1941 год. Все граждане и гражданки нашей Родины, слушая сообщения Советского Информбюро, читая газеты, ловя тревожными глазами фигуру почтальонши, после вопроса, - как там мой? - Задавали себе безответный вопрос, - почему?
Этот вопрос, гремел ли с последующим восклицательным знаком или захлёбывался в слезах, стоял над страной всю войну, и только после сокрушительных побед Красной Армии, когда рука нашего воина сжимала оружие Победы, этот вопрос становился всё тише, но не пропал. У вдов, у фронтовиков обязательно была та первая книга трилогии Симонова – “Живые и мёртвые”. Глаза снова и снова пробегали по строчкам и всё искали и искали ответ на тот проклятый вопрос – Почему?!
После тысяч страниц и миллиардов повисших слов кто-то всё ищет ответ на жёлтых страницах журналов боевых действий, в письмах не вернувшихся прадедов, в строчках Симонова. Не найти ответа на этот вопрос мы не имеем права, потому что за этим вопросом тихо и всегда, как небо, стоит другой вопрос.
“Мы дрались” – я успел ещё услышать ответ окопника.
Посвящаю эту повесть Константину Михайловичу Симонову.
Сухая, бледная ладонь опустилась на расправленный лист бумаги в клеточку. У лампы лежал потёртый раскрытый конверт. Константин Михайлович возвращался к этому письму много раз, а сейчас, кажется, чувствовал край, а поправить, докончить дело уже не было сил..., наверное, и времени. Он вспомнил названия белорусских городов и посёлков - эти населённые пункты и сейчас стояли у него перед глазами – полупустые, ожидающие чего-то, с ещё работающими магазинами, с спешащими по улицам полуторками и зенитными установками на перекрёстках. Ещё дороги. Симонов провёл языком по пересохшим, как от дорожной пыли губам – неизвестность и люди, как живые, стояли перед глазами. Он отодвинул этот самый важный сейчас для него лист и выпрямился над письменным столом - во всём его худом, уже сгибаемом болезнью теле была собранность, решимость идти и работать, как тогда, когда ему было 26. Он встал, превозмогая предательство тела, открыл дверцы книжного шкафа - блики от стекла сверкнули по стене – взял папку с надписью: 1941 год. Западный фронт. Симонов точно знал, какой документ ему нужен. Он переворачивал жёлтые страницы, трогал листы, как будто пальцами ощупывал лица ушедших, сгоревших и бесконечно дорогих людей.
Константин Михайлович взял то, что искал - сшитые скрепкой скоросшивателя жёлтые листы. На первом сером листе выбита замученной печатной машинкой надпись:
Начальнику штаба 13 Армии. Копия отделу по изучению опыта (далее не разборчиво) штаба Брянского Фронта. Синяя печать канцелярии – Штаб Армии 17.09.1941 г. Входящий 1734. При этом препровождается краткий отчёт о боевых действиях 6-й стрелковой дивизии, за период с 22 июня по 1 сентября 1941 года. ПРИЛОЖЕНИЕ: Упомянутое... на 10 листах. Подпись: начальник штаба 6-й СД полковник ИГНАТОВ.
Константин Михайлович вернулся к столу, бережно положил документ, медленно, не позволяя себе упасть в кресло, сел, и продолжил читать.
1. Ко времени начала войны с фашистской Германией 6 СД дислоцировалась в г. БРЕСТ-ЛИТОВСК.
Три стрелковых полка, все специальные /дивизионы/ (за исключением 246 ОЗАД, который размещался в северном городке) и 131 АП располагались в крепости... В крепости размещались и части 42 СД... В 4 часа утра 22.6 в первую очередь по крепости и домам нач. состава был открыт ураганный огонь по казармам и выходам из казарм в центральной части крепости, а также по мостам и входным воротам крепости.
- Все то утро я сидел дома, писал стихи и не подходил к телефону. О том, что уже началась война узнал только в 2 часа дня. Я не помню тех стихов.
Константин Михайлович смотрел в окно, его чёрные глаза горели памятью тех часов. Он продолжил читать отчёт начальника штаба 6-й СД.
... Уцелевшая же часть комсостава не могла проникнуть в казармы из-за сильного заградительного огня, поставленного на мосту в центральной части крепости и по входным воротам. В результате красноармейцы и младший комсостав без управления со стороны командного состава, одетые и раздетые, группами и по одиночке выходили из крепости, преодолевая обводной канал, р. МУХОВЕЦ и вал крепости под огнём ст. пулемётов, артиллерийского и пулемётного огня... Потери учесть не было возможности, т.к. разрозненные части дивизии смешались с разрозненными частями 42 СД, а на сборное место многие не могли попасть потому что примерно в 6 часов по нему был сосредоточен артиллерийский и миномётный огонь.
...были созданы три группы: группа командира дивизии полковника тов. ПОПСУЙ-ЩАПКО с начальником штаба полковником ИГНАТОВЫМ и полковым комиссаром тов. БУТИНЫМ.
Группа зам командира дивизии полковника ОСТАШЕНКО с начальником политотдела полковым комиссаром тов. ПИМЕНОВЫМ и командиром 125 СП подполковником БЕРКОВЫМ.
Группа командира 333 СП полковника тов. МАТВЕЕВА.
ВЫВОД: Дивизия потеряла пулемёты, миномёты, огнеприпасы, часть артиллерии и другое имущество и снаряжение... Целого организма при отходе из г. БРЕСТ-ЛИТОВСК не представляла.
- Пушка. Пушек у них не было. Тогда, в июле мы были на Буйничском поле у Кутепова под Могилёвым. Да, 13 июля мы свернули от Пропойска вправо, на дорогу мимо Быхова вдоль Днепра на Могилёв, - вслух говорил Симонов и снова облизывал пересохшие губы, как будто тот июльский прожаренный солнцем песок сушил язык - утром, мы проскочили за несколько часов до того, как немцы переправились через Днепр и перерезали дорогу у Быхова. На Кричев, нам навстречу от Пропойска, через Чериков шли части из Бреста. Да, да, там были Брестские дивизии, но были отряды и с северо-запада от Гродно и Лиды. Они выходили к Пинским болотам, другого пути им не было.
Константин Михайлович вытер пот со лба. Слова своего стихотворения о тех днях, когда они свернули на Могилёв, давили сердце, он их произнёс сухими губами.
... Отец был ранен и разбита пушка. Привязанный к щиту, чтоб не упал, Прижав к груди заснувшую игрушку, седой мальчишка на лафете спал.
- Пушек не было, - Константин Михайлович достал из папки старую карту – ту школьную, которую купил тогда в ещё не эвакуированном прифронтовом книжном магазине в Краснополье - пальцем провёл от Бреста, через Кобрин, Берёзу-Кортузскую, Пропойск, Чериков к Кричеву. Память выдавала, как череду фото, толпы беженцев по дороге, телеги с чумазой ребятнёй и какими-то уже ненужными вещами – пчелиный улей, глобус, этажерка и дамские пальто с крылатыми плечами.... Это было, как фантомная боль сейчас, по вечерам и до конца жизни.
Симонов поднёс лист в клеточку к глазам, нашёл интересующий его отрывок: “...Николай Владимирович Сиротинин, 55 СП, 6 СД...”, - этот стрелковый полк не был в составе 6 дивизии. Это же 17 стрелковая дивизия, - Симонов вспомнил про пушку, о которой написал в своём романе: “...вынесли из-под города Брест...”
- Там была другая пушка, - твёрдо, вслух сказал Симонов, - 17 стрелковая дивизия стояла в городе Полоцк, в неё входил 55 стрелковый полк.
***
Вот уже второй день 17 стрелковая дивизия двигалась из Полоцка в пункт назначения к городу Гродно. По дороге, раскачиваясь под левую ногу, шли ротные колонны, у бойцов пропылённые ботинки с обмотками ещё помнили каптёрку, гимнастёрки ещё держали казарменные стрелки на рукавах. Мимо, обдавая строй клубами горячей, июньской пыли, летели ЗИСЫ, пушки подпрыгивали на ухабах. Небо было синее-синее, и глаза из-под потных пилоток уже искали в синеве облака.
Полковой комиссар Давидов сидел на заднем сидении ЭМки и смотрел на проплывающих мимо бойцов.
- Скатки сняли. Жарко, - сказал комиссар, а сам думал про последние дни перед маршем. Он повернулся к сидящему рядом комполка майору Скрипка Григорию Гордеевичу.
- Я доложил в политуправление округа своё мнение о несвоевременности юстировки прицелов в дивизионах, - он это сказал длинно, а сам смотрел на майорский профиль. Тот молчал, пауза тянулась, желваки на чисто выбритом лице комиссара бугрились, - не верят.
Давидов уловил сбоку злую усмешку на лице комполка - тот смотрел мимо бритого шофёрского затылка и сжимал рукой сиденье.
- Иван Степанович, слава богу, в прошлом году противотанковый дивизион раскидали по полкам. Мы в Минск свои прицелы ведь не отдали, даже БК взяли...мирного времени, - майор беззвучно выматерился. Меня вот что тревожит - полк выдвигается к границе без тылов, - он зло прищурился, - подушками будем немца бить? – Комполка сказал и шлёпнул ладонью по сиденью:
- Фу, сколько пыли-то.
- Подушек и тех нет. Штыком, - ответил комиссар.
В это время комполка, продолжавший смотреть в лобовое стекло, заметил, что шагающие бойцы поднимают голову к небу. Майор даже вытянулся к самому уху водителя, пытаясь заглянуть из-под крыши ЭМки.
- Что там, - спросил Давидов и стал крутить ручку бокового стекла, но докрутить не успел. По шоссе, прямо навстречу взлетал дорожный щебень, выбитый ровными строчками пулемётного огня. Роты рассыпались по обочинам, и Давидов видел из ещё катящей машины, как людей прибивало к шоссе, бросало в пыльную траву, а они, падая, закрывались руками, уже неспособные что-либо понимать и драться. Да, именно это слово: – Драться,- тогда шептал комиссар Давидов. В следующее мгновение его кинуло на переднее сидение, что-то острое ударило по лицу, и треск прошёл между ним и комполка. Дальше задрожало шоссе, и земля вздыбилась, закрывая небо и солнце. Давидов колотил плечом по заклинившей двери и видел в открытый проём окна, как куда-то в облаке пыли и огня неслась по параллельно идущему просёлку полуторка с огромным красным крестом на тенте. Смотря на это движение, Давидов выламывал перекошенную дверь уже какой-то крайней силой, как загнанный в ловушку зверь. Наконец дверь распахнулась над кюветом, и он вывалился в придорожную яму, вскочил, готовый что-то делать, и встал с опущенными руками.
Их нулёвая, только в прошлый понедельник выкрашенная в зелёный цвет Эмка, была вся в дырах, как старый дуршлаг, переднее правое колесо висело над ямой. Всё с этих секунд стало по-другому, даже воздух, который он сейчас жадно вдыхал. Его затянутая портупеей гимнастёрка, его заправленные в хромовые сапоги галифе – всё это, ещё хранящее армейский лоск военного городка, но уже в брызгах крови, оказалось в прошлом, до войны. Салон их ЭМки был весь в крови, шофёр лежал на баранке, командир полка – он был младше Давидова на 2 года, сполз с сидения, широко раскинув колени, и рваные дыры на его кителе текли кровью, но ещё живые глаза смотрели в простреленный потолок ЭМки.
Давидов вытаскивал комполка под вой пикирующих самолётов, а тот шептал синими в судороге губами:
- На позицию полк ставь! Комиссар! Вдоль шоссе! – это комполка говорил уже выдыхая последний глоток воздуха.
Давидов ссутулясь стоял у обочины, смотрел на уже пустое шоссе, на горящие тенты сползших на обочину машин, дальше…
А там чёрная земля, пропитанная кровью людей, лошадей и бензином, и роты, прижатые к той земле. По горизонту, сквозь лучи полуденного солнца комиссар увидел синий выхлоп идущих по просёлку танков. Перед танками ещё неслышно гнали мотоциклисты, они выскакивали на большак, разворачивались и неслись по шоссе, поливая пулемётным огнём вбитый в землю полк.
Наверно Давидов подумал о людях, наверно стал в те мгновения для них центром – он, не пригибаясь, пошёл по дороге, туда, откуда слышался треск пулемётов, поднял чью-то винтовку, машинально передёрнул затвор. На краю дороги заметил сидящего без фуражки лейтенанта - тот раскачивался, зажав руками уши, выгоревшие волосы топорщились через пальцы.
Давидов разнял руки лейтенанта:
- Вставай, сынок, - тот встал, наверно ничего не слыша, начал поправлять фуражку, которой не было, горячий ветер шевелил аккуратный чубчик.
- Лейтенант, приведите себя в порядок. Ты слышишь меня? - ответа он не дождался.
Слева кто-то орал:
- Уходи! Рванёт!
На дороге, метров за 30, горел ЗИС с прицепленной сзади 76-мм пушкой. Сквозь пламя уже были видны чёрные рёбра каркаса тента и, через дым, тлевшие снарядные ящики.
Бойцы залегли вдоль дороги, а их командир батареи, опираясь руками, орал снова кому-то из придорожной канавы:
- Уходи!
У ЗИСа за дымом и огнём Давидов в первое мгновение никого не увидел, но тут ветер открыл дробненького бойца, который у заднего борта разворачивал серьгу крепления станин. В следующее мгновение боец поднял кувалду и с широкого размаха ударил по засевшему в серьге пальцу – ещё, ещё – через вой огня слышались эти металлические удары. Боец поднимал над головой кувалду и бил, как будто время остановилось.
Давидов невольно считал, наверно и все считали:
- Один, два, три...- на пятый раз металлический клин упал на дорогу. В то же мгновение комбат широченными прыжками подлетел к станинам, и эти двое начали откатывать орудие.
Если бы Давидов был ближе, наверно и он бросился им помогать, но тут подбежали бойцы и орудие с раскачки медленно покатили прочь от горящего кузова. За спинами в пламени уже налились алым бочки с горючкой и снарядные ящики. Дорога содрогнулась, и куда-то вверх летели чёрные обрывки тента и всё-всё-всё.
Давидов следил глазами за этим движением - уже и мотоциклы сгинули, только орудие стояло стволом в небо, и пятеро красноармейцев с комбатом лежали на дороге и не верили, что остались живы.
- Товарищ полковой комиссар, - начал доклад командир батареи.
Давидов прервал доклад:
- Заряды есть?
- Нет.
- Пушка есть, значит воевать можем. Ищите заряды, комбат,т- и, оглядев уже вставший с дороги расчёт, скомандовал:
- Позиция 300 метров юго-восток. Командуйте комбат.
Давидов искал глазами того дробненького, увидел:
- Как фамилия, боец?
- Старший сержант Сиротинин.
Перед Давидовым стоял невысокий, сухой, но крепко сбитый боец. Политрук обратил внимание на большие, натруженные ладони красноармейца.
- Спасибо, родной. Выполняйте приказ.
Давидов пошёл по дороге, а за ним уже шли бойцы, он чувствовал это спиной. Он сам, собирая в себе силу, громко прогудел горлом и медленно, чётко, деля слова на слоги, скомандовал:
- Штыки примкнуть!
К нему уже бежали командиры.
- Занять оборону вдоль шоссе. Пулемёты развернуть на флангах.
Комрот начали собирать людей, но красноармейцы ещё не осознали, что можно драться. Давидов видел это, он расстегнул ворот гимнастёрки, ему казалось, что так сейчас надо, как когда-то в молодости.
- Команду выполнять!
Защёлкали штыки на мосинках, дорога ощетинилась четырёхгранными пиками.
- К бою, братишки!
Он шёл по шоссе, винтовка как прилипла к ладони.
- Где эти фланги? Капитан, вышлите разведку.
А в небе горело солнце, нестерпимо хотелось пить, и танки уже разворачивали башни с просёлка на них.
***
Константин Михайлович перелистывал страницы из папки 1941 года и остановился на архивной справке:
“...Идущий в авангарде 17 СД 55 СП обнаружил, что Радунь уже занята противником... Окопался в 10 километрах южнее...принял бой.” И дальше: “27 июня 1941 года дивизия отошла по направлению Новогрудок-Минск и, по-видимому, полностью погибла в окружении.”
