ДвоюРодные. Глава 32. Чужая компания

Глава тридцать вторая. Чужая компания

Лето раскатилось по селу Петиных родителей густым, пыльным маревом. Приглашение от тёти Лены погостить пару дней застало Соню врасплох, но она быстро собрала сумку — каждая лишняя минута рядом с ним была украденным у судьбы сокровищем. Теперь же, стоя на пороге его дома, она чувствовала себя не гостьей, а шпионом, проникшим на враждебную территорию, где каждый предмет может стать уликой против них.

Кати дома не было — она уже жила в городе, подрабатывая после сессии. Дом казался Соне слишком тихим, просторным и вымершим. Каждая вещь здесь говорила о другой жизни: фотографии незнакомых людей на тумбочке, чужие запахи, стопка технических журналов на полу в Петиной комнате — всё это было частью его мира, к которому у неё не было и никогда не будет доступа. Лена старалась быть гостеприимной, накрывала стол лучшим, что было, но её внимание было пристальным, как у следователя, выискивающего улики. Она следила, как они сидят за столом (слишком близко?), как смотрят друг на друга (слишком долго?), о чём говорят (слишком тихо?).

Петя чувствовал этот взгляд и невольно становился деревянным. Шутил реже, больше молчал, отодвигал свою тарелку подальше от Сониной, как будто само их соприкосновение было преступлением. Соня же, наоборот, из последних сил старалась быть естественной, что отчего-то выглядело ещё более неестественно и натянуто. Она слишком громко смеялась над его редкими шутками, слишком бойко расспрашивала Лену о хозяйстве, выдавливая из себя образ «милой племянницы», который казался ей сейчас единственно безопасным. Всё это Лена фиксировала про себя с холодным удовлетворением: «Напряжение. Неловкость. Дети играют во взрослых и плохо получается. Значит, ничего серьёзного. Значит, всё идёт как надо».

На второй день, спасаясь от тяжёлого, испытующего воздуха дома, они ушли на речку. День был ясным и знойным. Они купались, молча лежали на нагретом песке, изредка перебрасываясь словами, но прежней лёгкости не было — будто между ними висела невидимая сеть из взглядов и опасений тёти Лены. Возвращались медленно, по деревенской улице, и оба чувствовали, как что-то ценное и хрупкое тает на глазах, как лёд под июльским солнцем, а вернуть не получается.

Их нагнала ватага местных ребят. Человек пять, шумных, загорелых до черноты, с велосипедами и потрёпанным футбольным мячом. Петин мир, его стихия, его воздух.

— Петь, а ты где пропадаешь? — крикнул самый рослый, Колька, хлопая его по спине так, что тот качнулся. — Мы тебя всем селом ищем! К лесу на великах собрались!
— Да вот… — Петя сделал неопределённый жест в сторону Сони, и в этом жесте была какая-то виноватая неловкость, словно он извинялся перед друзьями за её присутствие.

Компания оценивающе оглядела её. Взглядами, лишёнными злобы, но полными немого вопроса: «А это что за птица?» Соня почувствовала себя экспонатом под стеклом: чужой, городской, одетой не в те шорты и не с той причёской. Она была инопланетянкой, и сейчас её изучали аборигены.

И тогда из-за спины Кольки вышла она. Алёна. Соседская девчонка, о которой с таким знанием дела говорила Катя во время гадания. Она оказалась не мифическим созданием, а самой что ни на есть реальностью, и реальностью — пугающе органичной. Худенькая, почти хрупкая, но с уверенной осанкой. Белые, словно выгоревшие на солнце, волосы были заплетены в тугую, толстую косу, лежавшую на плече как плетёный канат. Глаза — не просто светлые, а ярко-голубые, как льдинки в проруби, ясные и бесхитростные. На ней были простые, вылинявшие короткие джинсовые шорты и майка, из-под которой угадывалась уже не детская, а совсем девичья, спортивная фигура. Но главное было не в красоте. Главное — в её присутствии. Она стояла здесь, на этой пыльной дороге, с такой естественной, неотъемлемой принадлежностью этому месту, этим людям, этому солнцу, что Соня рядом с ней вдруг почувствовала себя картонной декорацией, которую вот-вот унесёт ветром.

— Привет, Петь, — сказала Алёна, и её голосок был звонким, без тени застенчивости или напряжения. Просто факт: она здесь, и она его знает. Знает всю его жизнь, каждый его день, каждую тропинку в лесу.

