23

- Доброе утро, моё солнышко, - Лидия наклонилась к хмурой дочери, поцеловала в щёчку.
Таня чуть отстранилась, подняла на мать печальные глаза, не ответила на ласку, и это было так на неё непохоже.
Сердце Лидии будто сжалось железным обручем. Она всегда остро реагировала на недобрые эмоции своих близких.
- Почему ты одна?
Таня сидела на садовой скамейке, хмуро смотрела на плавающих лебедей в пруду.
- Мадемуазель Эмили ушла за шалью.
Лидия на это только обрадовалась. Как хорошо побыть с дочерью наедине. Села рядом.
- Мне кажется, что ты грустишь…
Таня несколько мгновений глядела на мать, ничего не ответила, снова повернулась к лебедям. Вздохнула.
И словно морозные когти процарапали спину Лидии. Неужели она опять что-то натворила? Но как расспросить? Признаться, что она ничего не помнит, было немыслимо.
- Расскажи мне, - голос чуть дрогнул.
Может быть, Таня почувствовала тоскливую неуверенность матери, её губы задрожали, а слёзы часто-часто закапали из глаз.
- Дорогая моя, что случилось?
Лидия Ивановна попыталась обнять дочь, но её фигурка при прикосновении материнских рук словно окаменела, девочка не захотела объятий.
Лидия встала со скамейки, присела на корточки у ног дочери, заглянула ей в глаза. Та закрыла лицо ладошками, словно не желала видеть мать. И это было уже слишком. Лидии показалось, что мир рухнул на её бедную голову.
Это её болезнь… Жизнь становится невыносимой.
А Лидия, похоже, становится непредсказуемой. Возможно, пришла пора её изолировать. Отправить в глухую деревню, как когда-то матушку. 
Женщина едва сдержалась, чтобы тоже не заплакать, промолвила тихо и виновато, готовая выслушать очередную плохую новость.
- Я не понимаю… Расскажи...
- Зачем ты прогнала Марусю?
- Марусю? Разве её нет?
Но потом сообразила, что не видела девчонку вот уже несколько дней.
Но Лидия нечасто выходила из своей половины. И то, что Маруся не попадалась ей на глаза, не казалось странным. Мало ли где бегает эта симпатичная беленькая крестьяночка – подружка дочери.
Вот из-за подобных частых отлучек гувернантки Таня и сдружилась с маленькой прислугой. Лидия понимала, что это неправильно, но ей казалось, что в детском возрасте вполне допустима такая близость.
Гораздо неприятней было то, что мадемуазель Эмили бросает свою воспитанницу одну. Она даже жаловалась мужу, но Сергей Дмитриевич не увидел в этом ничего предосудительного. Он считал, что дочь уже большая, и побыть несколько минут в одиночестве ей может быть даже полезно.
А Таня не была в одиночестве, пока рядом находилась Маруся. Теперь её нет? Лидия её прогнала?
Это была такая чушь, что всё внутри запротестовало. Не прогоняла она Марусю! Просто не могла! Ей и самой бесконечно нравилась эта малышка. Она даже подумывала взять её в семью на воспитание. Как-то устроить судьбу.
Но этот протест возник лишь на несколько мгновений. А потом…
Потом вспомнилась ночь. Гроза за окном. Какой-то ужас… Какое-то страшное беспокойство… Марусины испуганные глаза… Окно…
Воспоминание смутное-смутное, обрывистое, нелогичное, словно дурной сон.
А сон ли это?
Лидия в замешательстве посмотрела на дочь. Спросила неуверенно:
- А что сказал папа?
- Он сказал, что ты её выгнала из дома. Ночью. В грозу. Одну.
Лидия почувствовала, что в этом прекрасном месте, на лавочке, на которой она любила посидеть с книгой в руках, рядом с чудесными белыми птицами, ей невыносимо… Так невыносимо, что она может задохнуться от горя.
Ей хотелось пообещать дочери, что она попробует всё исправить, что она попытается найти Марусю, но сдержалась.
Разве она может что-либо обещать?