“Дивизия по-видимому погибла.” Что значит погибла? Кто-то остался же жив? Попали в концлагеря у Слонима и Берёзы Картузской? До ноября выходили из окружения группами и поодиночке, взвода, полки и дивизии, сохранившие штабные документы, знамя. А сколько осталось партизанить в белорусских лесах? Симонов смотрел на документы в своём шкафу – судьбы, живых и мёртвых, и вдруг, как вспышка из памяти - река Лобчанка, Чериков, Кричев и пушка. Нет, не могла та пушка и люди просто так, без драки сгинуть.
Симонов снова начал читать отчёт начальника штаба 6_й СД Игнатова.
13.7 В связи с прорывом противника в районе ШКЛОВ-БЫХОВ в направлении его движения на ГОРКИ, ПРОПОЙСК, дивизия получила задачу занять оборону по восточному берегу р. ЛОБЧАНКА на фронте ЛОБЧА-АЛЕКСАНДРОВСКАЯ, прикрывая ЧЕРИКОВСКОЕ направление.
Дым от папиросы клубился над письменным столом.
- Я ж не курил, - думал Симонов и рукой водил по столу, искал свою трубку, всмотрелся в папиросный дым, вдыхая аромат “Казбека”.
- Славка. Ковалевский!
Развалясь в кресле, у торца стола сидел старый фронтовой товарищ и дымил папиросой.
- Я думал... Мы не договорили, Славка, помнишь 45й, апрель.
Симонов вглядывался сквозь дым папиросы – двубортный пиджак с иголочки, белая сорочка и галстук, как влитой.
- Дай покурить, я трубку не нахожу.
- Не могу, Костя, - звучал голос товарища с хрипотцой, сквозь дым, как издали.
- Мы не договорили. Мы сидели с тобой, останавливали друг друга, слёзы текли, спирта не было, просто текли. Ты рассказывал, как ходил с артиллерийской разведкой в апреле 45го в Штетин. Капитан Гусев, может тот? Командир батареи Гусев, ведь был же в 41м, я знаю, я его капитаном в романе назвал, в 41м он наверно лейтенантом был. И место совпадает. Ты не искал его после войны?
- Искал. Он ответил. Жил в Белоруссии. Умер в 51м.
- А политрук Давидов? Что-то о нём знаешь?
- Личное дело заканчивается 41 годом.
Константин Михайлович прижал лист в клеточку к столешнице.
- Слав, старший сержант Сиротинин, командир батареи Гусев – всё сходится. Расскажи.
***
У посечённой пулями кирпичной стены военкор газеты Первой Ударной армии “На разгром врага” Вячеслав Ковалевский тянул папиросу и поглядывал на комполка майора Матвеева – тот напряжённо, коротко затягивался, как будто спешил, и папироса отнимала у него время. Матвеев потушил окурок о стену и с сердцем бросил его в стоящее рядом с входом в здание ведро.
- Вторую группу посылаем. Нам без глаз хуже, чем без рук. Вон, город.
Ковалевский невольно посмотрел в сторону мрачной дали, где из сырого угольного смога виднелись крыши чужих домов, а перед ними колючка, траншеи и забывшие про весну деревья.
- Где немец? Ориентиров нет. Славка, зачем тебе идти? Мужикам и так тяжко.
Военкор красиво курил, двумя пальцами держа “Казбек” на чуть откинутой руке. Война научила его ловить кураж и не отпускать, назло, иначе дела не будет - короткая стрижка, усики расчёсаны мелкой гребёнкой, телогрейка нараспашку, только сверкающие на фоне весенних луж хромовые сапоги выдавали офицера.
- Миша, я твоим бойцам обузой не буду. Завтра начнётся, - военкор обвёл огоньком папиросы серую даль, - и никто не узнает, каким был город, и какими мы пришли. Я должен быть там до штурма, во время штурма. Понимаешь?
Разговор нарушил треск мотоцикла, он становился всё ближе. Комполка и Ковалевский оглянулись в туман и ждали. К крыльцу въехал мотоцикл с коляской – водитель заглушил двигатель, ловко встал на брусчатку и пружинистой походкой кадрового офицера подошёл к командирам. Ковалевский разглядел капитанские погоны на ватнике подошедшего.
- Товарищ майор, по вашему приказанию прибыл, - привычно кинув руку к пилотке, рапортовал капитан.
- У вас выход через 2 часа. Готовы?
- Так точно. Разведка сейчас вся работает. Я из пехоты бойцов набрал. В деле сам видел.
Майор Матвеев молчал, играл желваками, губы были недовольно сжаты.
- С вами пойдёт военкор, майор Ковалевский. Знакомьтесь.
Ковалевский надел пилотку, начал застёгивать ватник. Они с капитаном в упор рассматривали друг дружку. Застегнувшись, Ковалевский подал руку капитану.
- Майор Ковалевский, газета “На разгром врага”.
- Капитан Гусев, - капитан пожал руку военкору без азарта.
- Вы капитан не переживайте. Командир группы вы.
Ковалевский повернулся к комполка:
- Ну, Миша, до встречи в городе.
- С Богом.
Матвеев всё также бугрил желваки и молча смотрел, как друг привычно закинул на плечо солдатский вещмешок, как повесил на шею ППШ. Один шаг за капитаном к мотоциклу... Матвеев вдруг обнял Ковалевского, ничего не говорил – конец войне, помирать не охота всем. Дальше струя выхлопа добавила в стоящий смог сизую тяжесть. Уже вслед через треск мотоцикла Матвеев крикнул:
- Догоним.
Туман клубился в тёмных переулках, полз над брусчаткой, стекал в черные проемы подвалов. Уткнувшись мордами в чёрные стены домов вдоль дороги, стояли брошенные без бензина грузовики и авто, дальше проплыла опрокинутая телега, какое-то ненужное уже тряпьё чернело вокруг, и газеты мокли на мостовой.
Прижимаясь к домам, стаей матёрых волков среди охваченных страхом каменных улиц, шли восемь советских солдат. Их серые тени скользили по брусчатке и исчезали, шаги не нарушали тишины, только пар от дыхания появлялся и таял в черном тумане.
Безмолвие нарушил скрип колёс – из переулка, сразу за замыкающим, выкатилась набитая барахлом повозка и покатила в слепом иступлении мимо. Вцепившись в оглобли, повозку тянули две женщины – старуха и молодая, сзади, упираясь в мостовую, повозку толкали мальчик с девочкой. За телегой, стуча палкой о камень, медленно шёл старик в длинном пальто – палка стучала о мостовую, и эхо разносило этот стук по чёрному городу.
Капитан встал, пропуская бойцов вперёд, руки, готовые к действию, лежали на автомате. Мимо скрипела телега, старик стучал палкой, как метроном, отбивая время. Капитан зажмурился – не сон ли, но тут же посмотрел на горящие фосфором стрелки часов и исчез в тени дома.
Ковалевский, дожидаясь капитана, смотрел на тёмные окна, дышал через зубы, как будто пил из поганого ведра.
- Покойниками пахнет, сладковато, тошнотворный душок. На войне ко всему привык. Почти ко всему, но только не к трупному смраду, - думал военкор, дожидаясь старшего. Шли дальше рядом.
- Откуда столько мертвецов? За город ещё не было боёв, - тихо спросил капитана.
- Серая зона, - дыша через раз, отвечал Гусев, - власть рейха ушла, а советская ещё не пришла. Рай для мародёров и всякой мрази.
- Да, разрешенное зло на самих и вылилось.
Они шли рядом, каждый думая об одном, но по-своему.
- Товарищ майор, - услышал Ковалевский неторопливый голос капитана, - наша задача выяснить где эта зона кончается и начинается оборона регулярных немецких частей. Мы должны занять высокое здание и корректировать огонь нашей артиллерии.
- Капитан, зачем вы мне это говорите?
- Тут только с виду безопасно. Пулю можно получить из этого тумана запросто. Вы военкор, зачем вы идёте с нами?
Ковалевский не успел ответить. По мостовой затарахтели гусеницы, завыли моторы грузовиков, выплёвывая в ночь выхлоп – видимо отставшая немецкая часть спешила к своим. Группа, от греха подальше, растворилась в примыкающем переулке, бойцы прижались к домам и ждали тишины. Один из разведчиков наклонился к мостовой, провёл ладонью по булыжнику:
- Умеют же делать. Луж нет. Европа.
У Ковалевского не было времени познакомиться с бойцами, он рассматривал их издали, оценивал по походке, по лицам. Этот боец был моложе всех, лет 20-ти, чёрные глаза сверкали белками, из-под обмятой войной пилотки блестел курчавый чубчик. Ковалевский невольно обвёл глазами переулок – его не тронула ещё война, и ветерок продувал мертвечину. Свет из окна дома с черепичной крышей словно грел квадрат на булыжнике.
- Весна же, - вдруг вспомнил Ковалевский и глубоко вдохнул влажный воздух.
- Капитан, про то, зачем пошёл с вами, я расскажу, когда задание выполним.
Не успела группа выйти из переулка, как за спиной, из того самого мирно горящего окна раздался стон, переходящий в крик до хрипа – это был женский крик, пронзительный фальцет в слезах и беспомощности. Все разом подняли головы – второй этаж, под ним аккуратное крыльцо и чёрный проём сорванной двери. Верзила, самый высокий в группе, заломил пилотку на затылок, инстинктивно сдёрнул с плеча автомат. В свете окна Ковалевский увидел его спокойное лицо и услышал белорусский говорок:
- Што ж бабу-то так. Ласковенько трэба, - этот голос был приговором.
Ковалевский отшатнулся от неожиданности, услышав из-за плеча шёпот:
- Товарищ капитан, разобраться б надо.
- Нет.
Кошкой на мягких лапах, так же неслышно, как появился, боец невысокого роста с широченными плечами, глянув на Ковалевского, растворился в тумане.
Крик из окна повторялся с таким страданием, что холодок прошёл у всех повидавших виды бойцов. Они уходили всё также, вытянувшись вдоль стен, только молодой с курчавым чубчиком ещё стоял и смотрел на окно, готовый рвануться туда, в чёрный проём двери.
- Сашка! - шёпотом крикнул ему верзила, - тот обернулся и исчез в тени стены вместе со всеми.
Капитан Гусев смотрел на указатели улиц, сверялся с картой и давал направление. Группа шла по чёрному лабиринту на дальний рокот двигателей. На перекрёстке из разбитой витрины, стоящей на углу аптеки, вдруг прямо на них вышли трое в форме вермахта, они волокли набитые мешки. Капитан не успел дать команду, как широкоплечий и Сашка молча перерезали горло двум первым. Третий бросил мешок, но не успел даже повернуться - белорус разнёс его кинжалом от паха до ремня и тихо опустил на булыжник. Улица молчала. Ковалевский уговаривал сердце не рваться, а оно колотило, казалось, на весь город.
Куда-то в небо за крышами домов вонзился шпиль здания городской ратуши. Уже на подходе они стали замечать баррикады из мешков с песком, колючую проволоку на проходах.
Из темноты их звонко окликнули:
- Хальт! – но как будто испугались своего голоса и замолчали.
В здание публичной библиотеки, которая стояла рядом с ратушей, группа зашла со двора. Бойцы шли по ещё не заваленному стеклом паркету, мимо сдвинутых столов, задирая головы к стеллажам с золотыми переплётами от пола до бесконечности вверх, и звуки их шагов улетали под невидимый потолок. Сашка подошёл к полкам, трогал корешки книг, снял пилотку – даже солдатская стрижка не скрывала его чёрных курчавых волос.
Ковалевский встал у края столов, горло захлестнул спазм. Он навалился на тёплое дерево, мотал головой и скрёб ногтями до боли. На полу, у отшлифованных ножек лежали тела в разодранных камуфляжах.
- Наши, - кто-то сказал рядом, - все семь тут.
Парни лежали истыканные штыками, в потолок смотрели чёрные пустые глазницы.
- Сяржуку Вепрэву галаву адрэзали.
- Как знаешь-то?
- Цельник тольки у яго быу. Зорки выразали, штыками усих покалоли, - верзила говорил, потеряв русские слова, - потом гаркнул на весь читальный зал, - дзе галава?!
Эхо повисло под сводами старинного здания библиотеки.
- Вот она, - это сказал капитан Гусев.
У раздвинутой стремянки, возле высоченного стеллажа с книгами темнело что-то, а присмотревшись, все увидели закрытые глаза.
- Мы их похороним потом. Степан, Рубен, Сашка – держите парадное. Данила, Шухрат – двор, - больше Гусев ничего не сказал. Он и радист с ящиком рации за спиной побежали по гулким ступеням вверх.
- Капитан, я с вами? - свой безответный вопрос Ковалевский крикнул уже в спину.
Окна у лестничного пролёта уже начинали бледнеть, они наплывали с каждой ступеней и оставались у ног, как и город, который чернел за ними.
На чердаке расположились у обрамлённого сверху овалом окна - за стеклом крыши, крыши. Окна мрачно блестели льдом из пустых квартир в ещё не разбитых стенах, нижние этажи заложены мешками с песком. Баррикады ощетинились пулемётными гнёздами в колючей проволоке, строем шла часть в зелёных и чёрных мундирах. Широкую улицу перегородил трамвай – его окошки тоже ещё блестели стеклом, а дальше, направив хобот орудия на восток, стоял танк. Фольксштурм стоял в две шеренги у стены из мешков с песком, и дама, в наверно модной тогда в Европе шляпке, целила через поднятый прицел фаустпатрона.
Гусев открыл обе створки окна, и на чердак проникла весна, где-то рядом ворковали голуби.
- Капитан, вы спрашивали, зачем я пошёл с вами. Запомнить, как мы сюда пришли, всё запомнить. Мало - надо это запротоколировать для будущего.
Ковалевский встал рядом с Гусевым, посмотрел в небо, вдохнул влажный воздух.
- Есть, капитан, такое конторское слово.
- И где же у вас эти протоколы?
- В полевой сумке. С первого дня войны.
Гусев снял пилотку, поднёс к глазам бинокль - светлые волосы с примятым ободком от пилотки, седые виски.
- Фольксштурм и водолазы с танкистами, - Гусев говорил это медленно, вслед за движением окуляров, - пацанов-то зачем пригнали? Скоро тут не будет стекла и стен не будет...всё в пыль.
Ковалевский не видел глаз капитана, но эти слова звучали тоже, как приговор.
На углу, у заложенной мешками витрины с надписью над входом - LEBENSMITTEL, несмотря на темень, стояла жиденькая очередь гражданских с тачками и мешками. Отдельно от очереди, у стены дома, Ковалевский заметил женщину в сползшем на плечи платке. Она бессмысленно смотрела вдоль широкой улицы и рукой безвольно обнимала прижавшуюся к ней девочку – наверно кого-то ждала.
- Капитан, вы с какого года на фронте?
Гусев не отвечал, он всё смотрел в бинокль, подкручивал настройку - заговорил, когда Ковалевский уже не ждал ответа.
- Для меня, товарищ майор, война началась 22 июня, - он аккуратно закрыл колпачками линзы бинокля, - вот пусть они теперь ходят по стёклам.
Ковалевский смотрел на ещё молодого человека с седыми висками и смертельной усталостью в глазах, а капитан уже достал карту, и началась работа артиллерийской разведки – отточенный карандаш, бланк, цифры.
- Где же вы были в тот день?
- На дороге. К Радуни подходили.
- Вас бомбили? – Ковалевский спрашивал, а сам уже чувствовал тяжесть на сердце, - бомбили? Давили!
Он вспомнил ржаное поле где-то у Бобруйска. Ветер волнами колыхал налитые зерном колосья, на ветру горели хаты, солома чернела в огне и летела в небо. Женский крик заглушал гул пожаров, и коровы обезумев бежали куда-то. Мать на коленях перед мёртвым ребёнком ломала руки и вдруг тихо завыла, и не было для неё уже ни горящих изб, ни скотины, ни самой земли. Он стоял тогда с бойцами, горячий ветер трепал одежду, и пепел кружил над палисадниками, развороченными колёсами и траками.