— Привет, — кивнул Петя, и Соне показалось, что его плечи на мгновение расслабились.
Не от радости. От чего-то другого. От привычности, от простоты, от отсутствия необходимости что-то объяснять, кого-то защищать, за кого-то извиняться. Рядом с Алёной не нужно было объяснять, кто ты и что тут делаешь. Ты просто был. Петька. Свой.

— Это кто у тебя? — спросила Алёна, прямо глядя на Соню.

В её взгляде не было ни злобы, ни даже особого интереса — просто констатация факта чужеродного объекта, как спрашивают про породу незнакомой собаки.

— Двоюродная сестра. Соня, — быстро, каким-то деловым, отстранённым тоном представил Петя, словно сдавал справку, а не представлял человека, без которого не мог дышать ещё вчера.

Фраза «двоюродная сестра» резанула Соню по живому, хотя формально это была правда. Но в его устах это прозвучало как акт отречения. Она почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое опускается ей в желудок и остаётся там, как камень.

— А, — протянула Алёна и легко улыбнулась, словно поставила галочку в невидимом списке и закрыла тему. — Ну, мы на площадку идём, волейбол гонять. Ты с нами?

Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Петя заколебался. Он оглянулся на Соню, но она уже сделала шаг назад, физически отстраняясь от этой сцены, от этого выбора, который он сейчас должен был сделать. Она чувствовала себя лишней на этом празднике его настоящей, простой, понятной жизни. Жизни, в которой для неё, со всеми её «сложностями» и «высоким полётом», не было и не могло быть места. Место это было уже занято. И занято давно.

— Иди, — тихо, но очень чётко сказала она ему, стараясь, чтобы голос звучал ровно и безразлично, как у взрослой, которой всё равно. — Я домой пойду. Тётя Лена, наверное, ждёт.

— Да я… — начал Петя, и в его глазах мелькнула растерянность и какая-то детская беспомощность, смешанная с раздражением: «Ну почему она не помогает? Почему не вклинится, не скажет что-нибудь остроумное, не станет своей?»

— Да пошли, Петь! — перебил Колька, снова хлопая его по плечу. — Сестра твоя не маленькая, домой найдёт дорогу. А то ты вечно с ней возишься, как нянька!

Это «вечно с ней» и «нянька» прозвучало так, будто он всю жизнь только тем и занимался, что таскал за собой обузу, от которой все давно ждали, когда же он избавится. Соня почувствовала, как по щекам разливается жар унижения. Она даже не посмотрела на Петю в последний раз. Просто кивнула в сторону Алёны и компании — жест, полный ледяного достоинства и окончательности, — развернулась и быстро пошла по дороге к дому, спиной чувствуя их взгляды: любопытные, безразличные, окончательно чужие.

Петя смотрел ей вслед. Ему дико хотелось догнать, объяснить, вырваться из этого круга. Но его держала на месте невидимая сила — смесь мужского стыда перед друзьями («бросить своих из-за девчонки? Слюнтяем прослывешь»), странного чувства долга перед этой внезапно нахлынувшей старой жизнью и укола обиды и гордости. Она так легко ушла. Не стала ждать, не вклинилась в разговор с той самой городской уверенностью, которая иногда его раздражала, не попыталась стать своей. Словно его друзья и его прошлое ей были не просто неинтересны, а где-то даже неприятны, недостойны её внимания, её сложного мира. 

«Видит, — подумалось ему с горечью, — какие мы тут простые, деревенские. И ей не по себе. Она и правда здесь чужая. И, может, хочет быть чужой. Чтобы я за ней бегал».

— Ну что, решай! — тормошил Колька.

Алёна стояла чуть в стороне и смотрела на Петю с лёгким, безмятежным любопытством, будто наблюдала за диковинным, но не очень важным зрелищем, как на жука, который не может решить, в какую сторону ползти.

— Не, — наконец выдохнул Петя, отводя взгляд от удаляющейся, прямой как стрела, спины Сони. — Я тоже домой. Дела.
— Какие дела? — засмеялся другой приятель. — Опять с сестрёнкой в куклы играть? Да брось, Петь, взрослые уже!
— Отвали, — буркнул Петя беззлобно, но уже разворачиваясь. — В другой раз.

