сейчас он ходит в школу. Очень подвижный и умный мальчик.
В мае 2025 года мы с Валей в ресторане отметили нашу золотую свадьбу. На этом мероприятии присутствовали Ксеня, Катя с Денисом и Дениса мама. Было весело.

XVIII

На этом я заканчиваю свои воспоминания.
Но это ещё не конец.
Продолжение будет, обязательно будет — только писать его уже буду не я.
Его напишет наша дочь Катя. Скажу по секрету, что у неё уже есть заготовки.
И это будут уже не воспоминания одного человека, в частности меня, а это будет уже семейная сага, протяженностью почти в век.