- Нам вызвериться нельзя, капитан.
- Знаете, чего я не хочу? Я не хочу, чтобы вы, все вы написали потом, как мы “ура” орали, - капитан говорил и смотрел из мрака смертельно усталыми глазами.
- А разве не орали?
- Орали. Вы хором про это не пишите, а то потом найдётся другой, кто всё переиначит, а за ним хором будут переиначенное писать, - Гусев посмотрел на часы, – 32 минуты до начала.
- Мы с вами оба были тогда на Западном фронте, расскажите о своём начале.
- Долго это. Дрались мы.
***
Нескошенное поле лежало в обрамлении берёз, трава в росе блестела под утренним солнцем вдоль просёлка, пахло земляникой и дымком – тихо-тихо, птиц не слышно, только пчёлы жужжали над полевыми цветками.
Обер-лейтенант - командир мотомехгруппы стоял по колено в росистой траве и обозревал через бинокль горизонт. Его серая рубаха под мышками и на спине была мокрая от пота, тонкая кадыкастая шея стояла над потным воротником и медленно поворачивала аккуратно подстриженную голову. У него за спиной стояли девять танков, мотоциклы блестели круглыми фарами, над ещё не остывшими двигателями струился горячий воздух. К жужжанию пчёл добавился стрёкот механического моторчика – танкист в майке снимал на память колониальный пейзаж.
- Африка. С детства мечтал там побывать. Туарэги, бушмены, сафари, - обер-лейтенант прицелился вытянутым указательным пальцем в деревню, - пух.
- Ещё крокодилы, - продолжил тему снимавший товарищ.
Они смеялись, сзади экипажи загорали и собирали землянику.
По просёлку полз штабной автомобиль, экипажи выходили к машинам, поправляли чёрные галстуки, пилотки, кидали руки к небу в приветствии, а моторчик всё стрекотал, обводя округу, просёлок и те руки к небу.
Из штабного “Адлера” вышел полковник – тоже в чёрной куртке танкиста, в руках он держал срезанную веточку и хлестал ей при каждом шаге по головкам ромашек.
- Слышу моторчик “Кодак”, отличная камера.
- Мне подарил её отец перед отправкой, господин полковник, - танкист вытянулся, поджал ягодицы и, кажется, был готов так маршировать по траве прямо, влево, куда скажут.
- Она тебе пригодится. Твой отец всё правильно сделал, - полковник, как указкой, обвёл веточкой раскинувшуюся перед танками панораму, - снимайте, Руди, ловите время. Очень скоро тут этого не будет. Обер-лейтенант, приятно быть колонизатором?
- Да. Мы как раз об этом говорили.
- Ваш отец, Хёнфельд, всю жизнь ремонтировал чужие автомобили, а вам дано покорять, лепить своими руками историю, - полковник глубоко вдохнул, даже зажмурил глаза.
- Запах дела, ребята. Запах власти, - полковник сломал ветку, - если хоть один абориген косо посмотрит в нашу сторону, разрешаю превратить все это в удобрение. Вперёд.
Мотомехгруппа двинулась по полю, прямо по землянике, наматывая на гусеницы ромашки, васильки, клевер, потом они развернулись и поползли по деревне мимо деревенских дворов. Покачиваясь, на башнях сидели командиры танков и глядели сквозь облака пыли сверху на стариков и баб с детишками. Мотоциклисты в очках – “консервах”, в повязанных от пыли белых платках тарахтели впереди танков. Они были пришельцами - рассматривали жителей, наводили чёрные стволы пулемётов, показывали пальцами и смеялись в угрюмые лица.
Стрекотал моторчик “Кодака” - в объектив улыбался Хёнфельд, блестели капли на мокром лице - он снова и снова плескал из ведра колодезной водой, хата, мотоциклы на поляне, мальчишки на заборе, как воробьи прижались к друг дружке, и, развалясь пузом в подтяжках на траве, немец тянул к себе за задние ноги рвущегося поросёнка, старуха стояла, поджав ладонью щеку, куриные перья невесомым комком лежали на траве. Если бы “Кодак” мог писать звук, то мы бы услышали визг того поросёнка и смех пришельцев. “Кодак” стрекотал, тянулись немые, чёрно-белые кадры - детская рука поднимает с дороги кусок глины, мальчишка встаёт во весь рост и кидает. Дальше сьёмки не было. Обер-лейтенант просто достал парабеллум и стрелял, не останавливаясь, по пацанам на заборе... и в того, кто стоял. Детской куклой мальчишку кинуло на забор, в траву, а пацаны убегали через грядки. Старуха уронила руки и смотрела на внука, ещё не понимая вот этих мгновений, и глаза её ещё не наполнились криком.
***
У капитана Гусева блестели глаза, в пустом чердаке библиотеки гулко раздавался его рассказ.
- Мы к Лиде вышли, потом вся наша 17 стрелковая дивизия подтягивалась. А стрелять-то нечем - тылы, боекомплект в Полоцке остались. Почему? - капитан Гусев говорил это, и было ясно, что он этот вопрос задавал себе всю войну, и сейчас снова и снова задаёт, глядит в глаза военкора и ждёт ответа, - может знаешь, повидал?
- А я не знал тогда. Вот так, товарищ писатель, - Ковалевский потушил окурок “Казбека” в стеклянной пепельнице.
- Я тоже не нашёл ответа, - Симонов склонился низко к столу, он уж давно бросил курить, а сейчас горький вкус “Казбека” почувствовал на языке и захотелось.
- Славка, ты где? – только дым от “Казбека” струился к приоткрытой форточке, - сколько ушло нас? Про то знали он, да я. Вся Россия спрашивала: - Почему? Почему?!
Этот вопрос Константин Михайлович сейчас снова сказал себе вслух.
- Времени остаётся мало, может быть его уже нет. Я знаю - ответа найти не смог и не успеть. Я объяснял, себе и всем объяснял и не верил сам себе.
Симонов снова развернул карту, повёл пальцем от Лиды, мимо Новогрудка, на юг.
- К Минску они пробиться не смогли, уходили через Новогрудок к Барановичам, потом, бог знает как, шли к Пинским болотам, так отходили многие.
- Да, мы шли на юго-восток, на Барановичи, у нас был ЗИС, пушку тянули на прицепе за собой, держались просёлков. Бобруйск обошли слева. Не успевали мы. Дорогу на Жлобин уже перерезали немцы, и мы свернули на Рогачёв, - голос капитана Гусева уже звучал в голове писателя Симонова.
***
Старший сержант Сиротинин сидел на станине и смотрел в поле – по чёрным рытвинам, по вдавленной в землю траве ходила одинокая лошадь. Она мотала мордой, оглядывалась за просёлок, раздувала чуткие ноздри, срывалась с места, словно её били бичом, потом замирала, и тогда доносилось скорбное ржание. Пепел летал над торчащими в небо трубами, чёрные головни ещё сохраняли места изб, и жар тех топок сушил бойцам гимнастёрки, лица, волосы – пилотки они сняли. Сводный отряд прибившихся к пушке бойцов 55 стрелкового полка подошёл к деревне на закате. Сводным его называл командир батареи, лейтенант Гусев – их было не больше десяти. Когда подъезжали, кто-то сказал, что пахнет печёнкой. Когда въехали на улицу, мотор заглох, а они сидели в кузове, вытянув шеи, и пепел кружился и падал им на лица.
Гусев закончил заполнять бланк с координатами, засунул карандаш в полевую сумку. Когда он писал, Ковалевский отметил, как точно заточен карандаш, вообще всё капитан делал точно, без спешки, как будто знал свои действия заранее и разложил их по секундам.
- Мы, товарищ майор, на своём “захарушке” до деревни доехали, аккуратно так посреди встали – бензин кончился. Лошадь на лугу паслась одна, и больше никого. Может и был кто – боялись выйти к нам. А мы боялись, что кто-то выйдет. Тихо было, головёшки иногда трещали. Лошадь сама подошла, мордой Колю Сиротинина ткнула. Вот так у нас появился ещё боец.
За окном чердака была всё та же картина, только казалось в черноту, как молока капнули. Фольксштурмисты подняли воротники, курили, подростки толкались, а женщина с девочкой всё также стояла на углу дома, словно застывшая.
- Я, товарищ майор, в декабре 42го у Великих Лук полком командовал. В ноябре ещё был командиром батареи в составе штурмовой группы, а в декабре уже полком...5 часов. В ночь на 24 декабря пришёл приказ сделать разведку боем. Сделали. 82 человека нас осталось. Вы, товарищ майор, всё запротоколировали?
- Всё. Я, брат, каждый километр помню и лица. Они предо мной все живые. Капитан, не будем выкать. Как зовут тебя?
Они смотрели друг на друга в мутном свете встающего городского утра, только глаза блестели, и ничего им узнавать про друг друга не надо было.
- Допиши тогда ещё несколько дней – вдруг не доживу. А зовут меня Иван. Капитан Иван Николаевич Гусев.
***
Они шли по мягкому песку. По краям разъезженного просёлка стояли сосны, шишками был завален путь и пахло нагретой сосновой хвоей. Лошадка легко тянула их пушку, но ни одного снаряда к пушке у отряда не было, только командир орудия старший сержант Сиротинин нёс в своём вещмешке, запелёнатым как ребёнка, прицел. Временами с северо-запада доносились звуки боя, и отряд тогда без команды, не сговариваясь, шагал быстрее. Потом всё затихало. 15 июля, рано-рано, когда только начинали просыпаться птицы, они услышали шум моторов слева. Лейтенант развернул карту под голубеющим среди веток клочком неба - тонкая линия шоссе тянулась через Пропойск, Чериков к Кричеву, справа река Сож, впереди река Лобчанка.
У комбата заколотилось сердце.
- За Лобчанкой наши! Должны быть, - он готов был вскочить, поднять отряд, сорваться, бежать, чтобы успеть переправиться через эту Лобчанку до боя. Но он взял двух бойцов и пошёл к шоссе.
В бинокль он видел упёршееся во взорванный мост пыльное, раздавленное шоссе. Сваи торчали из воды, вода обтекала их, барашки расходились к торчащему камышу. На шоссе стояли 9 танков, мотоциклы и три грузовика под тентом. Пехота высаживалась на дорогу.
Мотомехгруппа разведки немецкой 4_ой танковой дивизии подошла к мосту через Лобчанку. Обер-лейтенант - командир мотомехгруппы, стоял на броне своей “двойки” и смотрел в бинокль за речку – наушники висели воротником на шее, черная пилотка была молодецки сбита на бок. Через линзы Карла Цейса ему была видна наскоро вырытая линия окопов, пара пулемётных точек, штыки от мосинок блестели над бруствером, и бойцы РККА грудью давили на землю, курили.
Обер-лейтенант надел наушники, поставил ногу на короткую пушку и говорил, говорил в микрофон, обводя глазами округу - он ликовал, казалось, он проглотит микрофон, докладывая командованию диспозицию.
Гусев видел, как танкист кивал на приказы, как вытянулся, подтянув зад, как переключился на связь с экипажами. Больше комбат не ждал – переправляться, срочно, бегом, на чём угодно! Они бежали по просёлку, потом через лес, пушка подпрыгивала за лошадкой, хлестали ветки, а речка рядышком – вон уже камыши - как, на чём?
Заводились моторы, клубы выхлопа поднимались над дорогой, стелились по ромашкам, ползли в лес. Танки прорычали к берегу Лобчанки и встали в ряд, не глуша моторы - все 9. Под их прикрытием на берег скоро выбегали миномётчики и устанавливали на плиты трубы своих миномётов. Выстрелы с другого берега речки тут же подавлялись огнём танковых пушек и пулемётов. С грузовиков высаживалась пехота, и сапёры с надутым понтоном бежали к берегу разведывать глубину. Слышались свистки унтеров.
Всё это было слева от отряда Гусева. Они слышали, и, не переставая, рубили и ломали ивняк, потом закатывали пушку по воде до обода колёс на плот из прутьев - проваливались в бездонный ил, заводили станины, поворачивали колёса, с раскачки, на последней жиле, как самое важное средство, способное остановить супостатов. Тогда они не думали про снаряды, они верили, что там, за рекой, они есть. По зеркалу воды мимо камышей и кувшинок плыла пушка, ивняк закрывала вода, и орудие скользило по воде как по небу, отражённому в тихой белорусской речке. Вокруг плыли бойцы, лошадка тянула морду над водой. Они не видели тогда боя и только вслушивались в отчаянную стрельбу “максимов”.
Немецкие миномётчики успевали только затыкать уши, и мины со свистом уходили на левый берег, ровняя с землёй окопы советских бойцов. В ответ слышалась ружейная стрельба, да пулемёты обречённо стелили длинными очередями по пространству за рекой.
Командир мотомехгруппы продолжал смотреть в бинокль, при этом брезгливо шевелил губами:
- Скот. Я не понимаю, зачем они там зарылись? Надо намотать на гусеницы наших танков тысячи, чтобы до них дошло, что они стадо.
Он уселся на командирскую башню, что-то скомандовал в микрофон, и его “двойка”, фырча сизым выхлопом, развернулась и легко погнала вдоль берега. Рядом с понтонёрами тормознули, те руками показали брод, и обер-лейтенант, скрывшись в чёрную дыру башни, бросил свой танк в речку. Вода скрыла катки, но, давя речную жизнь, танк упрямо полз к противоположному берегу и, разметав камыши, вырвался на зелёную поляну к нитке советских окопов. Командир мотомехгруппы не оглядывался на своих, он знал, что они идут за ним. Он глядел в прицел, а там окопы, и серые солдаты разбегались в стороны.
- Всем экипажам, - радостно приказывал он в микрофон, - давите их.
Приказывал и прижимал глаза к окуляру прицела.
Перед танком, выгнув спину, широко раскидывая руки, бежал красноармеец. Казалось, что тяжёлые ботинки с обмотками не давали бойцу взлететь, и с каждым шагом ремень винтовки мотался маятником.
- Руди, гони его! Охота. Не стрелять! - кричал обер-лейтенант, не отрываясь от прицела.
Советский боец повернулся к танку, и немец увидел его заросшее щетиной лицо и глаза, глядевшие на него со спокойной ненавистью из-под потной пилотки с звёздочкой с серпом и молотом. Он даже отпрянул от прицела. А боец встал на колено, поднял винтовку, и в лицо, прямо в лоб тому немцу упёрлась чёрная дыра ствола нацеленной на него винтовки.
- О, - выдохнул немец, - животное знает, что такое триплекс? – И уже ненавидя себя за мгновение страха, заорал: - Дави! Дави Руди!
Обер-лейтенант видел, как в сторону летели гильзы – ещё, ещё. Потом боец встал в полный рост и пропал в стёклах прицела.
Навалясь грудью на столешницу, не чувствуя боли в груди, Симонов неотрывно смотрел в серый квадрат окна – в глазах у него стоял тот боец в ботинках с обмотками, в потной пилотке и винтовкой Мосина на перевес.
Краткий отчёт боевых действий 6 СД:
“С утра 15.7 по шоссе Пропойск-Чериков вслед за отходившими тылами 42СД наступала мотомехгруппа противника в составе 9 танков, 6-7 бронемашин, 8-10 машин с пехотой, и некоторого числа мотоциклистов. Уничтоженные мосты на шоссе и в других местах через р. Лобчанка задержали продвижение противника, который с 9.00 приступил к постройке моста, прикрывая работы танками и бронемашинами. При отсутствии в дивизии какой-либо артиллерии нарушить работу по постройке моста противником части дивизии не могли. Ружейный и пулемётный огонь, открываемый нашими частями, немедленно подавлялся пушечным и пулемётным огнём танков противника.”
Бойцы отряда Гусева всё видели. Они стояли на левом берегу Лобчанки возле своей пушки, смотрели на расстрел, и всё, что было у них под мокрыми гимнастёрками, рвалось что-то сделать, но только вода, как слёзы стекала на траву. Старший сержант Сиротинин зачем-то достал прицел, дышал на него и протирал линзы, дышал и протирал снова и снова. Лейтенант сидел на лафете, закрыв лицо руками. Вечером 15 июля они вышли в расположение отряда командира 6 стрелковой дивизии полковника Попсуй-Шапко.