Он пошёл, не оглядываясь, хотя ему дико хотелось обернуться и посмотреть, ушла ли Алёна с ними. Но он не обернулся. Он шёл по пыльной дороге, и в голове у него стоял гул. Гул от слов друзей и от тихого, но ясного взгляда тех голубых глаз, в которых не было ни капли той сложности, той глубины, которая иногда пугала и восхищала его в Соне. Там была только простая, солнечная ясность. И в эту секунду эта ясность, этот покой принадлежности показались ему невероятно притягательными. Как глоток чистой воды после солёного моря чувств.

А Лена в это время как раз вышла во двор полить цветы. Она стояла у калитки и видела всю сцену как на ладони: как ватага ребят окружила Петю и Соню, как та блондиночка вышла вперёд, как Соня вдруг отстранилась, сказала что-то Петe и пошла прочь — одна, с высоко поднятой головой, но с такой убитой, потерянной осанкой, что сердце у Лены на мгновение дрогнуло. А потом она увидела, как Петя поколебался, помаялся на месте, пошёл в сторону дома, но не стал её догонять.

«Вот оно, — подумала Лена с горьким, но крепнущим облегчением. — Вот и проявилось. Столкнулся с своей-то, нормальной жизнью, с ровней — и сразу всё встало на свои места. Не догнал её. Значит, не так уж и привязан. Значит, это и правда детское, летнее. Пройдёт».

Она наблюдала, как Петя, понурый, зашёл в дом, как Соня прошла в комнату, даже не заглянув на кухню.

«Обиделась, — констатировала про себя Лена. — Гордая очень. Ну и правильно. Поймёт, что здесь ей не место. И он поймёт, что ему с ней не по пути».

Эта картина была для Лены лучшим доказательством её правоты. Это было видимое подтверждение её главного страха и, как ей казалось, спасения: они разные. И сама жизнь, их собственная реакция на неё, это доказывает. Сердце сына останется целым. Оно не разобьётся о камни чужого, недостижимого мира.

Вечером они встретились как незнакомые, живущие в одной гостинице по несчастливой случайности. Соня мыла посуду на кухне, уткнувшись в раковину, Петя прошёл в свою комнату, хлопнув дверью. Лена, наблюдая эту картину из-за занавески, с глубоким, почти физическим облегчением выдохнула. Ничего особенного между ними нет. Обычные подростки, которые слегка друг другу надоели, столкнулись с реальностью и отступили каждый в свой угол. Всё идёт по плану. Плохому, трудному, но — правильному плану.

Позже они сидели в одной комнате. Соня читала, уткнувшись в книгу, которая была щитом от всего мира, Петя вертел в руках какую-то деталь от мотоцикла, но не собирал её, а просто перекатывал с ладони на ладонь, словно пытаясь нащупать в этом холодном металле ответ. Тишина была тягучей, звенящей, полной невысказанных обвинений и тихо шипящего отчаяния.

— Хорошие у тебя друзья, — наконец сказала Соня, не отрываясь от книги. Голос её был ровным и пустым, как гладь мёртвого озера.
— Нормальные, — отозвался Петя, глядя в окно, в темнеющий двор, где ещё пару часов назад решалась их судьба. — Алёна… она тоже из нашей компании. С детства.
— Видно, — кивнула Соня, и в этом «видно» был целый мир её уколотой гордости, страха и холодного, как нож, понимания: она здесь — временная аномалия, а Алёна — постоянная, укоренённая реальность. 

Больше они не говорили ни о чём. Ночью, когда в доме воцарилась та особая, давящая тишина провинции, Петя не пробирался к её раскладушке. Он лежал на своей кровати, уставившись в потолок, и думал о голубых, ничего не требующих глазах и о том, как просто было бы выбрать ту жизнь, где тебя принимают без условий и сложных экзаменов. А Соня, притворяясь спящей, думала о лёгкой, непринуждённой фигурке блондинки и о том, как естественно та вписалась в его мир. Она думала, что, возможно, это и есть настоящая, взрослая правда, а всё, что было между ними, — лишь красивая, но хрупкая летняя аномалия, обречённая растаять при первом же соприкосновении с суровой, простой реальностью.
Их тела на двух кроватях разделяло всего три шага. Но в ту ночь расстояние между ними стало измеряться не шагами, а целыми мирами невысказанных обид, страхов и ложных выводов, которые они, по глупости, гордости и молодости, решили пронести в себе молча, как самую тяжёлую и ядовитую ношу, способную отравить даже самую чистую память о лете. Память, которая с этой ночи стала пахнуть не ромашками и речной водой, а пылью чужой дороги и холодным, чужим потолком над головой.