***
По дороге, через мост, мимо дома Ольги всё шли и шли солдаты. Они не смотрели вперёд, они смотрели под ноги, а за их спинами заходило огромное оранжевое солнце, и из-за полоски леса, делящей сиреневое небо и землю, ещё доносились выстрелы, но их дробь становилась всё реже, только звуки шагов тысяч усталых ног текли на восток.
Ольга стояла перед домом и смотрела из-под руки за речку, откуда по пятам уходящей на восток Красной армии надвигалось что-то неведомое и страшное. К её подолу прижималась беленькая девчушка в ситцевом платьице лет семи, которая смотрела то на мать, то за речку и сильнее прижималась к матери, а та, кидая глаза по горизонту, пыталась отправить её подальше, хотя бы во двор.
- Гель, идзи помоги дзеду бульбу окучить, - говорила она и толкала дочь от себя.
- Да, вон, дзед-от, на брёвнах сидит, - дочка держала подол и в упор смотрела на мать не детскими глазами.
Старик сидел перед домом на разложенных для распила брёвнах, дымил самосадом, щурил глаза от едучего дыма и тихонько напевал между затяжками:
- Соловей, соловей, пташечка, - замолкал, пропуская слова, - жалобно поёть.
Ольга не ожидала, что к ним на лужайку, мотая головой, свернёт лошадка с пушкой, и десяток бойцов зайдут и повалятся на зелёную траву. Усталый командир с лицом, много дней не знавшим бритвы, подошёл, зачем-то снял фуражку,
- Здравствуйте, хозяйка. Мы здесь на полянке у вас встанем?
Не хотела Ольга ответить, хотела повернуться и уйти, совсем уйти и Гелю забрать.
– Няхай дзед бае.
Крикнула на Гелю: - Идзи у хату!
А у самой как сломалась железка.
- Стойце. Усе за раку идуць. Вы на доуга? – и ждала, и смотрела в глаза командиру.
- Мы не спешим.
- Стойце. Немец прыйдзе, не спытае.
Это были те мгновения затишья, когда от накопленной за много дней усталости забывается всё, что было, и о будущем никто не думал, даже гремевшая где-то в небе, как летний гром, канонада, не тревожила смертельно уставший отряд Гусева. Они растянулись на траве рядом с пушкой, и их пересохшие глотки не ждали воды. Сам Гусев сел на брёвна рядом с дедом и смотрел на дрожащую в руке фуражку.
- Пейте, товарищ командир, - услышал он у самого уха, и девочка в ситцевом платье держала ковш с блестевшей водой. Тут канонада раскатилась кажется у самой реки, и ковш упал в траву, а девчушка села, закрыв ладошками уши. Распахнулось окошко,
- Гель! Иды у хату, - мать кричала, а Гусев не узнавал голоса хозяйки – был низкий, грудной, а сейчас он звал, как лебёдка перед вороном, словно изба бы спасла их. Мать кричала, а сама смотрела за мост.
Вот это самое – девчушка на корточках, белые волоски, ладошки, зажавшие уши, светлое платьице и голос лебёдки - заставляло колотиться сердце комбата всю войну и потом пока жил. Ещё Гусев вспоминал Колю – старшего сержанта Сиротинина - как он, по пояс голый, шёл с вёдрами к колодцу, как скрипели дужки.
Утром, 16 июля, полковник Попсуй-Шапко собрал командиров своего сводного отряда 6_ой стрелковой дивизии. Они стояли у крыльца хаты, за спинами деревенские бабы гремели вёдрами, качал шеей “журавль”.
Симонов, не отводя своих чёрных глаз, всматривался в окно за столом, он видел их с кубарями и нашивками, молодых, сильных, готовых драться..., а за окном жила Москва. Дым от знакомых папирос снова защипал ноздри.
- Славка, ты здесь?
Ковалевский безбожно курил, его внимательные глаза всматривались сквозь папиросный дым.
Симонов смотрел на Ковалевского и говорил, выделяя каждое слово, как обвинение кому-то.
- Два орудия на мехтяге и грузовик с винтовочными патронами и гранатами, всё что 6я стрелковая вывела из Бреста.
Ковалевский чиркнул спичкой, снова задымил и слушал.
- Орудия они отправили в Кобрин – ни одного снаряда! Славка!? Два бронеавтомобиля во ржи против танков - жгли их и горели сами. Ты понимаешь, Славка, два броневика.
- Костя, я знаю, - Ковалевский затянулся полной грудью, выпустил дым в потолок - ты тоже знаешь: “Непосредственной опасности войны нет, и слухи о том, что она скоро начнется, — провокация.” Костя, да чёрт бы с ним... ведь правильно говорили, - Ковалевский ударил кулаком по подлокотнику кресла, - правильно! “Чтобы готовиться хорошо к войне, не только нужно иметь современную армию, но надо войну подготовить политически.” Помнишь майскую речь Сталина перед выпускниками военных академий? 5 мая, за полтора месяца до войны. Сталин там говорил про новую Красную армию, говорил про недостаточный опыт боёв на Халхин-голе и озере Хасан, говорил про опыт финской компании и задал вопрос: “Почему Франция потерпела поражение, а Германия побеждает? Почему Англия терпит поражение, а Германия побеждает?" Он тогда смотрел в зал, в глаза командиров смотрел и повторял этот вопрос несколько раз - через всё выступление этот вопрос звучал: “Действительно ли германская армия непобедима?” А потом сам на него отвечал. Сталин задачу ставил командирам! Ты же Костя помнишь - сам там был, и я там был. Почему эти молодые командиры сгорели в первые дни?
Симонов мотал головой.
- Нет, нет, - и закрыл глаза.
Ковалевский продолжал своё обвинение:
- Какого лешего из Березы в крепость перевели 42-ую дивизию? Они ж всё видели. Полковой комиссар 6 стрелковой Пименов в округ писал. Его в паникёрстве обвинили. Ты себе ответь, почему командующий округа запретил выводить из крепости части в лагеря?
— Это похоже на предательство, - Симонов смотреть в окно блестевшими от слёз глазами. Ему страшно хотелось курить, он провёл рукой по бумагам, но трубки не было и табака тоже. Он снова и снова гнал это страшное слово, - нет, тут не предательство, они не знали истинной обстановки, был приказ сверху.
- Костя, не обманывай себя. Им запрещали исполнять устав? Им из Москвы диктовали куда пушки ставить?! Пушки что в крепости делали? Стояли рядочками! Как это ни странно, они вечер 21го на концертах в Минске и Кобрине провели. Как саму смерть кощееву, они стерегут эту тайну.
Симонов стучал ладонью по бумагам на столе, искал трубку и понимал, что ответа он даже себе не даст. Прошептал пересохшими губами:
- Придут следующие. Я искал в архиве Министерства Обороны... Пименов Григорий Сергеевич, Михаил Антонович Попсуй-Шапко, Дуклейт Александр Эмильевич, Берков Григорий Михайлович, их сотни, их тысячи. Личные дела заканчиваются 1941 годом. Пропал без вести и всё. А у Дуклейта расстреляли жену и сына в Бресте. Сам он в Бухенвальде умер.
Симонов долго сидел, опустив голову к бумагам, не находя сил перевернуть лист журнала боевых действий... и, всё-таки его сухие пальцы сделали это.
16 июля, деревня Сокольничи, 22 километра от города Чериков и 4 километра от города Кричев. Утро.
Полковник Попсуй-Шапко стоял перед командирами подразделений и групп своего отряда. Кого-то он знал, а кто-то был не из его дивизии – сейчас это не имело значения, сейчас они уже стали частью 28го стрелкового корпуса, и он доводил до их сведения сложившуюся обстановку и приказ корпусного командования.
- Товарищи командиры, нам приказано перейти на южный берег реки Сож, занять там оборону и готовить контрудар по прорвавшемуся через Днепр противнику. Ситуация на текущий час. Немцы оседлали шоссе Пропойск-Чериков. Остатки 42_й дивизии отходят и у них на хвосте немецкие танки. Как помочь нашим и самим успеть выйти на рубеж обороны?
Командир 6_й дивизии задавал вопрос подчинённым, который никогда бы не задал ещё месяц назад. Кто-то тихо сказал:
- Если ввяжемся в бой с танками, положим людей и встать на рубеж не успеем.
Снова наступило тяжёлое молчание. Женщины смотрели на военных через улицу, а полковник не смотрел на них, он упорно отводил глаза в сторону речки Добрость, командиры, кажется, горбились от молчания за спиной.
Лейтенант Гусев стоял среди всех, и ему казалось, что все если не смотрят, то думают о нём и его пушке. Когда шёл на совещание, уже прикидывал, куда ставить орудие, но решение не принималось. Ещё казалось, что так можно, а тут вдруг стало нельзя. Всё пережитое за последние недели подкатило к горлу комбата - заорал бы, заслонил бы тех деревенских женщин своим бронещитом – только кулаки хрустели.
Говорили двое, июльский воздух стал густым, и слова в нём повисали пудовыми гирями. Гусев докладывал четко, по уставу:
- Товарищ полковник, лейтенант Гусев, командир батареи противотанковых орудий, 55 стрелковый полк. Мы пришли с орудием. Останемся прикрыть отход 42¬_й. Необходимы заряды.
Вот сейчас на него действительно все смотрели.
- Откуда вывели орудие?
- От города Новогрудок.
- Снарядов, говорите нет?
- Так точно.
- Снаряды привезём из Кричева. Кого намерены оставить с орудием?
- Останусь я и командир орудия, старший сержант Сиротинин.
- Не мало?
- Нет. Подносить снаряды будет некогда и заметно. Прошу больше дисков к ДП. Позицию оборудуем сами. Мост не взрывать.
- Где намерены поставить орудие?
- Двести метров от речки, правее моста, на склоне, во ржи, перед конюшней.
- Значит, когда 42 закончит отход, вы вобьёте пробку за ними. Добре.
Так и закончилось то совещание.
На траву сыпались жёлтые опилки, весело звенела пила, два бойца, стараясь “перепилить” друг дружку, наверно б взлетели вместе с кОзлами, но пила бойко завершала дело. Дед даже встал с брёвен порадоваться.
- Я её вчерась разводил, - он даже наклонился к бревну посмотреть, как идёт.
Колька Сиротинин, по пояс голый, колол дрова прямо перед окнами.
- Соскучились, ребя, - дед снова задымил. Долго смотрел прищюрясь на Николая, заговорил, передвигая языком самокрутку по губам:
- Колун-то я тоже учера правил. Вроде хлипкий ты, а полешки-то разлятаюцця. Откуль ты, хлопчык?
- С Орла я, батя. На заводе работал.
- Пралетарый значыт. Арёл-то зусим рядышком. Как думаешь, немец дойдзе да туды?
Сиротинин угрюмо продолжал колоть поленья, а сам одними губами что-то шептал.
- Што сказау?
- Обосрутся идти, - Николай это сказал громко, чтобы услышал дед.
- Мыкола, перекур. Дай хоть до ветру сбегать, - это запел отмотавший руку боец. Второй хлопал себя по карманам:
- Курить охота, спасу нет.
Они уселись на брёвна. Сквозь листву плакучей берёзы играло солнышко, было тихо, даже дорога была пустой, и не висело над ней вечное облако пыли. Боец достал из кармана галифе пустую пачку папирос “Чапаев” и нюхал её со всех сторон, как платочек своей девушки:
- Ещё в Полоцке, в чепке брал.
- Покурыце майго, - дед размотал шнурок на кисете, - нюхнице, паперка-то нойдзёца?
Боец достал ещё довоенный конверт с синими печатями поверх первомайских марок, письмо спрятал, а конверт разорвал аккуратно по склейкам.
- Тут на всех хватит.
- Я не курю, - Сиротинин поставил колун и уселся прямо на траву.
- Дед, тебе рвать?
- Курыте, хлопчики. У мене е.
Николай развалился на мягкой траве и смотрел в небо. Парни курили, дед курил с ними.
- Да нехай. Адрес знаешь, - сквозь дым успокаивал владельца конверта первый боец и тут же попросил Сиротинина:
- Мыкола, давай махнёмся. Ты мне свою “мосинку”, а я тебе “светку”.
- А чо так?
- Замучився я з этим аппаратом. Клинит её на втором выстреле. Пока не дам ботинком по затвору, не бьет.
- Покаж.
Сиротинин оглядел винтовку, открыл затвор, снял магазин.
- А про газовый регулятор ты не знаешь?
- Та шо регулятор. Стрелять надо.
Лейтенант Гусев в это время возвращался к своему отряду. Он не бежал по деревенской улице, а шёл, раскладывая намеченные действия по отпущенному времени.
- Как тихо. Заняли немцы Чериков или нет? – спрашивал он себя и тут же представлял людей. Назвать своими он их не мог. Только старшего сержанта он мог назвать своим.
- Приказать могу всем. На смерть сознательно идти? ... Нет, нужен точный удар. Пусть позицию роют, - c этими мыслями в голове он и вернулся к хате Ольги под щелчок вставляемого в винтовку магазина. Туша самокрутки о брёвна, бойцы встали.
- Здравия желаем, товарищ лейтенант, - Сиротинин встал, держа винтовку у правой ноги.
- Здравия желаю, товарищи. Доброе утро, отец, - пожал руку деду, тот снял кепку,
- И вам не хвараць.
А Гусев уже смотрел на Николая, на его руку, держащую винтовку.
- Дай.
Взял винтовку, отвёл затвор – патрон вылетел на траву. Снова отвёл затвор ещё и ещё – патроны вылетали один за другим.
- Ты не стрелял? Как понимать?
Все молчали, хозяин винтовки смотрел в землю. Гусев посмотрел в открытый затвор.
- Тут медведь ночевал.
Дед, вытянув шею, смотрел на винтовку.
- Обидел ты меня, Сиротинин, - это Гусев сказал без командирского нажима, а с бесконечной досадой и подумал:
- Как позицию держать?
Но тут же гаркнул: - Где ездовой, где все?!
- На речку пошли, товарищ лейтенант, - доложил Сиротинин.
Тут влез дед:
- Товарищ командир, может табачку моего отведаете?
Всё, просто всё продуманное по шагам рушилось. Перед комбатом стояли люди и впихнуть их в свой план он не мог.
И тут заговорил тот, чья была “светка” – СВТ40:
- Товарищ лейтенант, це моя винтовка.
У комбата кажется камень с сердца свалился - не Сиротинин.
- Тю. Не вмиешь.
Хохол не по уставу кивнул. Гусев провёл ладонью по винтовке - он любил оружие, особенно, когда это было хорошее оружие. Весной, на полковых соревнованиях, от стал призёром именно с такой винтовкой – стрельба стоя, с колена, лёжа, подряд, с одного магазина.
- СВТ-40. Самозарядная винтовка Токарева образца 1940 года. Боец, стыдно. Подругу свою не знаешь.
Он продолжил передёргивать затвор, и оставшиеся патроны один за другим полетели в траву.
- Собирай.
Боец собирал патроны, а комбат стоял над ним, расставив по ширине плеч ноги, и говорил:
- Рабочий класс выжался, дал нам самозарядные винтовки, а ты не вмиешь. Ты ж с этой винтовкой непобедим. Сколько?
- Десять, - хохол держал в ладонях торчащие между пальцев жёлтые патроны.
- Десять против немецких пяти, да ещё штык-нож в придачу. Заряжай! – комбат кинул бойцу винтовку, и тот довольно ловко её поймал.
- Можешь. А ты, товарищ боец, тоже не умеете? – Гусев в упор смотрел на второго бойца.
- Тоже.
- А ты, старший сержант?
- Я умею, - Сиротинин сказал это без спешки, как мастер, знающий дело.
- Извини.
И тут дед, который только что ловил глазами вылетающие патроны, не выдержал,
- Ружьё, як баба. Любиц ласку, чисциню и змазку.
- Вот истина. Запомните слова старого солдата. Сейчас нет времени вас учить, - Гусев одёрнул гимнастёрку, - вы двое к реке, собрать всех у конюшни. Бегом! Сиротинин со мной.
Они шли по просёлку, пересекающему ржаное поле. Рожь колыхалась под горячим июльским ветром, стекала волнами к густому ивняку. Было тихо. Комбат знал – это значит 42я оторвалась от немцев и сейчас шла к Сокольничам. Пустая дорога уходила за горизонт, и он упрямо глядел туда - да, вот они. На дороге появились повозки и потянулась серо-зелёная людская масса, но ещё не было слышно этого движения, всё ещё было тихо. Гусев невольно посмотрел в небо – он уже привык это делать и всегда ждать сверлящего душу воя.
- Товарищ лейтенант, солнышко немцу в глаза будет.
Гусев услышал голос Сиротинина, и радость его захлестнула:
- Точно, на закате не пойдут, пойдут утром, - а про себя подумал, - парень-то сам думал.
Он еще не говорил старшему сержанту, не приказывал, а когда шёл от командира дивизии, искал слова, как приказать на смерть остаться? Гусев сдержав эмоции, начал ставить задачу:
- Орудие поставить на позицию из расчёта прямой наводки от моста вправо по полной шкале горизонтального угла наведения. Влево топко. Дистанция? Какую дистанцию считаешь сделать?
- Да вот тут, - Сиротинин сразу показал рукой на увал метрах в 50ти перед деревянным срубом конюшни.
- Так точно, 200 метров от реки. Бойцы в твоём распоряжении. Закапываться по уши, бруствер не делать. Командуйте, старший сержант.
- А снаряды?
- Будут снаряды. Я к командиру дивизии.
Ещё утром, когда Гусев говорил с полковником, понимал, что в Кричев за снарядами надо ехать самому. Сейчас он быстро шагал, представляя уже готовую позицию и предстоящий бой. Проходя мимо дома Ольги, он смотрел на свою пушку. Она стояла на лужайке с зачехлённым стволом в сторону речки Добрость, вся такая ладная в ещё не облупившейся зелёной краске. Комбат невольно подошёл, потрогал казённик – душа горела от блестевших ручек угловой наводки. Провёл по задранному в небо стволу и побежал вдоль деревни, - сам, сам должен принять снаряды.
Дым папиросы висел над столом. Симонов всё смотрел и смотрел в окно.
- Слав, а какое орудие у них было? Ты не спрашивал у того капитана?
- У них была отличная пушка, Грабинская Ф22-УСВ, 76мм. Её потом Грабин модернизировал, вертикальную наводку с прицелом сделал с одной стороны, полегче стала, дешевле, короче появилась знаменитая ЗИС-3. Ты же, Костя, её знаешь.
Симонов смотрел в серое небо Москвы. Он эти пушки снова видел - как они катили по дорогам, стояли на позициях, и как раздавленные в поле с мёртвыми расчётами их палило солнце и заливали дожди.
- Знаешь, Костя, я тогда, в апреле 45го смотрел на город. Там, в мутном молоке утра, как застыли сучья голых деревьев, пар от дыхания ещё живых людей висел над колонной фольксштурма, а их всё учили и учили, каждого по очереди стрелять из фаустпатрона. Бессилие почувствовал, возмущение и бессилие. Это в немецком то городе. Понимаешь? Капитан по чердаку ходил от одного окна к другому, записи свои правил, подошёл ко мне, вижу душа у него горит рассказать. По Венгрии они шли, захватили грузовик полный вот таких болванок. Пленного немца заставил учить работать с ними - пригодилось. Сколько, Костя, наших горело тогда, в апреле, мае от этих фаустпатронов. М...м.
Окно запотело, провёл я рукой по стеклу, смотрю – там всё также стоит на углу дома та женщина и под ноги глядит, а девочка прыгает вокруг матери на одной ноге, греется. Как тут идти?
Симонов закрыл глаза, простонал, - в 41м не так было. Учёба на вылет.
- Да, Костя, на вылет. Если немец, который в танке тогда сидел, уже в третьем поколении с моторами имел дело, то нашему парнишке советская власть в лучшем случае успела дать курсы при МТС, а то с парты по ускоренной программе, 3 месяца и в бой.
- Кадровых выбили в первые месяцы.
- В первые дни, Костя! Бойцы, которых тот капитан взял в разведку, просто из пехоты были. Шкуры дублёные, железо рвали, всё могли – это 45й.
- Так, так, Славка. Только устали очень. Четыре года нас немец учил. Ты про капитана Гусева расскажи, - Симонов нетерпеливо всматривался сквозь табачный дым, - расскажи!
А сам уже представлял и мешал и своё, и услышанное, всю свою войну затягивал в тугой узел.
***
Солнце уже перевалило полдень, пахло прогретой рожью, и звук лопаток о землю с зудением летучих тварей слышался над полем. Канонада не слышалась. По дороге через мост, мимо деревни спешно уходили тылы 42й стрелковой дивизии.
Бойцы молча копали сапёрными лопатками орудийный дворик для их пушки. Земля была под рожью мягкая, прогретая, и они резали её аккуратно, как хлеб, складывали в плащ-палатку и относили на просёлок. Это были усталые люди, которых собрала подлая судьба окруженцев из разных частей 17й стрелковой дивизии, видевшие разгром, не знавшие наступления, но накопившие за каждый прожитый с опаской день, за каждый километр пройденный по своей земле, как по чужой, страшную энергию сопротивления. Они не смотрели на дорогу, а упрямо резали землю.
Позиция была уже почти закончена, когда от деревни на просёлок свернула полуторка и неспешно, в облаке пыли, покатила к подходящим к кромке поля бойцам. Вместе с шофёром они открыли борт.
- Сколько? – забравшись в кузов, спросил комбата Сиротинин.
- Шестьдесят зарядов. Бронебойных два ящика. Остальные шрапнель.
- Значит десять, - Сиротинин неожиданно легко поднял верхний ящик и передал в протянутые руки.
Снарядные ящики бесшумно плыли на солдатских плечах вниз по протоптанной во ржи тропке на позицию, дальше блестела речка, мост соединял топкие берега и большак уходил на закат за кромку темнеющего леса. Гусев заметил, как горели глаза у старшего сержанта, он и сам горел - вся округа, как на ладони и инструмент в руках и заряды.
Позиция была выкопана по всем правилам артиллерийского устава. Бруствера не было, только слегка примятая рожь открывала панораму будущего боя. Комбат принимал работу, как хозяин бы принимал у строителей свой дом – прикинул размеры, потопал сапогами по дну, навалился грудью на край, где встанет ствол орудия и, сняв фуражку, долго смотрел на мост, а когда насмотрелся, дал команду,
- Новая вводная. Копать окоп под пулемётное гнездо, - комбат выпрыгнул с позиции, прошёл вперёд, левее, к мосту, и встал, - вот тут.
Гусев радовался - позиция просто конфета. Он так и назвал про себя - конфета.
Потом скомандовал: - Сиротинин, ты, ты и ты, - показал на рядом стоящих бойцов, - в кузов. Айда за пушкой, - разулыбался и побежал к полуторке. Ведь он был тогда чуть старше их.
Ольга вышла из хаты, когда они уже завели станины и цепляли пушку к полуторке.
- Дык вы уходзите?
- Да, хозяйка, - не отрываясь от дела ответил Гусев, а когда закончили, посмотрел на Ольгу. Она стояла с ведром варёной картошки у ног и обеими руками прижимала к груди огромный каравай ржаного хлеба. И такая тоска у неё была в глазах и во всей сжавшейся фигурке, как оборвали ниточку, и дальне уже ничего не было, словно пушка эта, которую вот сейчас увезут, только и была её надеждой, а без неё становилось пусто и страшно. Шофёр крутанул ручку, затарахтел двигатель, а Ольга стояла и уже глядела на дорогу, по которой они уедут - туда, куда уходили все. Вышел дед с внучкой.
- Ты, Вольга, бульбу-то аддай, - сказал дед, замолчал и глядел в землю, наверно, чтобы не стыдить командира.
- Мы не далёко, - Гусев глотал подступивший к горлу комок, сказал это, как оборвал, повернулся и сел в кабину.
Когда пушка уже прыгала по ухабам, выезжая на дорогу, Ольга, опомнившись, кинулась следом. А Сиротинин колотил по кабине, чтобы остановились. Потом они ехали, мотаясь по кузову, Николай прижимал каравай к груди и уже знал, что он будет делать дальше. А на краю большака перед берёзой стояла Ольга, не понимая, куда это покатили пушку, и дед с внучкой тоже удивлённо смотрели вслед.
На позицию орудие закатывали все, потом переводили его в боевое положение – суетились, каждый желая что-то сделать, хоть потрогать тёплый зелёный металл. Сиротинин вносил в действия бойцов порядок, командовал, что делать и как. Разводили станины, устанавливали сошники, сняли чехол. Он сам выключил стопора, перевёл в боевое положение стопор курка, установил панораму с прицелом, и когда ствол начал двигаться его рукой по горизонту, встал и выдохнув. Гусев стоял над позицией, ловя каждую команду старшего сержанта, а про себя думал:
- Весенний призыв. Этих бы чертей погонять с неделю..., - махнул рукой и сказал вслух, - за минуту не уложились. Пять минут. Сиротинин, нарушим устав, перенесите ящики с бронебойными между станин и вот эти со шрапнелью.
Зеркало воды глядело в синее небо, и теченье не рябило синевы, вода обтекала белые кувшинки, которые плавали, как фонарики вдоль берега, чуть шевелило осоку с камышом. По берегу, на траве белело постиранное нательное бельё, на кустах сохли гимнастёрки со штанами, ботинки чернели у стиранных форменок. С берега было видно, как брызги взлетали над камышами. Белые спины и попы бойцов плескались в струе тихой речки – солнышко не поджарило их, только шеи и лица, да не успевшие обрасти стриженые под бокс затылки в серебристых брызгах чернели над водой. На траве боец драил свои галифе, а ему с воды кричали:
- Ты задницу-то до дыры не протри. А то деревенских насмерть рассмешишь.
Боец не отвечал и всё скрёб солдатскую диагональ прошедшим через все солдатские штаны обмылком. Потом они с Сиротининым выжимали на пару те галифе. Гусев уже накупался и, вытянувшись своим молодым телом под заходящим июльским солнышком, стоял босыми ногами на мягкой траве, смотрел за реку, где замерло такое же ржаное поле, и неслись лошади, мальчишки на конях гнали их куда-то вдоль леса – как будто и не было войны. Воздух не шелохнулся, как замер над округой, в небе ни облачка. Парни выходили на берег, прыгали, вытряхая воду из ушей, а за их спинами садился оранжевый шар земного светила, и планета летела через звёзды, и никакая сила не могла прекратить это движение и остановить время.
Они думали, что останутся с орудием на этой позиции. Стояли в чистой, ещё не просохшей форме, и ждали приказа.
- Бойцы Рабоче-крестьянской Красной армии, - начал лейтенант Гусев, - вы поступаете в распоряжение командования 6_й стрелковой дивизии, поэтому сейчас выдвигаетесь в сторону города Кричев на соединение с нашими частями.
- А як же пушка? - спросил хохол.
- Строем, – с нажимом продолжил комбат, - с орудием остаётся старший сержант Сиротинин и вторым номером я.
Потом продолжил почти по-свойски:
- Тут, ребята, больше двоих не нужно – пушка поставлена навсегда.
- Да хоть снаряды подносить, - заговорили бойцы, перебивая друг друга.
- Не будем мельтешить перед немцем.
***
Ковалевский надул щёки и, сделав губы трубочкой, выпустил к потолку дым колечком.
- Сколько пытался научиться так пускать кольца, не научился, - щурясь сквозь дым, с хрипотцой сказал Симонов, - закрываю глаза и вижу их, всех вижу, и живых, и мёртвых. Славка, я знаю, у тебя тоже, словно что-то не доделал.
- Тоже, тоже, Костя. Только мне уже не догнать.
Капитан Гусев смотрел в чердачное окно, уже осветившее его недельную щетину - наверно вспомнил незажившее, всю войну срывавшее его по ночам и душившее немым стоном от наложенной на себя вины.
- Дошли, - прервал тишину библиотечного чердака его голос, - знаешь, майор, когда бойцы уходили, тот хохол с Колей винтовками поменялся. Сказал: “Светку мою бери, ты с нею лучше впорешься.” Было их десять человек, уходили строем, через деревню, отделение с полной выкладкой, скатки через плечо. Мы с Николаем стояли на просёлке и, пока они не ушли, смотрели им вслед. Глядим, по просёлку девчонка из того дома, где мы стояли, с вицей в руках бежит. Платьице тоже светленькое на ней, только платком волосы подвязала. Спрашиваю:
- Ты куда это на ночь глядя?
Она стоит и молчит, видать боится.
- Да ты не бойся нас, - говорю. А она:
- Не боюсь я. Корова утякла, товарищ командир. Мама искать послала.
Смотрел я на неё – она такая тоненькая, глаза большущие.
Ищи, - говорю, - корову, а то кабы немец не съел её.
Коля, помню, спросил её и смутился: - Как зовут тебя?
Он, понимаешь, такой чистый был, открытый. У него сестрёнки были, Тося и Нина, он мне потом рассказывал про них, уже ночью.
Капитан в окно глядел, как оборвал рассказ свой. Я уже собрался к бойцам спускаться, а он вдруг говорит:
- Геля.
Я обернулся на него, а у него глаза блестят, на меня смотрит, - дед её беленькой кликал. Побежала, только пятки сверкали, темнело уж.
Табачный дым растаял, и оставалось только небо в окне. Симонов вытянулся над столом и смотрел, смотрел, а там орудия, дымы от разбитых танков и запах ржаного хлеба над горящим полем.
Комбат с Николаем стояли на краю орудийного дворика. Сиротинин спрыгнул к орудию и, жмурясь от последних лучей заходящего за лес солнца, начал смотреть в прицел и двигать ствол по сектору стрельбы.
- Завтра немец будет жмуриться, - сказал Гусев и тоже спрыгнул в окоп, достал бинокль и стал детально осматривать горизонт.
У них за спинами послышался звон коровьей погремушки. По дорожке из сумерек показалась добрая коровья морда, чёрные бока, и послышалось мычание нагулявшейся кормилицы. Геля подгоняла её вицей, толкала обеими руками, приговаривая:
- Ды идзи ты, безобразница.
Корова шла мимо пушки, полное вымя болтается по сторонам.
- Товаришы байцы, приходзьте к нам. Мама зараз карову подаиц, мы вам малака дадзим.
- Спасибо, беленькая. Нам надо тут освоиться. Коля придёт.
- Ну я пошла, - и шлёпнула корову по заду. Ещё долго виднелась на просёлке Гелина светлая фигурка, и неторопливая Милка мотала хвостом по бокам. В округе слышался мерный звон коровьей погремушки и хор лягушек от реки. Только птицы не пели.
О дно подойника звенела упругая струйка молока. Геля обнимала голову корове.
- Милка, милка, - ворковала девочка, каждый раз проводя ладошкой по морде коровы.
Сиротинин стоял в свете керосиновой лампы, смотрел на корову и улыбался.
- Чаго усмихаешся? - заглянув в конюшню, спросил дед.
- Первый раз вижу, как корову доят.
- Городской, - дед уселся на порог, закатил философски глаза к потолку и продолжил, - вось и преадолей тут разницу меж городом и деревней. Коровы не видал.
Молочная струя перестала журчать в подойнике. Ольга выглянула из-за Милки.
- К пушке приставили, а корову як дояц не видал. Да стой ты, злодзюжка! – Ольга шлёпнула незлобиво по крутому коровьему боку и снова молоко зажурчало.
- Тебя как звать-то, солдат? – спросил дед.
- Николай.
- Микалай. Пойдзём, Микалай на вулицу. Што тут з бабами торчаць.
Они сидели на брёвнах – дед дымил самокрутку, Николай молчал.
- Нам што рабиць? – выпустив дым в небо, спросил дед.
Симонов слышал этот вопрос не раз, сам отвечал, в глаза старался не смотреть. Сейчас он снова слышал этот вопрос, через тридцать лет... Гамлет был не нужен, даже стыдно стало, что вспомнил.
- Уходите, - ответил Симонов.
- Уходите, - ответил Николай.
Дед сгорбился на брёвнах, оглянулся туда, где была Сож, стал смотреть на Николая.
- Куды ж нам ици? В чиста поле? Вы немца пужнёте и паминай, як звали. Вона, все за Сож ушли. А? - дед говорил спокойно и смотрел на Николая, но звучал в его прокуренном голосе укор старого человека - так говорят не оправдавшему доверие или предавшему.
Сиротинин не поворачивал головы, смотрел под ноги и слов для ответа у него не было, но ответить он должен был.
- Пугать мы немца не будем, - Николай сказал это твёрдо, и ботинки гирями стояли на земле.
- А чо ж вы можете со своим командиром. Только пужать.
- У нас пушка есть.
- Пушка? Тю, - дед плюнул на окурок самокрутки, бросил его под ноги, кряхтя встал и поковылял к крыльцу, не дойдя, обернулся... и вот тут уже был у деда тихий крик:
- А ежели не пужать, немец-то што с нами сделает?! – старик стоял и смотрел из темноты на Николая, как стрелял.
- Минск сдали немцам 28 июня, на седьмой день. Через неделю! – Симонов говорил это вслух, громко снова и снова, стучал кулаком по столу, - сколько упрёков таких и немых слышали тогда мы. Так, всё так. Но что-то случилось в июле. Да, несомненно, к середине июля. Земля по-другому стала вращаться.
Сиротинин, опустив плечи, сидел на брёвнах. Последние лучи солнца догорали над далёким лесом, с ними догорал и этот длинный июльский день.
- Коль, о чём ты думал тогда? Ведь это был у тебя последний вечер? – Симонов спрашивал, себя спрашивал.
Он вспоминал своих, как его провожали в армию в октябре 40го. Отец вечером не нашёл в городе водки и принёс бутылку мятного ликёра. Мать собрала на стол, потом сидела, прижавшись к сыну, и никуда не отходила. На кровати, прижимаясь друг к дружке, сидели сестрёнки и младший брат Ваня. Отец разливал зелёный, густой ликёр по стопкам, и они пили его. Николай первый раз пил с отцом и вкус того довоенного ликёра даже сейчас помнил. Отец бодрился:
- Мать, чего нюни распустила? Сын в армию уходит, - а у самого, когда открывал бутылку, руки дрожали.
А когда отец разливал остатки, мать вдруг сказала:
- Война будет, - и заплакала.
В длинном полутёмном зале сидели на полу, на сидорах или чемоданах молодые парни. Свет от двух висящих под потолком лампочек покрывал новобранцев, оставляя тёмными дальние углы. В окна, что расположились у самой земли, смотрел октябрьский вечер. Кленовый лист мок у земли, и мелкий дождик сыпал по стеклу и лужам.
Вокруг огромного чемодана играли в карты, кто-то спал, подложив ладони под выпирающую щеку, у стены прямо на полу, вытянув ноги в проход, сидел бритый парень в тюбетейке и играл на гармошке грустную мелодию. Что же он играл? Я помню, ну вот же слова той песни:
“... и были три свидетеля, река голубоглазая, берёзонька пушистая, да звонкий соловей...”
Масленникова, Леокадия Масленникова, завод Кама имени Кирова. Пластинку помню с красным кругом по середине.
Коля стоял у окна и, задрав голову, смотрел на мать, которая, присев на корточках перед окном, неотрывно смотрела на него через стекло.
- Коленька, шарф обязательно одевай, - говорила мать, а он ничего не слышал, мотал головой.
Мать показывала руками, он кивал, она стучала пальцами по стеклу.
- Карточку вышли, сфотографируйся, - беззвучно говорила мать.
- Приедете на место, напиши сразу, - всё говорила она, не отрывая тревожных глаз от лица сына, стараясь запомнить, а он улыбался из окна, кивал. А когда дождик сыпанул на материнский полушалок и забарабанил в окно, нарисовал пальцем по отпотевшему стеклу овал, глаза, нос, улыбку до ушей и написал ниже:
- Уходи, холодно.
Парень в тюбетейке склонился к самым мехам и тихо пел:
За дальнею околицей, за молодыми вязами мы с милой расставалися, клялись в любви своей.
Потом растянул гармошку шире плеч и во всё горло, чтобы все подняли головы:
И были три свидетеля – река голубоглазая, берёзонька пушистая, да звонкий соловей.
Симонов слышал эту песню и сейчас, он помнил пластинку сорокопятку касанием пальцев по хлорвинилу.
Строй новобранцев встал на перроне, духовой оркестр опустил инструменты, послышалась команда:
- На пра…во!
И парни повернулись к провожающим ещё с гражданским куражом, не по-военному.
Щемящее чувство обрыва Симонов знал не со стороны, сколько таких прощаний и эшелонов прошёл он сам. Вот сейчас будет команда разойтись, и родные заполнят перрон.
Ребята вкруг, и гармонист уже растягивал гармошку на разрыв, и топотуха, и заводские девчонки кричали частушки с таким визгом, что обязательно кто-то выскакивал и целовал в засос. Черноглазая в белой беретке не спеша вышла, отбивая каблучком о перрон, и запела на растяг:
- Мой милёнок, как телёнок, только веники жевать. Проводил меня до дому, не сумел поцеловать.
Парень в телогрейке, пританцовывая, выскочил в круг, чмокнул черноглазую в щёчку, схватил за талию и, терпя удары кулачков, поставил перед Николаем:
- Сеструха это моя, Файка!
А та сняла беретку, и короткие русые волосы заблестели под серым небом.
Потом была команда:
- По вагонам!
Руки матери, глаза матери. Она упала, её держали под руки отец и старшая сестра Нина, а вагоны уже катили, и лица становились всё дальше, и Фая махала белой береткой только ему, и все они оставались на перроне.
Николай расстегнул ворот гимнастёрки и за шнурок вытащил медный цилиндр, зажал его в кулаке и так держал, пока не услышал скрип двери.
- Товариш боец, вазьмите малака и вось яшчэ яечки свежанькия. Ольга встала перед Николаем с котелком, полным молока, и узелком из белого ситцевого платка. Геля стояла тут же, прижимаясь к подолу матери. Когда он взял всё это из её рук, стало тепло.
- Спасибо.
- Вы яечки не раздавите.
- Да, я осторожно. Я пойду.
- Солдат, солдат, - уже вслед ему крикнула беленькая, - ты приходи ещё.
Дом в три окна под берёзой, беленькая с матерью, дед ковылял к дороге, потом долго стоял – Николай оглянулся, увидел всё это, встал и поклонился им.
Лейтенант Гусев сидел на снарядном ящике и делал поправки по ориентирам. Сиротинин сидел на станине, опустив руки к ботинкам, весь сжался и напряжённо смотрел за речку.
- Ты на станине не сиди, примета плохая, - глянув на Николая, сказал ему Гусев.
Николай встал, но всё так же смотрел, не отводя глаз от тёмной дали.
- Нам бы с тобой сейчас выспаться.
- Не спится, товарищ лейтенант. Извините, у меня дрожь какая-то, как перед экзаменом.
- Какие же ты экзамены сдавал?
- На разряд слесаря-станочника. Особенно чертежей боялся, - Николай вытер руки о галифе, стоял и смотрел за речку.
- Допуски, посадки, чистота поверхности, фаски. Сдал?
- Сдал. Четвёртый разряд дали. Зарплату прибавили, - Николай повернулся к Гусеву, - вы скажите мне, товарищ лейтенант, зачем немцы на нас напали?
Гусев достал портсигар, не открывал его, смотрел на блестевшую под звёздами крышку.
- Как бы вернуть время, - подумал и нажал на металлическую защёлку – под резинкой оставалось три папиросы. Гусев встал к Николаю.
- Кури.
Крепкие, рабочие пальцы аккуратно достали папиросу из-под резинки. Гусев чиркнул спичкой. Закурили. Дым “Казбека” потянулся в небо. Парень осторожно, не в затяг пускал дым.
- Фашисты на нас напали, Коля, - Гусев первый раз так назвал старшего сержанта.
- Мы буржуев прогнали, сами строим жизнь светлую. Сколько городов, заводов построили – сам знаешь. Люди начали голову от сохи поднимать, учатся, детей учат. А это буржуям, как кость в горле. Им бездумные нужны, - Гусев глубоко затянулся и выпустил струю дыма, - думающих они ненавидят! Вот и спустили на нас псов цепных – фашистов. Это, Коля, если по- простому.
- Что значит быть думающим?
- Великий русский полководец, Александр Васильевич Суворов, говорил: каждый солдат должен понимать свой маневр. Понимать. Так и в жизни и вот тут должно быть, - комбат навалился на край окопа, гладил рукой по примятой ржи, - ты о генералиссимусе Суворове знаешь?
- Знаю. Он Измаил брал и Чёртов мост в Альпах.
- Так точно, старший сержант, - сказал и ударил ладонью по ржи.
Николай закашлялся.
- Ты верно и не курил.
Николай заходился в кашле и кивал.
- Ну вот, и попробовал.
- Я, товарищ лейтенант, читал мало. Завод, дома матери помогал. Времени не хватало.
- Помнишь комиссара Давидова? На политзанятии для комсостава он как-то сказал: время, это бельгийская красная резина, его можно растянуть, чтобы хватило на всё – была бы сила.
- Я постараюсь его растянуть.
- Давай, Коля, поспим немного.
Гусев выбрался из окопа, раскинул шинель и укрылся ей от всего на свете на примятых пахучих колосьях. Ему не спалось, он глядел в звёздное небо, и в голове мешались мысли про завтра и про то, что было уже давно. Он зажмурил глаза, но нет, воспоминания не давали спать, они всплывали родными лицами, голосами.
- Смотри, Ваня, стержень сбил спичечный коробок на полу, - комбат слышал голос жены.
А следом гулкий голос экскурсовода:
- Вы можете наблюдать действующий маятник Фуко. Длина троса составляет 98 метров. Фуко таким образом доказал вращение Земли.
В июне Гусеву дали отпуск отвезти беременную жену к её родителям в Ленинград. У них была целая неделя, расписанная тестем по местам непременного посещения. Тёща останавливала, а тесть говорил, что ей надо больше ходить. Ту неделю лейтенант Гусев вспоминал каждый раз, когда удавалось вытянуть ноги и расслабиться. В такие моменты его наполняло спокойствие, даже радость за то, как всё удачно вышло – и жену отвёз и успел вернуться. Он начинал мечтать, представлял, как приедет к ним, подойдёт... И всегда видел солнце над крышами, их двор, колодцем глядящий в небо, и купол Исакия, видел Лену, но всегда не успевал подойти к ним. Звёзды плыли, мигали и таяли, и белая пелена закрывала всё, а Гусев торопился, он искал их глазами, он так хотел ещё услышать голос жены, но белая пелена не пускала. Он резко открыл глаза. На поле ложился туман, солнце ещё не взошло, а только осветило округу, и капли росы блестели на голубом васильке. По округе орали лягушки. Лейтенант Гусев встал и, разгоняя остатки дрёмы, пошёл выше по полю к конюшне, залез на крышу. Мост, дорога, ивняк вдоль реки были накрыты туманом. Позади, сквозь белую-белую зыбь, виднелись коньки хат, берёзы склонились над ними.
Комбат поднял свой бинокль и начал работу – горизонт, край леса, изгиб дороги, стог сена – всё заносил в блокнот, углы, расстояния, ещё он считал время. Потом он вернулся к позиции и встал над орудием. Николай уже не спал, он сидел на снарядном ящике и чистил свою винтовку, воронёные детали были разложены на ситцевом Ольгином платке.
- Доброе утро, боец, – тихо сказал комбат.
- Здравия желаю, товарищ лейтенант, - Сиротинин встал и приветствовал по уставу.
- Ну что, посмотрим панораму, - Гусев склонился к прицелу, поправил угол по вертикали, закрутил ручку горизонтального угла наведения от упора до упора.
- Гляди, вот на этом горизонте и будешь бить.
Потом он снова смотрел в бинокль, что-то поправлял в блокноте.
Николай встал у пушки, крутил ручки наведения справа, слева от казённика, руки вспоминали отработанное до автоматизма на занятиях.
- Коль, на каком станке работал?
- На токарном, - продолжая приноравливаться, ответил Сиротинин.
- Значит, сегодня поработаем. Смотри сюда.
Они встали у края окопа.
- На мосту необходимо вбить пробку, сначала только бронебойные. Твои танки, на мотоциклистов внимание не обращаешь – они мои. Вертикаль не трогай. Вот ориентиры по закрытым целям, - Гусев вырвал листок из блокнота, - по ним бьёшь шрапнелью по моей команде. Поднимаю руку вверх – наводишь, опускаю - пли.
Уже лучи солнца согревали им спины, когда перед глазами чуть задрожали колосья. Ещё не слышался треск мотоциклов, но на большаке, поднимая пыль, показались мотоциклисты.
- Едут, - выдохнул Николай.
Прошло время, когда немцы самонадеянно, без разведки пускали вперёд танки. В июле они уже прежде обнюхивали свой путь, а уж потом давили гусеницами землю. За мотоциклистами в отрыве метров на 200 двигались девять лёгких танков разведки – их хорошо рассмотрел в бинокль комбат. Дальше катили бронетранспортёры и грузовики с тентами, набитые пехотой.
Лейтенант Гусев опустил бинокль, смотрел на это движение и вдруг произнёс понятные-непонятные Николаю слова:
- И невозможное возможно.
Потом уже совсем другим голосом:
- К бою!
Они стояли друг перед другом мгновение.
- Одно поколение. Посмотреть бы им в глаза тогда, – Симонов снова стучал по столу и не находил своей трубки.
- Не спеши, сынок, - тихо сказал Симонов.
- Не спеши, Коля, - твёрдо сказал комбат, натянул кант фуражки на подбородок и побежал к своему окопу - пулемёт на бруствер, бинокль к глазам.
Симонов подвинул к глазам старую, всё ту же школьную карту.
- Вот он Кричев, до Москвы меньше пятисот километров. Варшавское шоссе. Через три месяца на этой самой Варшавке у Малоярославца и Юхнова будут сражаться курсанты Подольского пехотного и артиллерийского училищ. Вот она деревня Сокольничи, 4 километра от Кричева. Время! Часы, минуты они вырывали у Гитлера.
Сиротинин провёл рукой по казённику, снял ремень, аккуратно свернул колечком и положил у колеса. Дальше он стал единым целым со своим орудием – открыл затвор, снаряд в казённик, глаз на прицеле и правая рука на ручке наведения.
Мотоциклы разворачивались, экипажи блестели стёклами очков-“консервов”, к мосту бежали солдаты в пропылённых мундирах - они, как серые мыши, обнюхивали дорогу, заглядывали под мост. В это время из каждого танка за речку смотрели в прицелы, на командирском танке стоял обер-лейтенант - командир мотомехгруппы с биноклем и прощупывал каждый метр, лежащей за мостом земли. Рычали не заглушенные двигатели, колонна, как зверь, опасаясь западни, готовилась к прыжку. Наконец доложили своему обер-лейтенанту, тот дал команду по радиосвязи, и движение началось. Первыми двинулись мотоциклы - они, ещё опасаясь мин, лихо влетели на мост, с треском пронеслись по нему и начали втягиваться на левый берег реки – ехали по дороге медленно, оглядываясь по сторонам.
- Помедленнее, помедленнее, - шептал комбат, ведя стволом за эскортом.
Вот первый танк, выплёвывая сизый дым, дёрнулся на дороге, пополз, медленно завернул на мост, передние катки его гусениц заскребли по настилу, и вот он уже весь катил над опорами прямо в перекрестие прицела.
Пушка рванулась вперёд, затвор открылся, выбрасывая гильзу с пороховыми газами. Звук этого первого выстрела обрадовал Николая, работа пошла – новый снаряд в казённике, прицел, и рука на ручке наведения. Из танка валил чёрный дым, а ствол пушки уже полз за перекрестием прицела к следующему танку. Николай не слышал выстрелов пулемёта, он не видел, как лейтенант срезал мотоциклистов, как оставшиеся в живых расползались вдоль дороги, – он посылал уже новый снаряд в казённик. Новый выстрел – нет дыма, нет, только через несколько глубоких вдохов Т-2 сполз назад к ивняку, а потом факелом в небо вырвался огонь из моторного отделения. Колонна стояла, немцы не понимали, откуда по ним стреляли, и вот эти секунды ловили глаза и руки старшего сержанта. Он уже крутил с другой стороны казённика угол вертикального наведения на упреждение, по расчёту комбата, потом снова к горизонту.
- Ползите, гады!
Ошибки не было – колонна начала пятиться, и в прицел Николай увидел последний в колонне танк, он медленно наползал кормой на перекрестие.
- На, - рывок спуска.
Николай почувствовал, что поторопился, промахнулся и, понимая, что корму он достал, а вертикаль изменить не успевает, снова довернул горизонт. Снаряд в казённик, и тут же выстрел. В прицеле сначала ничего не изменилось, но Николай чувствовал – он мёртвый, танк мёртвый. Башня начала сползать в сторону, и вдруг алый факел вырвался из под башни и верхнего люка. Дальше началась канонада – оставшиеся в мотомехгруппе шесть танков, не видя цели, не понимая, что происходит, развернули орудия в направлении на восток вдоль берега речки и начали бить по ржи, а им солнце выжигало глаза через линзы прицелов. Немцы били безостановочно, это была паника.
Симонов открыл справочник, прочитал вслух:76 миллиметровая дивизионная пушка образца 1939 года. Ф22 УСВ.
Он знал эти пушки, он сидел на лафете такой пушки под Могилёвом на Буйничском поле в июле 1941, ровно в то время, когда у деревни Сокольничи у моста через речку Добрость шёл бой.
Глаза застилало стекло слёз. Симонов читал:
- Советское полуавтоматическое орудие калибра 76,2-мм на буксируемом колёсном лафете... Углы обстрела: вертикальный - от -5 до +45 градусов; горизонтальный 56,5 градуса. В разработке нового орудия, под новые требования, выданные в марте 1937 года, участвовали три конструкторских бюро. Рекомендована к производству пушка УСВ, разработанная КБ завода №92 под руководством В. Грабина
Симонов вспомнил, как стоял тогда же, в те же самые дни с Пашей Трошкиным у подбитых немецких танков у Могилёва – сгоревших, вонючих, в такой же ржи – и Пашка фотографировал их.
- Грабинское КБ тогда не просто пушку сделали, они же систему проектирования орудий поставили на поток. На что надеялся Гитлер, начиная войну с танками, у которых броня в скорлупу? На что?!
Бронетранспортёры и мотоциклисты начали съезжать с дороги. Пехота под свистки унтеров высаживалась из грузовиков и занимала оборону - всё, как на учениях, положение с колена, лёжа, переворот в бок.
Один из танков снова пополз к мосту, за ним бежала пехота. Фырча двигателем, он подполз к подбитому на мосту товарищу, и под прикрытием его брони пехота начала цеплять буксировочный трос.
Снова выстрел, и у танка свернуло командирскую башню, и чёрный дым потянулся в небо. Три разваленных танка перегодили мост – это была пробка.
По бронещиту горохом звенели пули, пулемёты косили колосья, и ещё один танк сползал с дороги и медленно двигался к берегу. Ломая камыши и ивняк, через осоку и кувшинки машина зверем вползла в реку, и тут двигатель заглох – в танке рвали стартёр, а двигатель глох, снова и снова. На застрявшем танке открылись люки, на борта выползали немецкие танкисты. Николай видел, как их прибивали к броне точные очереди нашего пулемёта – весь экипаж, три чёрных тряпичных куклы разорвало до красных рубах.
Николай не мог видеть в прицел того, кто командовал немецкой мотомехгруппой. Его мог видеть в бинокль комбат Гусев. Что тогда чувствовал командир танковой разведки вермахта, победно прошедший по всей Европе? Он смотрел прямо в полевой бинокль советского командира батареи, а ему в это время неизвестно откуда прилетало в зубы, крошило, вбивало в землю - в первый раз!
Комбат перевёл бинокль выше по шоссе и увидел, что из-за кромки леса выползала танковая колонна – один за другим танки выворачивали по большаку на деревню, уже дрожала земля под локтями комбата, и в глаза упирались чёрные, пустые дыры их пушек. На командирских башенках раскачивались усталые люди с загорелыми лицами в чёрных пилотках.
Лейтенант Гусев обернулся к Николаю и поднял руку. Николай зарядил шрапнелью, снова прилип к прицелу и спокойно навёл орудие по заданным углам. Они смотрели друг другу в глаза, секунды не успевали – фарт пошёл, рука вниз! Вздрогнули от шипения шрапнели в небе чёрные пилотки - разрыв, удар сотен осколков по броне и по двум первым танкам сползали к гусеницам кроваво белые тела. Снова комбат поднял руку вверх, и пусть не думают, что снаряд не попадает в одно место дважды. В бинокль лейтенант Гусев видел, как к телам подъезжали мотоциклисты – шипение, разрыв, и их смешало с землёй.
Одуревшая от потерь, всё еще не зная откуда по ним били, мотомехгруппа стреляла из всех стволов по левому берегу Добрости. Земля сотрясалась от взрывов, блестевшая под солнцем рожь покрылась чёрными язвами воронок, и огонь с дымом стелился по полю, уже лизал ствол Сиротининской пушки, захватил стоявшую позади конюшню и с воем рвался в небо. Закрытые прибрежным кустарником, миномётчики устанавливали плиты своих миномётов – бегом, спотыкаясь, словно орущие унтера били их палками и ещё б немного, стали бы лупить.
Комбат обернулся к Николаю и орал, и показывал руками:
- Шрапнель! Прямой наводкой!
Он наполовину вылез из окопа, орал и показывал. Николай всё понял и всё сделал правильно – он загонял снаряды один за другим и сносил ивняк, кусты, всё живое по правому берегу Добрости. Даже когда он увидел, как пулемётная очередь свалила лейтенанта в окоп, он продолжал стрелять.
Деревня, как серая тетёрка, притихла у дороги. По пустому большаку ветер гонял песок, и в занавешенных окнах звенели стёкла от беспрерывных ударов сотен кувалд по земле. Жители, похватав ребятишек, спрятались по подпольям, сидели, задрав головы к полоскам света в полу, и тихо ждали чего-то.
Когда канонада накатывала на саму деревню, и крыши, казалось, вот-вот сорвёт накатившим с запада смерчем, вдруг отворилась и хлопнула от ветра дверь, на лужайку перед домом вышел дед и, задуваемый ветром, заковылял мимо берёзы. Ольга выскочила вслед за ним.
- Тата, вы куда? – кричала она вслед отцу. А дед только махнул рукой и шёл непослушными ногами уже по дороге.
- Тата! Тата! – кричала Ольга с крыльца. Беленькая выбежала к самой берёзе и тоже кричала:
- Деда!
Дед не оборачивался, шёл, опираясь на палку, словно впереди за околицей должен был увидеть самое главное и стать свидетелем. Он твёрдо ступал старыми сапогами, отмахивал в шаг правой рукой и сквозь ветер с песком смотрел на их ржаное поле. А там тянулись чёрные хвосты дыма, огонь полз по ржи всё выше по склону к раскорячившейся головнями конюшне.
- Так их, хлопцы, так их, - повторял дед, грозил палкой и шёл к полю.
Гусев сидел на дне окопа и заматывал раненую руку, над головой через равные промежутки времени он слышал выстрелы сиротининской пушки.
- Всё, - сказал он себе вслух, - пора уходить. Пробку вбили, сейчас взорвём орудие и ходу.
Он поднялся над краем окопа и увидел, как у моста на пятнистых понтонах пехота перегребала Добрость. Комбат снова прильнул к пулемёту, снова стрелял, а вокруг растекался чёрный круг сгоревшей ржи.
Завыли мины, поле дрожало. И не слышал комбат выстрелов пушки за спиной, только комья земли в лицо, в глазах ночь и пусто стало. Он лежал на дне окопа, горячая гимнастёрка на боку горела и липла, кажется, по всему телу. В горячке Гусев ещё хватался здоровой рукой за стенку окопа, вставал, а земля качалась.
Раздвигая и сбрасывая в речку горящие танки, по мосту полз танк из основной колонны. В танке ещё не знали, где советская пушка, но их орудие уставилось в сторону позиции Николая. Николай ждал, оставалось только дёрнуть шнур спуска. Танк стрелял первым - горячей волной вонючего тротила с песком накрыло пушку.
- На, - ствол выбросил бронебойную болванку, - не взял. Николай чувствовал это и вгонял предпоследний бронебойный снаряд. Успеть! Время на перезарядку сжалось. Тот, в танке, навести не успеет, не должен. Вот, крест прицела под башней.
- На!
Гусев видел горящий танк, видел перекошенную на один бок их пушку с помятым бронещитом. Звон затыкал колючей ватой комбату уши, он полз по горящей ржи, перед глазами тянулась бесконечная чёрная дорога, которую он должен был пройти. Вдруг, словно кто-то вырвал из ушей ту колючую вату, и он услышал за спиной, как ухнула их пушка – ещё и ещё.
- Коля! Коля! – орал комбат, и горящая рожь обжигала ему рот.
Дальше наверно было так. В письме говорилось, что артиллерист бил из пушки по пехоте, а под самый конец из карабина.
Николай нащупал ручку горизонтального угла наведения, прильнув к прицелу, начал наводить орудие.
– Живая
Ствол обводил сектор стрельбы, перед глазом, прямо на пушку в полной тишине, как будто выключили звук, шли автоматчики. Николай содрал с себя мокрую от пота гимнастёрку и пошёл к последнему ящику с надписью 53-Ш-354. Он упал перед ним на колени, потянул к лафету. В стоячем над землёй сизом дыму звенели гильзы, он их раскатывал по сторонам и, хватая с поля горячий ветер, тянул свой последний удар – пять снарядов, переложенных стружкой. Стрелял не останавливаясь – снаряд- прицел-выстрел, а когда затвор выбросил последнюю гильзу, Николай сел на станину и, задрав голову к небу, тяжко дышал. Над ним стояло голубое-голубое, а за Добростью, с запада надвигалась сизая пелена. Он не слышал воя мин, только вдруг земля начала метаться под ним, стонать, и пушка дрожала, и блестел пустой казённик.
Совершенно оглохший Николай лежал на дне окопа в тротиловом смраде. Сквозь кровь и землю глаза видели ту сизую пелену по небу, а себя самого Николай не чувствовал, глаза закрывались от наползавшей усталости, но сердце колотило молотом и не давало уйти. “Вставай! Вставай! Вставай!!!” – это мать колотила по мокрому от дождя стеклу и смотрела на него из темноты.
Он хватался руками за станину и вставал. Тёплый металл грел щёку и давал рукам опереться. Николай встал. Силуэты наступающей пехоты расплывались над горящей рожью. Николай оглянулся. Да, он оглянулся, обязательно оглянулся на деревню – там, за догорающей конюшней, пылали крыши и пламя с них рвал западный ветер. Деревня не горела, но Николай видел её горящей, как ту, которую они проходили несколько дней назад. Он глядел в сторону врага, и видел, как за спинами идущей на него пехоты, за Добростью колыхалась белая беретка среди обугленных ивовых виц и голос товарища кричал в уши:
- Сеструха это моя, Файка! Сеструха это моя, Файка!!!
Под лафетом он увидел черневшую отверстиями ствольной коробки винтовку, взял, снял с предохранителя, встал на колено и, не прячась, прицельно начал стрелять. По пояс голый, он стоял над полем, став единым со своим оружием, и каждая мышца его напрягалась и горела при отдаче.
Немцы залегли. Командир мотомехгруппы лежал со всеми в цепи и считал выстрелы, досчитав до пяти, он заорал:
- Ворверст! – встал и оглядел подчинённых. – Ворверст! Пехота пошла снова. Тут, справа от обер-лейтенанта, совсем рядом, рядовому разнесло каску, и он, неестественно далеко, закинув голову назад, упал на спину. Страшно. Обер-лейтенант лежал на земле, вытирал своей чёрной пилоткой брызги крови и пот с шеи и щеки, уже не считал – его ноги налились свинцом. Страшно. До позиции русских оставался бросок гранаты.
Николай отщёлкнул липкой от крови рукой пустой магазин, достал из бездонного кармана галифе второй магазин и дальше на автомате - с чётким щелчком вставил в винтовку магазин, натянул ремень на локоть, снова встал на колено, стрелял и искал цель. Гильзы, как в замедленном кино, летели под пушку.
С разных сторон летели в окоп “колотушки”, потом осел песок, и тишина накрыла орудийный дворик. С запада надвигалась по небу чёрная пелена. По пеплу сгоревшей ржи ступали сапоги с широченными голенищами, они всё ближе, ближе к почти стёртому краю окопа – встали вокруг и смотрели на того, кто заставил их бояться.
Командир мотомехгруппы спустился на дно окопа, ещё чего-то боясь, словно советский боец мог встать, вытянул из-под руки Николая винтовку, открыл затвор – магазин был пуст. Обер-лейтенант смотрел на своих солдат снизу вверх, в глаза им смотрел и знал, что они видели, как ему было страшно. Русская автоматическая винтовка жгла ему руки, он схватил винтовку за ствол и начал хлестать прикладом об орудие – куда попало, куда попало, ещё, ещё, ещё - он колотил не переставая.
К позиции с просёлка, прямо по дымящему полю подъехал пропылённый, не убиваемый “адлер”. Полковник и офицеры штаба подошли к окопу. Не видя их, обер-лейтенант продолжал колотить винтовкой по орудию, а солдаты молча смотрели.
- Прекратите! – крикнул полковник. – Он был один?
- Их было двое, - не докладывая, не напрягая попы, просто отвечал обер-лейтенант.
- Там ещё окоп, - обер показал рукой в сторону чёрного круга.
- Обыщите деревню. Гоните всех сюда, - сухо отдал приказ полковник и пошёл вокруг стёртой в обычную яму позиции. Кажется, до последней степени возможного сжимая зубы, долго смотрел на горящие танки и раскиданные по склону тела своих мёртвых солдат. Полковник именно так называл их, - мои солдаты,- в смысле его ресурс. Потом он обернулся к яме и, не отрываясь, глядел в сизый дым, где среди снарядных гильз лежал Николай.
Симонов, вытянул по столу руки, смотрел Ковалевскому в глаза – образ товарища таял в табачном дыму.
- Слава, дальше я знаю – мне написали.
Перебив, наверно, всех собак, они согнали деревенских на поле к сгоревшей конюшне. Снимали всё на камеру: как люди выходили на большак, потом тянулись по просёлку. Глаза, я часто не могу спать от тех глаз из июля. Деревенских собрали на их поле, на пепле. Полковник, всё также сжимая зубы, рассматривал стариков, женщин, детишек.
- Вот эти люди родили того бойца? – спрашивал он себя и снова смотрел в яму.
Стрекотала камера, танкист снимал свою хронику.
- Кто говорит на немецком языке? – набрав в грудь воздух, проорал полковник, и этот крик прозвучал для деревенских, как лай свирепого пса. Они ещё долго будут называть их язык лаем.
Люди стояли молча, а полковник вдруг расслабил свои сжатые губы и невольно открыл рот. Он смотрел на толпу, поражённый их глазами – в тех глазах был не только страх, а ещё радость.
- Кто говорит на немецком языке? – ещё раз проорал полковник.
Перед толпой вышла женщина в серой жакетке.
- Я говорю по-немецки, - тихо сказала она почти без акцента.
- Переводите, - полковник поднял подбородок, чтобы начать говорить, но остановился - его раздражал стрёкот “Кодака”.
Он с нескрываемой ненавистью проорал:
- Перестаньте снимать!!!
Когда камера замолчала, и стало так тихо, что в ушах стоял звон, собрав себя, полковник начал говорить всем стоящим на том поле.
- Я хочу, чтобы меня слышали не только доблестные солдаты Великой Германии, но и жители этой земли. Мы, немцы, умеем ценить мужество. На этом поле мы встретили достойного нас противника. Солдаты, посмотрите на этого убитого артиллериста. Он выполнил свой воинский долг до конца. Учитесь у него. Только так, собрав всё наше мужество, мы можем победить. Если каждый из нас будет сражаться так, как этот воин, мы покорим Мир. Солдаты, сейчас мы выроем могилу нашему врагу и похороним его со всеми воинскими почестями.
Полковник снова посмотрел на командира мотомехгруппы:
- Командуйте.
Тот растерялся – приказывать своим танкистам рыть могилу тому, кто их только что убивал - это для него было, как зализать рану врагу, как признать поражение. Обер говорил, теряя своё место, назначение, самого себя, как заведённая на пружинке кукла на последнем витке той пружинки.
- Господин полковник, стоит ли столько почестей отдавать этому солдату? Ведь он славянин.
Сжимая руки за спиной до хруста пальцев, упираясь глазами в землю, явно унимая ярость, полковник чеканил слова:
- Обер-лейтенант, я готов забыть задержку у этой речки на 2 часа 30 минут, - полковник, всё также глядя в землю, проорал, - не переводить!!!
После паузы продолжил:
- Тут горят 9 наших танков, на которые затрачены силы и средства нации. Я готов понять и это. Мы построим новые машины. Но где мы возьмём 9 сгоревших экипажей?! Их готовили несколько лет. Они отдрочили каждое движение до автоматизма. Где?! Где мы возьмём новых солдат?! Вы не поняли, кого мы здесь встретили?
Немцы, лопатой отмерив длину, копали могилу. Рядом росла куча земли, солдаты менялись, и только скрежет лопат раздавался над полем – немецкие солдаты копали могилу советскому воину. Потом они положили Николая на его шинель и несли к могиле. Он, покачиваясь, плыл над землёй, и деревенские вытягивали шеи, чтобы рассмотреть. Дед стоял сгорбясь, постукивал палкой по носку сапога и смотрел за спины соседей, где за пепелищем конюшни по полю бежал огонь. Беленькая заливалась слезами и шептала, глядя на мать:
- Солдат, солдат…
Ольга увела её от края просёлка.
Чёрный дым от горящих танков тянулся к деревне, песок с просёлка стегал по ногам, сыпал в глаза, гнулись ивы и сизая, бесконечная пелена уже дотягивалась до прогретой июлем деревни и всей округи. Полковник подошёл к женщине в жакетке и протянул солдатский медальон Николая на суровой нитке.
- Вот, напишите на кресте, - сказал, повернулся на каблуках и, не дожидаясь офицеров штаба, важно сел в “адлер”. Те, серьёзные, переговариваясь друг с другом, поспешили за ним и уехали.
Деревенские видели, как обер-лейтенант вырвал медальон из рук переводившей и что-то сказал.
- Он сказал, чтобы мы собрали их убитых, - громко сказала переводившая, а сама не знала куда деть руки.
Белорусские женщины, старики, дети затаскивали убитых на самодельные волокуши, да просто на взятые из домов холстины впрягались и тянули тела к просёлку. Женские руки брали убитых за плечи, за ноги, переворачивали на спины и тянули через поле по пеплу. Лица убитых, упавшие белые руки, кровавые раны на прогоревших мундирах, пшеничные волосы раздувал ветер. Унтер складывал документы, фотокарточки, последние письма из карманов на лежащую перед ним плащ-палатку, иногда он сжимал рукой конверт и смотрел убитому в лицо. Вдоль просёлка немцы копали могилы и глядели в те ямы.
Танкист снова достал свою камеру, покрутил ручку механического завода, и послышался ровный стрёкот моторчика - он снимал не отрываясь, вдавив видоискатель в глаз. Тянулись черно-белые кадры. Пройдёт много лет, этот танкист будет сам смотреть в объектив камеры журналиста и вспоминать, как отец подарил ему этот замечательный “Kodak”, как мать обняла его на вокзале. Потом Смоленск, Вязьму, ледяную Тулу и бесконечную, разрывающую тело дорогу, по которой его увозили из России. Это не будет бахвальство ветерана, не будет и страха пережитого - это будет изломанная молодость и последняя высказанная попытка понять, оправдаться и что-то ещё, чему он не находил слов. Уже прощались с журналистом, и тут он скажет про тот июль, последнее, но наверно первое: - Не надо!
Симонов знал и другие интервью немецких ветеранов.
- “Я жалею только о том, что был на востоке. На западе тоже могло быть интересно.”
- На войне?
- “...и на войне тоже. Моё сознание не создавало для меня проблем. Оно всегда оставалось ясным. Я никогда не верил, что мы проиграем... Мы были расстроены, очень расстроены.”
Ольга с беленькой, через силу, с натугой втягивали молодого парня на волокушу, а он расползался по ржи, скрёб каблуками кованых сапог, как хватался последний раз за белый свет.
Первые крупные капли упали на землю, а потом разом стало темно, хлынул ливень, закипела вода на просёлке и потекла по склону.
- Ты ноги-то ему заведи, - с надсадой просила беленькую мать. И тут, или поскользнулась, или сил не осталось - она упала назад, на залитый пепел.
- Господи. Молоденький-то какой, – Ольга сидела на поле, прижимала руки к груди и тихо плакала, - нешто вы сюды прийшли? Дождь стекал по её лицу, собирался на подбородке и со слезами капал на подол. Потом, что-то сорвалось у неё - то, что накопила, стоя у большака, все эти страшные, безответные дни с того жуткого июньского утра. Заколотила она кулаками по луже, заорала в небо:
- Нешто вы сюды прийшли?! Госпадзе! Ня трэба гэта. Ня трэба!!!
Хлестал июльский ливень на мёртвых и живых, на могильную землю, на рожь и стекал мутными потоками в их речку Добрость. Ольга сидела у мёртвого врага и уже тихо плакала. На неё смотрели впрягшиеся в волокуши, а тут вставшие односельчане. Немцы, копавшие могилы, смотрели, как текла земля в ямы, как вздрагивали плечи женщины из чужого для них мира, а вокруг была сизая мгла и бесконечная, неведомая дорога тянулась за пеленой.
Солнце ещё не выкатилось над деревней, только сделало чуть светлее умытое вчерашним ливнем небо, да туман шевелился над землёй, как живой. Пахло смешавшимся с запахом лугов выгоревшим в железе бензином. Тычины обгоревших ив хоронились у речки, и поле раскинулось с ещё чадящими танками у большака, как в лазаретной вате. Мост через Добрость зиял пустотой, словно калитка с сорванной дверью, и раздавленный траками танков большак лежал в вони выхлопа. Немцы ушли, не тронув деревни, оставили её накрытой туманом.
Если бы колхозный пастух вдруг погнал стадо по просёлку, мимо конюшни, то он бы увидел в тумане регулярной формы погост, свежие холмики с берёзовыми крестами, на каждом прибитую фанерку с готической надписью и чужие каски. В стороне от того погоста, напротив головней сгоревшей конюшни, он бы увидел крест с залитой кровью пилоткой бойца РККА и красной звёздочкой с серпом и молотом. Тихий звон коровьих погремушек отпел бы убиенных, а пастух бы стоял, сняв шапку перед могилой старшего сержанта Красной армии Сиротинина Николая.
Местные жители сохранили могилу Коли, и когда в 44м Красная армия вернулась в край озёр и аистов, рассказали про бой в июле 1941го. Местная женщина обиходила могилу Николая и хранила для нас с вами.
Согнувшись чуть не к самой земле под рукой лейтенанта Гусева, Дед тащил его на себе, и тянулась в глазах старика бесконечная росистая трава. Лейтенант не стонал, он делал тяжёлые шаги в туман и всё время поднимал голову, пытаясь разглядеть, - что там впереди, далеко ли? Порой подгибались у него ноги, и он повисал на старике, а тот, покрывая его тихим матерком, тащил и тащил лейтенанта. Вода блеснула под клубами тумана. Сил не осталось, Гусев повис на плече деда, и они оба бухнулись в зелень осоки рядом с тропкой. Лежали, шумно дыша, глотали росу, потом дед сказал:
- Сож. Дошли командир.
Ноздри ловили запах реки - Гусев вдыхал его, как жизнь, и, надышавшись, на четвереньках пополз сам и всё смотрел вперёд на тихую речную гладь без берегов и края. Меж камышей он увидел плотик, точно такой, как в детстве, когда плавали с пацанами по Неве. Дед помог лейтенанту вползти на плот, а дальше руки трогали доски, щекой лейтенант прижался к тем доскам и так лежал, как будто уже был дома. Дед толкал – толкал и отпустил по течению плотик, потом долго стоял по пояс в воде. А Гусев уплывал сквозь туман, как в облаках куда-то, и смотрел в небо.
***
- Слава, у того командира разведки фамилия тоже была Гусев. Мне запомнился тот эпизод с пушкой в 41м, и там точно был Гусев. Я назвал его капитаном - звание не точно. Выходили и лейтенанты, и капитаны, и полковники, и генералы.
- Мы, Костя, сидели с ним перед окном на чердаке их городской библиотеки, часы стучали как трактор на весь чердак, стрелка бежала по кругу. Мы оба в бинокли смотрели, я всё запомнить хотел. Капитан смотрел в бинокль, радист ждал цифры. Вдруг Гусев, не отрываясь от бинокля, заговорил - гулко так голос его по чердаку разнёсся: - Пацаны, пацаны, пацаны...
Не понял я, говорил он тогда о подростках на баррикадах или про наших. Потом говорит: - Я, майор, всю войну мечтал с сыном за руку по Невскому пройтись, чтобы супруга рядом шла, чтобы зайти в чайную, съесть пирожного.
Смотрел я на него - седой, ночью – то не видно было, и глаза усталые, как пустота там..., в глазах пустота. Знаешь, что он тогда выдал? Вот что:
И невозможное возможно,
Дорога долгая легка,
Когда блеснёт в дали дорожной
Мгновенный взгляд из-под платка,
Когда звенит тоской острожной
Глухая песня ямщика!
И сразу заорал радисту на весь чердак:
- Передавай!
Сам вижу, через площадь перед библиотекой идёт старик в зимнем пальто с каким-то драным светлым мехом на воротнике. Он идёт, стучит палкой по булыжнику, ветер качает старика, а он, как слепой, куда-то ступает, не зная куда. Тут женщина та, которая на углу стояла, и девочка бегут к старику, берут за руки, женщина ещё воротник ему подняла, и повели они его через площадь к бомбоубежищу. Палка у старика стучала, нам слышно было.
- Погодь, - резко так, оборвал капитан радиста, сам смотрел, как они через площадь шли - мимо баррикады, мимо трамвая и танка. Медленно они шли, и женщина всё оборачивалась, на небо девчонка смотрела. У капитана ни одна жилка на лице не дрогнула, только когда женщина начала стучать в дверь бомбоубежища, чтобы открыли, он шептал: - Открывай!
И только дверь отворилась, капитан крикнул, снова на весь чердак: - Передавай!
Ты, Костя, знаешь, как работали наши дальнобойные, да в конце-то самом. А тут я сам увидал, как там, под снарядами быть. Заставили мы их по стёклам ходить.
Симонов, всё-таки, нашёл свою трубку и табак в нижнем ящике стола и, когда Ковалевский рассказывал, яростно набивал табак в трубку, потом чиркнул спичку, быстро раскурил и блаженно втянул аромат.
- Слав, ты не узнавал после войны о том капитане Гусеве? – выпустив струю дыма, спросил Ковалевского.
- Я говорил тебе. Он остался живым. Демобилизовался в 46м. Знаю, что жил в Белоруссии.
Два фронтовых корреспондента, прошедшие всю войну, молча сидели у письменного стола. Симонов протянул руку к руке товарища, хотел пожать.
- Жил?
- Кость, ты же знаешь, окопники долго не жили. Он ушёл в 51м.
- Семья? Кто-то остался у него?
- Дочь.
Симонов искал руку своего товарища. Дым стоял над столом, дым закрывал стеллажи с книгами и серый, августовский вечер за окном махал желтевшими ветками клёнов.
***
На полу, навалясь на крашеные стены, сидели люди - молодые, в куртках, в футболках, в джинсах, у некоторых из них были разбиты губы, чернели синяки под глазами. Было тихо, изредка под высоким потолком гулко раздавались голоса, в зале стоял мерный шелест разговоров - соседи делились впечатлениями прошедшего дня. Иван сидел, вытянув ноги в проход и, сверкая подбитым глазом, смотрел в потолок к мигавшим люминесцентным лампам. Когда кто-то проходил к баку с водой, он подтягивал коленки к груди. Рядом бубнили соседи. Белобрысый парень в свитере, с короткой бородкой и выбритыми усами был в центре разговора. Он говорил свистящим шёпотом, его серые глаза готовы были выкатиться на пол, и он стучал сжатым кулаком по коленке.
- Нам необходимо обратить внимание международных организаций МВФ, МАГАТЭ, ООН, ВОЗ... да хоть чёрта, чтобы никто не сотрудничал ни в чём с этой властью. Достучаться до глав держав, монархий, шейхов. Никаких кредитов, никакой торговли. Пусть сдохнут, - парень помолчал, видимо вспоминая что-то и повторил:
- Сдохнут. Пусть сдохнут.
- Наконец-то протест креативный. Что-то получается, - послышался шёпот второго.
- Какая разница, креативный этот протест или нет...? Чему тут радоваться? Сходить креативно, чтобы дубинкой по голове получить. Мы прошляпили. Надо было вовремя “лукавого” валить, - включился в разговор третий.
Иван не знал говоривших. Он щупал свой подбитый глаз, смотрел в потолок и всё искал, искал свои слова, свой вопрос – не шли его слова в разговор соседей.
- Да, да, да, - ударяя кулаком по коленке, рубил первый, - смотреть не могу на этот флаг.
- Комуняцкий был бы лучше? – ехидно-тонким голоском пропел ещё один сосед.
- Комуняк нет, слава богу. Слышать не могу этих... совкодрочеров. По улицам ходить не могу. Валить надо из этой страны, - уже сквозь зубы выдавливал слова снова первый – тот, кто был с короткой бородкой и выбритыми усами.
Открылась дверь, в зал зашёл милиционер и объявил:
- Гусев, на выход.
Иван неторопливо подтянул коленки к груди, встал, и, перешагивая через вытянутые ноги, таких же, как он, сидельцев, направился к двери, и вслед снова прогудел голос уже как решение:
- Валить надо.
Когда, в сопровождении милиционера, Иван шёл по коридору, он всё искал свой вопрос, он даже не думал о том, куда его ведут, он об этом спросил себя, только когда милиционер остановил его перед белой филёнчатой дверью. Но тогда уже совершенно определённо Иван поставил говоривших в зале соседей на другую сторону.
В кабинете у стены стоял стол. За столом сидел человек в штатском и, не подняв головы на Ивана, продолжал стучать по клавиатуре. Иван приметил пустую, казённую столешницу с монитором слева и стопкой картонных папок справа. Он ещё подумал, - почему в кабинетах всегда что-то дописывают?
- Садитесь, - сказал штатский, не отрывая глаз от монитора.
Иван сел и стал рассматривать хозяина кабинета, - молодой, ему, наверно, лет как мне. Бюрократ.
Штатский взял форму пропуска и, наконец, посмотрел на Ивана.
- Гусев Иван Николаевич?
- Да, - Иван ответил и уловил едва заметную иронию в глазах парня в штатском, - это он на мой фингал ухмыляется.
Штатский взял ручку и легко, как на приговоре, сделал подпись: - Свободен.
По столешнице проскользил пропуск в руки Ивана.
- У меня забрали камеру, - взяв пропуск, спросил Иван.
- Вернут на выходе, - всё также с усмешкой, глядя в глаза Ивану, закончил встречу штатский.
Иван встал, но тут вдруг глаза у парня стали убеждёнными, жёсткими и он стал говорить также твёрдо:
- Вот такие, как ты, в присядку исплясались, всё ракурс ловите, всё из бабы Муссолини делаете. Иди.
Иван обратил внимание на то, что штатский назвал его - ты, и уже не мог остановиться:
- Офицер, не знаю твоего звания. Скажи, что такое Родина?
Они смотрели друг на друга, долго смотрели, как будто определяли – свой – чужой.
Конец.
ИЮЛЬ
© Copyright: Владислав Черемных, 2026
Свидетельство о публикации №226050101721
Свидетельство о публикации №226050101721
Рецензии